Глава 21. Куда ведёт железная дорога?

Я готова отдать всё, что у меня есть, лишь бы раз, хотя бы один раз повидаться с мамой! Психологи говорят, что человека можно назвать полностью сепарированным и эмансипированным от родителей только тогда, когда детские травмы перестают кровоточить, обиды бесследно стираются, и человек способен с холодной здравой головой вспомнить моменты из прошлого. Если же раны продолжат ныть – сепарация не случилась. До 18 лет, до момента знакомства с тётей Элис и доктором Джорданом Эшлером, мать была центром моей вселенной. Я была в заточении в собственном доме и ежедневно видела лишь лицо матери, унылое, грустное выражение лица. Мне так хотелось, чтобы она чаще улыбалась, брала меня за руку, играла со мной. Сейчас я понимаю, что счастливо жить и воспитывать дочь Луизе Рейн мешала тяжёлая душевная болезнь, побороть которую она не была способна. Если бы тётушка Элис узнала о моём существовании задолго до смерти Луизы, вся моя жизнь сложилась бы иначе, и в ней, скорее всего, не нашлось бы место мистеру Эшлеру. Судьба не свела нити наших судеб. Так что, всё сложилось, как и должно было сложится. Я выросла, осознала и приняла своё прошлое, ведь оно – часть моей сути. Похоже, мне, как ни странно, удалась эта самая сепарация от родителя. … 26 июня 1957 года Дневник мыслей: “Как много хочется сказать! Как много я хочу написать, но не знаю, с чего начать. Какая же я безрассудная, раз решила поцеловать его первая. Да! Я сделала это. Может, мне приснилось? Но нет! Я до сих пор помню его губы на ощупь и вкус, я ни с чем не спутаю фейерверк от этих эмоций. А потом, его признание в письме! И слова тёти, боже. Как мне вынести столько груза, свалившегося на меня? До конца я не уверена в собственных действиях, но хочу попробовать. Мне кажется, я была на пути к этому уже тогда, на том сеансе, когда мысленно вела диалог с мамой. Вот и сейчас мне нужен её совет. Я хочу повидаться с ней, с родным домом, с местом, в котором я стала собой. Я хочу съездить туда, к ней на могилку. Она похоронена на заднем дворике нашего дома. Помню, ещё при жизни, мать часто трердила мне, что хочет лежать именно там, где прошли годы её существования, а не на каком-то чужом и далёком кладбище. И я хорошо её понимаю. Сейчас собиру кое-какие вещи и поеду. Дорога туда не близкая, поеду на поезде. Внутри всё замирает лишь от мысли, что я снова увижу комнату, в которой росла, улицу, на которую мне запрещали выходить, и белоснежный памятник над могилкой человека, единственного самого близкого человека, что у меня когда-то был!” … Меня захлёстывали эмоции и воспоминания, щёки и уши неимоверно горели, точно моё лицо наклонили прямо к пылающему костру. Я боюсь. До сих пор боюсь видеть этот дом. Но мне нужно это сделать. Лишь встретившись лицом к лицу с прошлым, получится окончательно распрощаться с ним. На сборы мне хватило около часа. В авоську я уложила ключи, несколько купюр и дневник мыслей. Пора отправляться в путь домой! Мокрые рельсы, старый прокуренный вагон, стёкла, к которым настолько приросла пыль, что им уже никогда не освободиться от её объятий. Эта сила, несущая твоё тело куда-то вдаль, это чувство полёта и безмятежности! Я впервые ехала на поезде. Вроде бы, просто железо. Ничего особенного. Но сколько же магии в простой поездке в вагоне поезда. Скрежет метала из отталкивающего звука превращается в волшебную симфонию, возрождающую внутри тебя неописуемые трепетные чувства. Железо точно поёт свою диковинную песню, повторяя из раза в раз одни и те же ноты, так монотонно, протяжно, словно нашёптывая что-то таинственное и непостижимое разуму. Я летала над рекой по мосту, проносилась над серебристой гладью воды, отражающей проплывающие дождевые облака. Эта груда железа несла меня далеко за пределы Лондона, в наш родной пригород. Мимо меня проносились дома и сады, пустоши и поселения, один мост, второй мост, еле различимые лица людей. Меня было не оторвать от запылённых окон. Каждый новый пейзаж пробирал до дрожи, не давал покоя сердцу. Мир! Какой же он огромный, величественный и притягательный! Как только подобная ужасная мысль об отречении от этого чарующего мира могла зародиться в моей голове? Как я дала такую слабость? Если мне дали жизнь, значит я должа увидеть все её прелести, прочувствавать свободу и