Часть 24. Между смехом и выстрелом

Ещё после первой встречи с Еленой мне стало ясно: мы идём на Марлию. План Зика заключался в захвате Молотобойца — важного, почти мифического титана из семьи Тибур. По крайней мере, так он объяснил. Проверить это мы не могли. Нам оставалось либо верить, либо действовать на свой страх и риск. Мы выбрали второе. Ханджи принялась готовиться к операции так, будто собиралась захватить весь континент: новая форма, новое оружие и усовершенствованное УПМ. Три года без сна и отдыха — столько длилась наша подготовка. Порой казалось, что весь остров превратился в огромный цех, где ковали то, что однажды войдёт в историю. Люции, Эддо, Мюррею и мне присвоили новые звания. Теперь мы были лейтенантами — без приписок, без «младших», без снисходительных взглядов. Только наш путь, наши шрамы и наша ответственность. Мы больше не просто солдаты — мы офицеры. Штаб, прежде напоминавший скрипучую, выцветшую коробку, стал живым центром наступления. Из ящиков сыпались чертежи, броня, ткани, детали. Мы шили форму, осваивали марлийские акценты, придумывали себе новые имена. Помню, как однажды в столовой все одновременно заговорили «марлийским тоном», и Люция, не выдержав, упала под стол от смеха, разбудив половину кухни. Она часто работала с Ханджи и Эддо в мастерской. У нашего рыжего неожиданно проснулась страсть к изобретению. Вполне возможно, что годы привязанности к Ханджи сыграли свое. Он, кажется, неделями не смыкал глаз: перепаивал, чинил, собирал, тестировал. Ругался так, что даже Леви невольно поджимал губы. Но мы знали: он просто не хотел зависеть ни от кого. — Если я усовершенствую реактивную тягу, — бормотал он, обводя схему пальцем в машинном масле, — они даже не поймут, откуда мы напали. Мы появимся как молния. Только без грома. Мы станем их тишиной. В такие моменты я особенно остро чувствовала: как же нам не хватает Свенна. Он бы знал, как сделать тягу ещё быстрее. Ворчал бы, спорил, плевался... но сделал бы. А я... училась быть матерью и солдатом одновременно. С каждым днём убеждалась, насколько это невозможное уравнение. Я проверяла, дышит ли Бэрон, по десять раз за ночь. Сбивала ему режим, портила сон, перекармливала. Иногда Леви молча забирал сына из моих рук и укладывал меня спать командирским тоном. Я не обижалась. Он был прав. Бэрон рос в штабе Разведкорпуса. Его первые шаги — по скрипучим доскам, по которым когда-то ходил командор Эрвин. Первые слова — среди карт и донесений. Он не знал, что такое «сад» или «детская», зато умел найти Ханджи, когда та пряталась от всех в мастерской, различал запахи утренних смен и знал, как пахнет плащ отца после миссий. Но главное — он не рос солдатом. Как я уже говорила, мы решили это ещё до его рождения: даже если в его венах кровь Аккерманов, он не станет оружием. Он — не наше продолжение. Он — наше спасение. И пока мы живы, он будет расти вне войны. Леви никогда не давал ему в руки даже деревянного оружия, не учил драться. – Ему рано, – сказал он однажды. – И если повезёт, он никогда не узнает, как это — держать оружие или бить морду. Я только одобрительно кивала. Потому, что у нас с ним была одна цель... Она бегала босиком по штабным коридорам, цеплялась за плащ Ханджи и заливалась хохотом, когда Мюррей пугался её внезапных прыжков из-за угла. Недавно Бэрону исполнилось четыре года. Он знал, что Люция — добрая фея-крёстная, что Эддо даст ему погладить жеребёнка или посадит верхом на лошадь, а Ханджи —превращает любые схемы в удивительные сказки. Он уже умел различать запах утра. Слышал, как звучит смех новобранцев. И мы делали всё, чтобы он никогда не узнал, как звучит страх. Тем временем Эрен Йегер, под именем «Мистер Крюгер», пробрался в Марлию, выдавая себя за раненого элдийского солдата. Он действовал в одиночку, скрытно, на свой страх и риск — с той же решимостью в глазах, что я запомнила в день разрушения стен. Мы получали от него письма: инструкции, информацию, намёки. В те же годы Марлия отправила на Парадиз тридцать два разведывательных корабля. Ни один не вернулся. Их молчание было для нас громче любого выстрела. Марлийцы даже не подозревали, что их ждёт. Мы уже перешли точку невозврата. Осталась только последняя глава. Впереди нас ждала миссия в Марлию.

