Глава 25. «Я сама к Вам приду».

      Церковь святой Анны, выбранная им, оказалась не более чем каменной скорлупой, затерянной на окраине Дрездена. Не готический собор, не барочная услада для глаз — а простая, почти убогая коробка из потемневшего песчаника, чьи витражи давно утратили былую яркость, превратившись в мутные, серо-лиловые пятна. Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь трепетным пламенем нескольких восковых свечей у алтаря. Воздух был густ и холоден, пахло сырым камнем, ладаном с примесью дешевой мирры и вековой пылью, осевшей на грубых, некрашеных скамьях. Именно такая обстановка, лишенная всякой торжественности, соответствовала его желанию — свести ритуал к чистой, почти аскетичной формальности, где нет места чужим взглядам и лишь они, служитель и Бог, в существование которого он, впрочем, не верил, но чей авторитет сейчас был необходим для скрепления акта. Штрекер настаивал на полном уединении, отвергнув ее робкое предложение позвать фрау Бодлер. Мысль о присутствии матери, о ее возможных слезах — этих слезах сентиментального одобрения или, что хуже, печали, — казалась ему невыносимым вторжением, способным осквернить его решительное, корыстное торжество.       Он подготовил приданое. Не потому, что этого требовала условность, а потому, что сама мысль, будто кто-то, кроме него, мог бы обеспечить ее хоть чем-то, вызывала в нем приступ темного, сладостного удовлетворения. Он был ее единственным источником света, тепла, материи. И предложил многое: плотный шелк для платьев с еще довоенных складов, акварели дрезденских мастеров с видами Эльбы, тяжелое столовое серебро, от которого она отшатнулась. «Я не желаю ничего, — сказала она тогда, глядя на него так прямо, что у него внутри все оборвалось. — Только Вас. И чтобы мы никогда не расставались». Это признание, лишенное всякой алчности, всякого расчета, тронуло его так, как не могло бы тронуть никакое сокровище. Никто в его жизни — ни одна душа — не смотрела на него с такой безоговорочной, животрепещущей преданностью.       И вот Елена появилась в дверях церкви. Штрекер стоял у алтаря, и у него перехватило дыхание. Платье ее было простым, из добротной шерстяной ткани цвета слоновой кости, без украшений, с высоким воротником и длинными рукавами. Поверх — легкая джульеттка из светлого крепа, напоминавшая об ее положении княжны, однако в этом контексте казавшаяся скорее поэтическим акцентом. В руках она сжимала маленький, скромный букет. Не пышную оранжерейную нелепицу, а несколько веточек зимнего морозника с их поникшими, бледно-зелеными чашечками, перевитых темным, глянцевым плющом — единственными цветами, которые ноябрь мог предложить. Она шла к нему по короткому нефу, и ее шаги были неслышны на каменных плитах. Весь мир для Штрекера сузился до этого силуэта, движущегося в сумраке. Он видел, как ее губы, лишенные краски, слегка подрагивают, как пальцы в белых нитяных перчатках судорожно сжимают стебли.       Пастор, тощий, седой человек в потертой сутане, с лицом, выражавшим не столько благочестие, сколько хроническое несварение, начал бормотать положенные слова. Его голос, сухой и монотонный, висел в холодном воздухе, как надоедливое жужжание мухи. Штрекер не слышал ни единого слога. Его сознание оказалось полностью поглощено ею. Он видел, как она, слушая обеты, подняла на него глаза, и в их глубине, помимо волнения, читалась та самая, выстраданная твердость.       Не дожидаясь конца церковной тирады, Штрекер перебил пастора движением. Его рука, в привычной черной перчатке, протянулась и накрыла ее руку в белой. Жест был властным, но в нем не ощущалось прежнего грубого обладания — лишь потребность в физическом подтверждении происходящего. Он почувствовал, как ее пальцы отвечают на его давление, сжимаясь в ответ, и это крошечное движение доверия заставило его сердце болезненно и сладко сжаться. Букет в ее другой руке слегка задрожал.       