Глава 6. Песня океана

Брок лежал на кровати на постоялом дворе, гладил мурчащего Багира, слушал урчание Альпины и Джагера, пыхтение собак и понимал, что, несмотря на сложность путешествия с животными по Дороге, он не мог поступить иначе и оставить живность в их мире. Во-первых, его б удавили все волчата разом, а во-вторых, он просто не смог бы предать Багира. Краем глаза он смотрел, как Уолтер и Тони чешут своих собак, а Генри практически не было видно за его мастифом. Крейг балдел от мурчания Альпины, а Джагер, закогтив руку Виктора, мурчал что-то успокаивающее. Утром, после горячего завтрака, они тщательно собрались. Упаковали чистые выстиранные вещи, слабо пахнущие хвоей. Набрали воду, пополнили припасы — тут предлагали взять с собой печёное мясо в пергаментной бумаге, лепёшки, сухари с изюмом, орехи, сухофрукты. Брок вдруг встрепенулся и подошёл к какому-то мужчине, переступившему порог общего зала. Они побеседовали минут десять. Брок хмурился всё больше. Наконец они пожали руки и разошлись — мужчина наверх, а Брок к своим. Для них как раз накрыли завтрак в том же зале. — Я поговорил с одном дорожником, — сказал Брок к концу трапезы. — Разведал маршруты. На этом Перекрёстке шесть миров. Один мир мёртв много веков, да и Перекрёсток там в месяце пути. Из оставшихся пяти в один лучше не соваться — там сейчас тотальная война всех со всеми. Ещё один — мир не-людей. Идти туда, как он сказал, нам не следует. — Почему? — задал вопрос Филипп. — Вряд ли тебе понравится в мире, где живут наги — наполовину люди, наполовину змеи, вдобавок ядовитые, рассматривающие всех, кто не партнёр, как добычу. Итого — три мира. От описанной картины все посмурнели. — А в чём там разница? — поинтересовался Таузиг. — Один — мир двух солнц, пустынный, но с мощным Перекрёстком. — Не, — обрубил Роллинз. — Не. Пустыня — мне по уши Ирака. Другие что? Остальной отряд поддержал Роллинза согласным гудением. Брок хмыкнул: — Из двух других один мир водный — куча островов и островков, соединённых мостками и мостами. Но сильный Перекрёсток. На пять миров. Другой — м-м-м… — Он замялся в попытках сформулировать, потом плюнул. — Почти Земля. Примерно начало двадцатого века. Три активных Перекрёстка. Один в Вашингтоне, ещё один в окрестностях Рима и третий в районе Сантьяго-де-Чили. О Дороге там знают. Что хотите? — Земля? Нафиг. — Роллинз покачал головой. — Что там ещё? Я на Землю не хочу. Просто — не хочу. Как и в пустыню. Хватило за глаза месяца в Ираке. Пусть даже там этот твой Перекрёсток роскошный, извини — Ирака за глаза и уши. — Тудыть её, — согласилась Мэй. — Я тоже не хочу. Я после Ирака песок видеть не могла! Отпуск где угодно, но подальше от песка. — Поддерживаем, — присоединились остальные. — Водный. — Хорошо. — Брок такой выбор устраивал: ребята хоть и были натренированы, но на миссии и обратно их доставляли джетом, так что долгий пеший переход не выдержат, да и вещей у них много. Лучше и дальше на колёсах. К тому же — кошки. Один его Багир при последнем контрольном взвешивании у ветеринара потянул на сорок фунтов! Вдобавок хоть Брок и мог чуять времена года в мире, куда ещё не шагнул, тёплой одежды у них не было. Не дай Богиня попасть в метель и морозы — было у него такое, вовремя смылся, не успев околеть или улететь в кювет на обледенелой трассе. — Значит водный. Как сказал дорожник, машины там до Перекрёстка дойдут. По одной на мост, но дойдут. Так что собираемся. Повезло, что тут можно купить топливо. Сдачи с того камешка нам хватит. Страйк лениво собрался. Горячий душ, баня, чистая одежда — за время их короткого пути из мира в мир они устали. Но прекрасно понимали, что баня и душ — это не каждый день, и им банально тут повезло, что здесь есть вот такой дом-у-дороги. Заправив машины и заполнив канистры, отряд решил: ну как же без сувениров-то? Благо при постоялом дворе было что-то вроде магазинчика. Мэй вцепилась в роскошный шёлковый палантин цвета осенних лесов Висконсина, Роллинз — в кружку из некрашеной зелёной глазурованной глины, собачники накупили совершенно им не нужные