***

Я проснулась от громкого грохота. Вчерашний вечер плавно перетёк в утро: я заснула прямо в кресле, окружённая бумагами и книгами, связанными с подготовкой вылазки за океан. Шум был нешуточный. В штабе, где даже Эддо передвигался, как кошка по стеклу, такое означало только одно: бодрое утро в исполнении Бэрона Аккермана. Я подскочила и выглянула в коридор в поисках сына. — Крепость почти достроена! — гордо объявил Бэрон, стоя на подушках, словно на бастионе. Где он только их раздобыл? Его «укрепление» занимало весь проход, включая ящик с запасами и скамью у стены. Люция сидела на полу, держа в руках чашку чая, и изображала осаждённого врага. — У вас последняя возможность сдаться, мистер Эддо! — командовал Бэрон, направляя на друга деревянную ложку, выглядывающую из-под его маленького плаща. — Я не сдамся! Но готов обменять весь свой запас печенья на проход! — взмолился Эддо. — Печенье — святое. Никаких сделок! — отрезал мой сын. Я прислонилась к косяку, улыбаясь. Боже, как же он вырос. Такой серьёзный в своих играх, такой настоящий командир… и всё ещё в пижаме, сползшей набок. Здесь вы наверняка спросите меня: «Кристина, а как же ваше с капитаном нежелание делать из сына военного»? И вот, что я вам отвечу: Бэрон играет в крепость и в «военных» не потому, что хочет быть солдатом, а потому что так устроены дети: через игру они осваивают мир вокруг. А нашего сына окружали люди в форме, устав, жёсткий распорядок дня и бесконечные рапорты. Для ребёнка битва за подушки — это не про смерть и разрушение. Это про защиту, про отстаивание своего мира, про дружбу, про веселье. — Утро добрым не бывает? — буркнул Леви, проходя мимо с двумя чашками чая, одну из которых протянул мне. Он окинул взглядом баррикаду, потом сына, потом моих друзей. — Эй, фея-крёстная и шут гороховый, — обратился он к Люции и Эддо, — вы вообще учили его, что укрепления строят у входа, а не в центре штаба? — А что, если враг уже внутри? — парировал Бэрон. Леви молча сделал глоток. — Пугающе логично, сын, — признал он. Он снова взглянул на меня: — Я не стал тебя будить. Знал, что он справится, — капитан махнул головой в сторону Бэрона. Позже Саша появилась с подносом. — Объявляю официально: у нас тревога! Но к ней прилагаются боевые булочки! — провозгласила она, вручая Бэрону свежеиспечённую выпечку. Тот взял её обеими руками, словно трофей. — Пахнет победой, — серьёзно сказал он. — И ванилью. После обеда пошёл дождь — тихий, косой, ленивый. Бэрон не спал, устроившись у окна, уткнув нос в подоконник и наблюдая, как капли скатываются по стеклу. — Можно пойти посмотреть? Под козырёк? — спросил он, повернувшись ко мне. — Я не промокну. Обещаю. Я кивнула. Мы накинули плащи, вышли и сели на ступеньки под колоннадой штаба. Дождь шуршал по крыше. Было прохладно и уютно. — Мама? — вдруг спросил он. — Мм? — Ты когда-нибудь была такой маленькой, как я? — Была. Даже меньше. Я жила в Подземном городе. Он задумался. — Под землёй?.. А ты… ты боялась когда-нибудь? Я посмотрела на него — на его кудрявые волосы, такие же, как у Леви, на задумчивые голубые глаза — мои. — Боялась, — ответила я. — Много раз. И теперь тоже. — Из-за титанов? — Нет, — честно сказала я. — Теперь я больше всего боюсь, что ты вырастешь. Он обдумал мои слова. — А я не вырасту. Потому что у меня есть ты. И папа. И Люция. И Эддо. И Саша. И все-все. И булочки. Из тени колоннады к нам подошёл Леви. Он молча остановился в паре шагов, укрывшись под навесом, слушая каждое слово. Мы с Бэроном сидели, не замечая его. Дождь шуршал, словно сплетая для нас маленький кокон тишины. Мы молчали, слушая как капли воды разбиваются о крышу. Потом сын тихо добавил: — Я не хочу быть солдатом, — сказал Бэрон, глядя в серое небо. И тогда Леви подошёл ближе, опустился рядом на ступеньки. Словно был здесь всё время. — И не будешь, — тихо сказал он. — Если только сам не захочешь. Но я надеюсь, что не захочешь. Бэрон повернулся к нему, его глаза были полны какой-то серьёзной детской решимости. — Я хочу чинить башни. Или печь. Или писать книги. Или придумывать что-то новое. Леви смотрел на него долго, с той редкой, почти невидимой нежностью, которую он прятал даже от себя. Я склонилась к сыну, обняла его за плечи и прошептала: — Тогда придумай новый мир, Бэрон. Лучше этого. Хорошо? Он кивнул. Медленно, серьёзно — как взрослый. И мы сидели втроём под дождём, будто сам мир на мгновение притих, чтобы сохранить этот момент навсегда. Леви наклонился чуть ближе к сыну, словно проверяя, не задремал ли он под шуршание капель. Потом, не обнимая — как-то по-своему, сдержанно — аккуратно положил руку на голову Бэрона, переплетя пальцы в его мокрых кудрях. — Запомни, малыш, — тихо сказал он, почти шёпотом, чтобы слышали только мы. — Сила — это не убивать. Сила — это сохранить мир и тех, кого любишь. Леви поднял на меня глаза, словно ища подтверждение своим словам. Я легко улыбнулась и кивнула. В вопросах воспитания сына мы всегда были едины. Хотя, в остальных вопросах стали тоже. Бэрон снова серьёзно кивнул. Леви убрал руку, словно передавая ему что-то важное — без громких клятв, без пафоса. Просто так, как передают самое ценное — от отца к сыну. И мы сидели так — под шелест дождя, под тяжестью слишком большого мира — но всё ещё вместе.

