Часть 23. Маяк

Моему ребёнку было полгода, когда на остров прибыли незнакомцы. В воздухе стоял запах морской соли и гари. За последние часы мир вокруг изменился до неузнаваемости. Корабль Марлии, пришвартованный у южного причала, теперь находился в распоряжении Разведкорпуса. Но всё происходило как-то... странно. — Они сами выдали свою команду, — тихо проговорила Ханджи, наблюдая за тем, как двое бывших врагов — высокая светловолосая женщина с проницательным взглядом и смуглый мужчина с мягкой улыбкой — спокойно стояли в центре палубы, словно не опасались ничего. — Я — Елена, — представилась женщина, чуть склонив голову. — А это Оньянкопон. Мы — антимарлийские добровольцы. — Добровольно убили своих? — сухо бросил Леви, скрестив руки на груди. Он стоял впереди меня, как всегда — заслоном между мной и миром. — Мы устранили тех, кто препятствовал истине, — спокойно ответила Елена. Её голос был ровным, почти бесстрастным. — И теперь хотим показать вам, ради чего стоит бороться. — Любопытно, — пробормотала Ханджи, шагнув вперёд. Её глаза блестели — то ли от возбуждения, то ли от усталости. — Покажите. Они направились в грузовой отсек, где стояли несколько ящиков. Оньянкопон снял крышку одного из них, и Ханджи не смогла сдержать удивлённый вздох. — Это... что это? — Радиоустройство, — ответил Оньянкопон, гордо проведя рукой по панели. — Связь без проводов, с помощью волн. Мы можем передавать голос на десятки километров. А это — чертежи подводного корабля. Он позволяет пересекать океан незаметно для врага. — Невероятно... Настоящее чудо, — Ханджи едва сдерживала трепет, перебирая бумаги и изучая схемы. — А это? Орудие с вращающимся барабаном? — Гатлинг. Оружие нового поколения. Леви смотрел на находки с напряжённым выражением лица. Он ничего не трогал, не приближался — лишь наблюдал. Его взгляд то и дело возвращался к Ханджи, чьи глаза светились, как он не видел уже давно. — Насколько далеко они ушли от нас… — прошептала она. — А мы всё ещё штурмуем стены и носимся с ножами. — Ты забыла, кто мы? — его голос стал резким. — Эти чудеса принесли сюда корабли, тюрьмы, лагеря… и титанов, сброшенных с холма. Елена спокойно повернулась к нему. — Мы пришли не ради войны. Мы пришли помочь. — Вы из Марлии, — отрезал Леви. — Мы больше не с ними. Теперь мы подчиняемся Зику. Его приказ — связаться с вами. Объединиться. — Зик? — Леви шагнул ближе, его глаза сузились. — Ты хочешь, чтобы мы поверили человеку, убившему сотни моих товарищей? — Он стремится к свободе для всех детей Имир, — твёрдо произнесла Елена. — И знает, что добиться её можно только вместе. Леви молчал. Где-то внутри росло тягостное чувство: тревога, усталость, недоверие. Он слишком хорошо знал, что обычно скрывается за словами о мире и свободе. — Ты говорила, что не донесёшь в Марлию, что у нас больше нет титанов. Почему? — Потому что это изменит всё, — ответила Елена. — Они начнут действовать быстрее, развяжут войну. Сейчас же они считают, что у вас всё ещё есть угроза. Зик хочет использовать это время для подготовки. — Или для чего-то другого, — буркнул Леви. Ханджи повернулась к нему: — Леви... я знаю, это опасно. Но если хотя бы часть сказанного — правда, у нас есть шанс. — А если нет, мы сами приведём их к нашим детям, — резко сказал он, метнув взгляд в мою сторону. Я стояла чуть позади, — К Бэрону. Имя прозвучало в полутьме как удар. Оньянкопон кивнул. Елена на мгновение замерла. — Вы уже строите новое поколение, — тихо произнесла она. — Именно поэтому мы должны быть союзниками. Иначе ваш ребёнок, капитан Леви, может так и не увидеть первого рассвета своей свободы. Леви отвернулся. Он знал: выбор будет сделан не им. Но уже чувствовал, как что-то хрупкое — иллюзия безопасности — начало рушиться.