Пастор, покосившись, продолжил, дойдя до ключевого вопроса. И когда ее голос, чистый и очень тихий, но совершенно отчетливый в церковной тишине, произнес одно-единственное слово — «Да», — со Штрекером случилось нечто. Это оказалось не просто согласие. А окончательное, безоговорочное вручение себя в его руки. Счастье, хлынувшее в него, было столь острым, почти болезненным, что походило не на радость, а на триумфальное головокружение на краю пропасти.       Он не стал ждать формального разрешения. Едва пастор замолк, Штрекер шагнул вперед, оттесняя ритуал, как ненужную декорацию. Его руки легли на ее плечи сквозь тонкий креп джульеттки. Он наклонился и поцеловал. Это был не нежный, церемониальный поцелуй. Он был аккуратен, но тверд, почти утверждающ — печать собственности, смешанная с обожанием, клятва, высеченная не на бумаге, а на самой плоти. И она, к его изумлению и бесконечному удовлетворению, не отпрянула. Ее губы, холодные от волнения, смягчились под его натиском, ответив крошечным, доверчивым движением. В этом мгновении, в запахе воска, старого камня и горьковатой зелени морозника, впервые в его жизни воцарилось нечто, отдаленно напоминающее мир. Штрекер приобрел ее окончательно. И Елена, казалось, добровольно, с открытыми глазами, вошла в его крепость, захлопнув за собой дверь.

***

      Он ввел ее в свой дом — пока еще в его — и тяжелая дубовая дверь захлопнулась, окончательно отсекая сырой ноябрьский ветер и тусклый свет дня. Призрачная тишина, царившая в прихожей, оказалась иного качества, чем в доме фрау Бодлер. Та была наполнена сдержанным дыханием жизни, запахами воска и сухих цветов. Здесь же висела совершеннейшая, гулкая пустота, словно пространство выдохнуло и замерло в ожидании, не смея сделать новый вдох.       Квартира была просторной, даже слишком для одного человека — пять комнат, выстроившихся анфиладой вдоль темного коридора. Но простор этот являлся обманчив. Он не дышал богатством, а скорее зиял отсутствием чего бы то ни было. Гостиная, в которую он провел ее первой, представляла собой печальное зрелище. Высокие потолки, паркет, вылощенный до блеска, на котором лежали холодные отблески уличных фонарей. Ни одного ковра. Ни картин на стенах, лишь бледные прямоугольники, где они когда-то висели. Два кресла, обитые темной потускневшей кожей, у мраморного камина, в котором не тлело ни единого уголька. Воздух был холодным, пронизывающим — холодом не от сквозняка, а от долгого, методичного выхолащивания жизни. Здесь пахло пылью, олифой и тем особым, затхлым запахом одиночества, что въедается в стены, когда в них годами живет лишь одна, нелюдимая душа. Стерильная чистота лишь подчеркивала мертвенность: все было вымыто, вытерто, прибрано с военной педантичностью, но без малейшего намека на уют.       Елена уже бывала здесь, но тогда ее сознание было затуманено страхом и отчаянием… Теперь же она видела все ясно. И странное дело — эта ледяная пустота не пугала ее. Скорее, проникалась ею, ощущая знакомое родство со своей виллой в «Груне», которая так и не стала ей домом. Здесь же, пространство Штрекера отражало его самого: аскетичный, замкнутый, лишенный внешнего тепла, выстроенный вокруг некоей невидимой, строгой оси.       Штрекер, сняв пальто, наблюдал за ее неподвижной фигурой, за ее внимательным, обводящим комнату взглядом. Он уловил не испуг, а глубокую, сосредоточенную задумчивость.       — Теперь это твой дом, — произнес он, и его голос, привыкший командовать, звучал несколько неуверенно в этой тишине. — Можешь распоряжаться здесь, как пожелаешь. Переставить, изменить… Я не стану возражать.       