Глава 2. Люди и их страх

- Только прошу, Кайли, не останавливайся! Рассказывай! Дорогая племянница, я должна знать всё, что происходило в твоей жизни до того, как мы нашли тебя! – розовощёкая, с вечно улыбчивым выражением лица, которое не стереть даже самой черной скорбью, приговаривала Элис – моя родная тётка. Она сидела напротив, наклонив корпус чуть вперёд, чтобы лучше меня видеть и не пропустить ни единого слова. Мой подбородок дрожал, горло сводила тревога, каждый миг мне казалось, что стул подо мной растворится, а я улечу прямиком в забвенье. Голос то подскакивал, переходя на нервный визг, то съезжал в пугающий хрип. - Мне тяжело говорить. – проронила я, хватаясь губами за воздух. – Вы, тётя, второй живой человек, которого я видела с пяти лет. - Второй? А кто же был первый? – искренне удивилась тётушка. - Работник морга. – В моем голосе слышалась сталь. – Когда пришел забрать тело. - Она страдала? - Мать несколько лет тяжело болела, но психическое расстройство сгладило её болезнь. Она не понимала, что с ней происходит, она думала, что это заговор против меня. Я нашла её в саду. После утреннего похода за водой. Я и не надеялась, что она протянет так много. Сразу после этого соседи помогли разыскать вас, тётя Элис. Она никогда не рассказывала, что у нее есть сестра, а у меня родная тётя! - Мы с твоей матерью давно не поддерживали отношения. Особенно, после того, как она вышла замуж. Наша семья не поддерживала идею участия Великобритании во Второй Мировой Войне, а ваш отец положил жизнь на поле боя. Но, если бы я только знала, что у Луизы есть дочь, ты бы ни за что не пережила этого кошмара! Столько лет пробыть в изоляции, да ещё и с матерью шизофреником! Моя ж ты девочка! Тётушка вскочила с кресла и обхватила меня своими пухлыми, розовыми руками, прижала моё лицо, полное золотых веснушек, к своей груди. Я никогда не чувствовала такого тепла. Моя жизнь всегда сопровождалась только холодом и темнотой, тепло было мне чуждо. Но в гостиной тётушки было так тепло и светло, что этот свет буквально ослеплял меня. Я была готова вечно стоять в этой комнате, только снова не погружаться в небытие! Но, к большому разочарованию, мне пришлось покинуть дом тёти, так как моё существование там оказалось невозможно. Я сразу и не поняла, что начало происходить. Когда в наш с матерью дом, уже после её смерти, стали стягиваться люди, я почувствовала резкое недомогание. Горло сдавливая колючая проволока, от соприкосновения взглядов меня бросало в холодный пот. Я не выносила такого большого количества людей. Когда в дом приехали тётушка Элис и её муж, я валялась на сыром полу и билась в конвульсиях. Жилы на шее раздувались, я во все стороны плевалась слюной, лопались капилляры глаз. В ужасе супруги стояли надо мной и наблюдали, как меня изнутри пожирает страх к ним же. Это был мой первый невротический приступ. Восемнадцатилетняя изоляция не могла пройти бесследно. Меня пугало в людях всё: их бегающий взгляд, движение тела, размахивание руками и чересчур громкое дыхание и пыхтение некоторых. Я вглядывалась в их лица и не могла понять, это один и тот же человек, только раздвоенный, или совершенно разные люди. Тётя, как человек наивысшей проницательности, сразу показала меня знакомому психиатру. Всё это длилось недолго, буквально через пару дней я уже была в доме тёти, но мне казалось, что мимо проносятся десятилетия. Я сама себя боялась, закрывала глаза, как только мимо проходил человек. Я не могла находиться в обществе больше, чем одного человека, как я всю жизнь и прожила вдвоём с матерью. Мне сразу поставили диагноз социальная фобия, выражающаяся через желание одиночества и истерические приступы. Тётя была в панике. Я слишком неожиданно свалилась на её голову, да еще и психически больная! Квартира тётушки Элис располагалась в самом центре Лондона. Помещение было просторное, ухоженное, с большим разнообразием растений и картин. Было видно, как хозяева вкладывают всю душу в создание домашнего уюта, как они сами излучают это тепло, оседающее на стенах квартиры. Семья тёти была зажиточной. Они держали довольно большую антикварную лавку, приносящую неплохой доход. Вот она – моя новая семья! Думала до того, как осознала, сколько на самом деле человек будет делить со мной быт. Их было пятеро – Элис, её супруг и трое детей. Тётушка со скорбью и отчаянием также понимала, что в её квартире я не задержусь надолго. Необходимо искать более подходящий для меня вариант – что-то уединённое, замкнутое, не приносящие боли. У меня такое ощущение, что я никогда не расплачусь с тётей. Её сопереживание и желание мне помочь превосходили все рамки приличия. Мне становилось катастрофически стыдно. Элис знает меня