***

Ханджи и Леви ушли последними. Зое всё ещё спорила с Оньянкопоном о конструкции подводного судна — глаза её горели, голос дрожал от возбуждения, и Леви знал: этой ночью она не сомкнёт глаз. Он тоже не уснёт. Но по другой причине. В штабе уже царила тишина. Я сидела у камина в кабинете капитана, держа в руках старую чашку с чаем, уже почти холодным. Услышав, как он вошёл, не обернулась. — Как ты? — тихо спросила я, глядя на пляшущие языки огня. — В норме, — ответил он, опускаясь рядом. Его взгляд устремился в ту же точку, что и мой. — Если это слово ещё что-то значит. Прошла минута молчания. — Ты им не веришь, — мягко сказала я. — А ты? Я поставила чашку на пол и повернулась к нему. Он сидел, как всегда, напряжённо — с тем особенным выражением, которое понимала теперь только я: будто даже в покое он был готов в любую секунду броситься в бой. — Не знаю, Леви, — призналась я. — Хочу верить. Потому что устала бояться. Потому что если они действительно пришли с миром — это шанс. Ради него. Я взглянула на колыбель у окна. Мы решили обзавестись второй, чтобы легче было отдыхать по очереди, не таская вещи ребёнка из прежнего кабинета Эрвина — к капитану. Леви поймал мой взгляд. — Меня это тревожит, — тихо сказал он. — Что именно? Он замолчал. Где-то в коридоре скрипнула доска — кто-то поздно возвращался в комнату. Потом снова — тишина. — Нас снова обманут. Мы поверим, откроем двери... и снова потеряем всё. Марлийцы придут с войной. Ты же слышала Райнера — для них мы демоны с Парадиза. Он не поднимал головы, но я заметила, как дрогнули его пальцы — едва заметно. Достаточно, чтобы понять: страх жил в нём глубоко, потому что теперь у него было, кого терять. — Знаю, ты не позволишь, — прошептала я. — Я верю в тебя даже тогда, когда ты сам в себе сомневаешься. Он медленно поднял глаза. Наши взгляды встретились — в его глазах ещё плескалась тревога, но в моих светилась уверенность. Моё предназначение было простым и неизменным: быть его маяком в этом бескрайнем, жестоком океане. — Ты говоришь, как Ханджи, — усмехнулся он, чуть хрипло. — Только без лишней болтовни про чертежи. Я улыбнулась и легко коснулась его руки. — Потому что Ханджи мечтает о будущем. И я тоже. Леви, мы оба воины. Мы сможем защитить наш дом. Он вздохнул, накрыв мою ладонь своей — тёплой, сильной. — Если Зик нас предаст… если всё это — ловушка… — Тогда ты сделаешь то, что умеешь лучше всего, — мягко сказала я. — Уничтожишь его. Он молча наклонился и прижался лбом к моему. Наше молчание всегда значило больше, чем любые клятвы. — Никто не заберёт у тебя нас. Обещаю. — Знаю, — прошептал он. И этого было достаточно.