***

Перед отправлением я уложила Бэрона в кровать. Он тёр глаза кулачками, засыпая урывками, как всегда — будто боялся пропустить что-то важное. Я склонилась над ним, погладила волосы, расправила покрывало — то самое, с неровными стежками и гербом Разведкорпуса в углу, которое когда-то сшила Люция. Я опустилась рядом и шептала: — Мы скоро вернёмся. Мама любит тебя. Папа любит тебя. Он чуть шевельнулся, не открывая глаз, уткнулся щекой в подушку, крепко обняв плюшевую лошадку — подарок Эддо. Я не знала, слышит ли он. Может быть, уже спал. А может, просто притворялся — как иногда любил — чтобы выпросить ещё один поцелуй в лоб. Мы оставили его под присмотром двух девушек из больничного отделения. Обе — молодые, тихие, с добрыми глазами. Мюррей лично рекомендовал их, уверяя, что доверил бы им собственных детей. Я старательно кивала, когда он это говорил. Но сердце матери не знает слова «рекомендовано». Оно знает только расстояние. И тревогу. Когда я поднялась, Леви стоял у двери. Он всё слышал. Не проронил ни слова. Я подошла. Он взял мою руку — крепко, почти намертво. Так, как тогда, у камина. Так, как будто это была не прощальная сцена, а клятва. Всё было готово. Мы были не разведчики. Не солдаты. Не убийцы. Мы стали тенью, скользнувшей в ночь. А через несколько часов — бурей, обрушившейся на Марлию. И началась новая глава в истории мира...