меньше недели, а уже готова отдать последние деньги, дабы оплатить мне жильё и купить одежду. Я как-то не уточнила, купила ли она эту квартиру, либо сняла. Лучше, конечно, сняла. Если тётушка купила для меня это жилище, мне будет проще расстаться с жизнью, чем с деньгами практически чужого человека. Сама не понимаю, откуда во мне столько испепеляющего стеснения. Скорее всего, это тоже проявление страха. Страха начинающейся с чистого листа жизни. Я никогда в своей жизни не видела такой большой и мягкой кровати, не ощущала настолько приятных тканей, обволакивающих тело. Тётушка специально не стала искать мне огромную квартиру, в которой можно потеряться по пути из спальни в гостиную. Квартира была миниатюрная и уединённая, в ней хотелось оставаться. Я сразу прилипла к окну. Оно было совсем не таким, как всю мою жизнь до этого. Окно из детства напоминало лазейку из подземелья, маленькое окошко в погребе. В новой же квартире овальное окно служило яркой деталью интерьера квартиры. В квартире я чувствовала себя защищённо и спокойно. На данный момент жизни у меня не было ни единой мысли, как я буду жить дальше. Мне необходимо заново учиться. Но на этот раз не философии и истории, а умению вставать по утрам, готовить еду, стирать бельё и принимать ванну, вдыхать и выдыхать воздух, улыбаться и грустить – быть человеком, хотя бы постараться! - Ты можешь ни о чем не волноваться! – хлопотала тётя Элис, вырисовывая окружности вокруг меня, пока я рассматривала каждый уголок квартиры. – Мы не бросим тебя, ты ни в чём не будешь нуждаться! Когда-то я уже отвернулась от сестры, от племянницы точно не отвернусь! В нашем с матерью доме пахло затхлостью, веяло старостью и смертью. В этой квартире пахло чистым бельём, свежевыкрашенными стенами и комнатными цветами. Мне было так легко дышать, что, казалось, лёгкие не выдержат такого количества кислорода. Перебирая своими ножками, я металась по квартире, смущённо натягивая улыбку на каждую фразу тётушки. Было одновременно спокойно и тревожно. Спокойно от созерцания чудесного жилища и лица родного человека, тревожно от осознания собственной ничтожности и неполноценности. - Тебе нужен отдых! – продолжала тётушка. – Мы поможем тебе справиться с этим подавленным состоянием и вылечим твой недуг! От последних слов Элис мне стало как-то не по себе. Разве меня можно вылечить? Я что, чем-то больна и мне необходимо лечение? Ничего же страшного не случиться, если я годок, другой проживу одна? И лечить никого не надо! Я ни разу не была на могиле матери. Место, где она похоронена, располагается в часе езды на поезде. Такого стресса я не выдержу. Несмотря на то, что мать является виновником моего расстройства, я не испытываю к ней ненависти за загубленную жизнь. Больной больного не судит. Луиза не осознавала, что творила. Она свято верила, что, заперев меня в доме, мою душу будет ждать спасение. Её действия можно понять и оправдать. Тем более, что плохого в одиночестве? Ты не от кого не зависишь, тебе не требуется оценка со стороны окружающих, чужие проблемы не заботят, чужие слова не ранят. Я читала многих мыслителей, у всех были разные взгляды на человеческую натуру, многие писали, чтобы стать полноценным членом социума, необходимо нести пользу в мир, взаимодействовать с субъектами общественной жизни. Но как это сделать мне, если я панически страшусь людей? Как мне познать мир и себя, если я живу в собственном мирке. Материнский дом сменился лондонской квартирой, заточение сменилось добровольным одиночеством, но тюрьма внутри меня так и осталась тюрьмой, в ней лишь поменяли цвет стен. Несколько дней подряд я пластом пролежала на кровати. Чересчур мягкая пастель стесняла мои движения, мне было страшно провалиться сквозь матрас, как сквозь вату или рыхлый снег. Я изредка вставала с кровати и, поглаживая очень приятные на ощупь стены, ходила по квартире из стороны в сторону. Я могла часами смотреть в окно на проспект, по которому носились автомобили. Неподалёку слышались звуки рельсов, в паре кварталов от моего жилья располагалась железная дорога. Просыпалась я рано, раньше, чем встаёт солнце. Психологи, которых я читала, заключили, что раньше всего встают люди пожилого возраста. Они, осознавая конечность жизни, не хотят тратить её драгоценные минуты на спячку, поэтому стараются начать жить этот день раньше. Не знаю, с какой целью мой мозг посылал мне сигнал пробуждаться, ведь в моём распорядке дня нет планов и дел. Я либо лежу на кровати, чувствуя, как медленно затекают руки и ноги, либо сижу у окна, наблюдая, как в кино, за чужой жизнью чужих людей. У моего существования не было цели. Я просто была! Зачем? Почему? Ради чего? Это останется на век без ответа.