ошейники и поводки из узорчатой выделанной кожи. Да и остальные прихватили всякого из мелочи. — Брок, а сколько таких домов вообще? — поинтересовался Алан. — Много. Действительно много. Преимущественно гостиницы, постоялые дворы, таверны. Иногда — жилище, где можно провести сколько-то дней, получить медицинскую помощь. Странники по дороге обычно платят чем могут. Дорога отвечает тем, кто держит дома-у-дороги, удачей. Двинули. Пора. На Перекрёстке Брок заматерился в голос — миры словно наслаивались друг на друга, отбрасывали тени и казалось, он никогда не сможет разобраться, куда ехать. Потратив полчаса, ругаясь на всех известных языках, Брок наконец уловил направление. — Тони! Ты — чётко за мной. — Есть. Шаг… И навалилась многократно превышающая земную тяжесть… Шаг… И мир смазало… Шаг… И вместо оранжево-зелёного неба полыхнуло вечерней синевой. Окрестности Перекрёстка заливали лучи закатного, привычно-жёлтого солнца. Но мир был иной: с холма, на который они выехали, открывался ошеломляющий вид: множество крупных и мелких островов и островков, одиноких скал. И все их соединяли мосты, мостики и пешеходные мосточки. — Едем осторожно, не быстрее двадцати миль и с большим интервалом. Нам туда. — Брок указал на большой, но расположенный несколько наособицу остров, к которому от соседнего был перекинут прочный каменный мост. — Там водопад с пресной водой. В сторону деревьев с такими белыми восковыми грушами даже не дышите — это единственное здесь ядовитое растение. Что-то типа манцинеллы на Земле. Этот мир пах для них свободой, как бы странно это не звучало. Почему-то детством. Домашним уютом. Надеждой. Цветами. Звёздами. Он дарил надежду. Они дошли до острова почти в темноте — здешнее солнце не плавно катилось, а практически падало за горизонт. Никакие спецэффекты не могли сравниться с закатными видами этого мира: вода начала светиться голубым, фиолетовым, алым и золотым, пена на гребнях невысоких волн сияла изумрудным в невероятном контрасте с аметистовым цветом моря. В глубоком чёрном бархатном небе сияли миады звёзд и три ослепительно-золотые луны. Когда они вскарабкались в зенит, из глубин начали подниматься громады китов, в сравнении с которыми самые огромные земные кашалоты показались бы мелкими дельфинами — огромные левиафаны в двести, триста, пятьсот футов длиной выбрасывали высоченные сияющие струи. Золото, изумруд, пурпур, кармин… Радуги в дыхании огромных зверей сияли совершенно невиданными на Земле цветами и оттенками, создавая ни на что не похожие переливы. Отряд полным составом высыпал из машин на берег, любуясь нереальным зрелищем. Даже вечный циник и скептик Брок Рамлоу — и тот смотрел на представление огромными глазами. А ещё киты пели... И это пение заставило людей замереть в немом восхищении. Мучительно хотелось плакать, выплескивая боль, отчаяние, напряжение, страх. От этой нереальной музыки они сами не заметили, как один за другим опустились на колени, смывая внезапными слезами всё, что было тёмного и мерзкого в душе, оплакивая самих себя… И сами не осознали, как стали чуть лучше. Чуть светлее. Чуть добрее и человечнее. Следом за китами из воды в ночное небо взлетели исполинские многоцветные искрящиеся скаты, присоединившие свою переливчатую песню к басовитому китовому хору. От этой новой музыки, которая влилась в пение первых гигантов, с людей словно содрали старую мерзкую кожу, будто шкуркой сняв с них всё, что принесла им работа на ЩИТ и Гидру, счистили раз и навсегда, оставив их чистыми и пустыми, готовыми наполниться чем-то новым, неизвестным, светлым и тёплым. Сколько они простояли на коленях, слушая музыку, они не знали. Гиганты ушли в глубины океана, когда небо на востоке начало медленно светлеть. Лишь когда стихли последние звуки невероятного хора, люди пришли в себя. — Это… — Мэй почти не могла говорить: горло драло, глаза жгло и пекло, как после долгих рыданий. — Это… Я… — Словно содрали старую шкуру. А новая ещё не наросла, — еле слышно произнёс Филипп. — Я не знаю, что это было. — Нам словно души вычистило, — тихо-тихо сказал Роллинз.