Он провел ее по анфиладе, и их шаги отдавались гулким эхом. Наконец он остановился у знакомой двери. Комната, некогда приготовленная как «бархатный склеп», была теперь иной. Шторы на окнах раздвинуты, пропуская бледный свет ноябрьского дня; мрачный балдахин с кровати снят, само ложе застелено простым белым бельем. Комната стала светлее, воздушнее, но суть ее оставалась прежней — идеальная, безличная клетка, лишь слегка замаскированная.       Елена остановилась на пороге. Не страх застывал в ее глазах — скорее, глубокое, физическое неприятие. Она не могла переступить этот порог.       — Все иначе теперь, — тихо сказал Штрекер, стоя сзади. — Ты не пленница мне. Ты моя жена.       Она медленно обернулась к нему. Ее лицо было серьезным, в глазах — не каприз, а глубокая, выстраданная убежденность.       — Я не хочу, — начала Елена слабо, затем голос ее набрал твердости. — Я не хочу жить с Вами в отдельных комнатах. Мы супруги… А супруги… супруги должны жить вместе. В одной комнате. Я хочу быть там, где спите Вы.       Мир для Штрекера на мгновение замер, а затем перевернулся с тихим, оглушительным грохотом. Внутри него что-то распрямилось, заливая все пространство в груди ликующим, почти невыносимым светом. Она не просто соглашалась. Она желала. Она выбирала его спальню, его одиночество, его самого. Это стало окончательным доказательством, в которое он до конца не мог поверить даже у алтаря.       Он не сказал ни слова. Медленно, почти благоговейно, поднес ее руку в тонкой перчатке к своим губам и задержал на ней поцелуй. Штрекер провел ее дальше, в самую глубь квартиры, в свою спальню. Комната оказалась просторной, но дышала той же аскетичной строгостью. Большая, с высоким окном, за которым клубился ноябрьский мрак. Широкая кровать с простым темным одеялом. Массивный дубовый шкаф. Письменный стол у окна, заваленный бумагами и книгами — единственный островок беспорядка в этом царстве стерильного порядка. Ни картин, ни фотографий, ни домашних безделушек. Лишь строгие линии, темное дерево и холодный воздух. Это была комната солдата, монаха или узника — человека, добровольно отказавшегося от всего лишнего, от всего, что могло бы смягчить остроту одинокого существования. И Елена вошла сюда свободнее, чем в ту, приготовленную для нее, комнату. Она обвела взглядом это суровое пространство и тихо сказала:       — Мне здесь нравится.       Штрекер кивнул, не в силах вымолвить слова. Подошел к ней сзади, когда она стояла посреди комнаты и начинала снимать с головы короткую фату-джульеттку. Его руки осторожно обняли ее за талию, не сжимая, а только обозначая присутствие. Он приник губами к ее волосам, и его шепот был горячим и прерывистым:       — Все закончилось. Мы муж и жена перед людьми… и перед тем, в кого ты веришь. Но эта ночь… она будет такой, какой захочешь ты. Я не трону тебя, пока ты сама…       Елена перебила его не словом, а движением. Ее руки, уже освободившиеся от перчаток, нашли его, сомкнутые на ее талии. Она подняла их и, повернув к себе, прижала к своим губам, целуя каждую костяшку — медленно и трепетно.       — Останьтесь со мной, — прозвучал ее тихий голос. — Теперь я Вам принадлежу. Я совсем Ваша, а Вы не трогайте. Я… я сама к Вам приду.       И тогда Штрекер улыбнулся. Не той кривой, язвительной гримасой, что была ему привычна, а по-настоящему. Широко, почти по-юношески неловко, обнажив ровные зубы. В этой улыбке, впервые озарившей его суровое лицо, было столько облегчения, столько безоговорочного, ослепительного счастья, что она казалась инородным телом в этой мрачной комнате. Он кивнул, все еще не в силах говорить, и отпустил ее, отступив на шаг, чтобы дать пространство ее обещанию. И впервые за долгие годы его дом, эта ледяная, пустая раковина, перестал быть просто убежищем. В нем зародилось ожидание.