величие мира каждой клеточкой тела и, умерев однажды, с гордостью промолвить: “Да, я видела мир, я была свободна, я была настоящим и полноценным человеком! Меня окружали такие же открытые и добрые люди, делились со мной светом и теплом. И я не боюсь покидать этот мир, ведь всё, что я могла ему дать, а он мне, уже случилось, и мне не о чем жалеть!” Навстречу новым горизонтам рвался состав, украшая и до того прекрасную картину паром, окутывающим весь поезд. Душа трепетала. Я чувствовала, что всё ближе и ближе к дому. Прибыв на конечеую станцию, я покинула вагон и напрвилась прямиком на северо-восток. Ноги сами вели меня, точно на подсознании. Перед глазами проносились неясные полуразмытые воспоминания, словно вглядываешься в затёртую до дыр фотографию, стараешься узнать лица и места, но видешь лишь мутные силуэты и разводы, додумывая детали в голове. Я доверяла себе и своему подсознанию, находилась в полной гармонии с собой. То самое место я узнала сразу. Ни на секунду не засомневалась, туда ли я направляюсь. Всё тот же, дышащий усталостью, ветхий забытый дом. Двор стал намного зеленее, чем был раньше. Грядки заросли сорняками, дорожки между домом и садом стали совершенно бесхозными, и тоже поросли густым ковром из трав. На травинках висели прозрачные капли дождя, в воздух устремлялись душистые ароматы свежести и летних полевых цветов. Под старой извилистой грушей из сырой земли выростал аккуратный сероватый камень, на котором мелкими буковками было выбито “Луиза Рейн” и годы её жизни. Я устремила свой взгляд на могилу. Дождь вновь начал изливаться с небес, скатываясь каплями по моим щекам. Пришлось открыть зонтик. Как хорошо, что в последний миг перед уходом из дома я взяла его с собой. На душе было так светло и спокойно, как будто самая страшная гроза отсупила, небо прояснилось и показались яркие звёздочки. Странно… Наверное, я должна сильно плакать, осознавая, что матери больше никогда со мной не будет, но слёз так и не случилось. Лицо не дрогнуло. Мне не хотелось плакать, кричать и впадать в отчаяние. Я научилась усмирять в себе подобные проявления. Мне было важнее просто побывать здесь, окончательно распрощаться с тяготящим прошлым. - Я приехала, мама! – мой голос звучал тихо и робко. Настолько тихо, что даже капли били по зонту с более громким отстукивающим звуком. – Я знаю, ты меня звала. Говорят, мёртвые общаются с живыми через сны. Я верю в это. Вот я и здесь. Знаешь, мама, мне больше не хочется плакать. Моя душа наконец-то легка и свободна. Ты говорила, что, выйдя из своих стен, я лишь пострадаю, но мне пришлось тебя не послушать. Как же я рада, что всё-таки сделала это! Вышла за границы своего сознания, дальше, чем могу показать рукой. Я вижу небо над своей головой, я слышу музыку из сотен человеческих голосов, я ощущаю себя живой. И самое грустное здесь то, что, к сожалению, я не смогу разделить эту радость жизни с тобой, но я постараюсь прожить эту жизнь за нас обеих. Ты мало видела счастья и спокойствия, мало улыбалась и избегала людей, желая сделать меня подобием себя. Ты не успела вдохнуть эту жизнь по-настоящему, но я сделаю это за тебя. Я – твоё продолжение, твоя кровь и плоть. Обещаю, я не подведу тебя и буду счастлива! И всё-таки, душа не смогла больше терпеть. Мои слова прервал комок слёз, копившийся где-то в самой глубине моей сущности. Не хотелось омрачать визит к маме очередными слезами. Ндеюсь, она поймёт и простит мне этот порыв. Возможно, я сошла с ума и начала слышать голоса умерших, или просто ветер причудливо играл с листьями старой груши, но в ту же секунду я как-будто услышала неразборчивый и сбивчивый голос. Странная смесь слов и музыки, уносящий куда-то в глубины подсознания. Мама, сквозь дождь и ветер, сквозь боль и печаль, сквозь жизнь и смерть, протянула мне свою руку. Мы попрощались навсегда. Я вспомнила про Джордана. До сих пор не призналась ему в своих чувствах, и меня это невероятно тревожило. Насколько же во мне нет стержня и смелости, раз я не могу сказать любимому человеку, что так сильно им дорожу! Не медля ни минуты, присев рядышком с памятником на колени, я выдернула чистый лист из дневника мыслей и принялась делать новую, самую важную в моей жизни запись: “Мистер Эшлер! Нет! Джордан! Теперь я пишу тебе, и мне нужно сказать что-то очень важное! …”