***

Год прошел с того момента, как на наш остров прибыли Елена и Оньянкопон. Мы понемногу принялись готовиться к осуществлению плана Зика. Но в наших нескончаемых военных буднях всё ещё оставалось место для самого важного — для нашей семьи. Мы с Леви всё чаще выбирали парные тренировки. А пока он занимался с Микасой, Армином, Сашей, Конни и Жаном, мы с Люцией, Эддо и Мюрреем тренировались отдельно, стараясь не отставать. Но вечера были только нашими. В объятиях Леви я чувствовала умиротворение и уверенность. Мне почти тридцать, ему — немного за тридцать пять, но дело было не в возрасте: просто мы стали спокойнее. Возможно, благодаря Бэрону. Многое в голове расставилось по местам, сменились приоритеты, но цель осталась прежней — свобода. Для Эльдии, для острова, для нашего сына. Бэрону недавно исполнилось полтора года. Он с жадностью познавал мир, а мы с Леви делали всё, чтобы держать его как можно дальше от войны. Хотя иногда... иногда это было непросто. Как в тот летний день — тёплый, пахнущий скошенной травой и горячим деревом. Штаб жил своей привычной жизнью: Жан спорил с Конни, Мюррей гонялся за Сашей, пытаясь отобрать у неё спрятанные пирожки, Эддо снова чинил воду в казармах, а Ханджи читала рапорт с таким увлечением, будто пересказывала сказку о приключениях гаечных ключей. На втором этаже, в нашей комнате, Леви сидел на полу, облокотившись на подушку. На его коленях, крепко усевшись, восседал Бэрон, сосредоточенный и серьёзный, словно маленький командир. В руках у малыша был деревянный кубик, который он грыз с той же решимостью, с какой Леви отдавал приказы. — «Разведкорпус приступил к новому этапу сборов...» — бормотал он себе под нос, просматривая бумаги. Я вошла в комнату, обмотав волосы полотенцем и укрывшись вторым. — Ты читаешь ему рапорт? — спросила я, приподняв бровь. — Он под них засыпает. Странно, но работает, — ответил Леви спокойно. — Ты просто хочешь, чтобы он с пелёнок умел заполнять бумаги. — Это полезный навык, — пожал он плечами. — Леви... — я подошла ближе. — Пожалуйста. Давай не будем растить из него солдата. Пусть он найдёт в жизни кого-то, кого будет защищать, а не землю, залитую кровью. В этот момент Бэрон чихнул, ткнулся лбом в рубашку отца и, будто набравшись смелости, тихо пробормотал: — Па-па... Я застыла на месте. С полотенца на пол капала вода, но я даже не почувствовала. Леви замер. Повернулся к сыну: — Что ты сказал? — его голос был тише обычного. Бэрон поднял глаза и, улыбнувшись, повторил увереннее: — Папа. Он протянул ручку, коснувшись щеки Леви. Тот моргнул — единожды, еле заметно — а затем наклонился и поцеловал малыша в макушку. — Его первое слово? — тихо спросил он меня. Я кивнула с такой гордостью, что на глаза навернулись слёзы. — И сразу правильное, — прошептала я, улыбаясь. Леви аккуратно усадил Бэрона в кроватку и, подойдя ко мне, обнял за талию. Мы вместе смотрели на сына, который горделиво сидел, как будто только что победил Колоссального титана. Ни один из нас не сказал ни слова. Не нужно было. Всё, что мы чувствовали, было где-то в этой тишине: гордость, трепет, страх потерять, желание быть рядом как можно ближе. Леви повернулся ко мне. Его взгляд был тяжёлым, почти обжигающим. Я протянула руку, коснулась его лица. Он закрыл глаза, прижался щекой к моей ладони. Он взял мою руку, поцеловал запястье — коротко, почти болезненно — и шёпотом сказал: — Пойдём... — шепнул Леви, склоняясь к моему уху. Я сразу поняла этот взгляд. Что-то между нежностью и дразнящим азартом. Он протянул Бэрону старые рапорты — позволив малышу делать с ними всё, что душе угодно, — а сам взял меня за руку и увлёк обратно в душевую. Вода ещё стекала с моих волос, когда я почувствовала, как ладонь Леви скользнула вдоль спины, притягивая меня ближе. Его движения были неспешными, бережными — будто он открывал давно знакомую книгу, которую всё же хотел перечитать с начала, медленно, запоминая каждую строчку. За дверью оставались штаб, рапорты и маленький Бэрон, увлечённый «сказками». А здесь, среди влажного пара и запаха мыла, мир сужался до нас двоих. Леви закрыл за нами дверь и, скользнув взглядом по моему телу, спросил хрипло: — Можно? Я кивнула. Полотенце с шелестом упало на пол. Он смотрел на меня так, как будто впервые видел: в его глазах было не только желание — там горело тепло, доверие, нежность. Его пальцы коснулись моего плеча, скользнули ниже, и мне пришлось опереться о стену, чтобы не дрожать слишком сильно. — Всё ещё дрожишь, — прошептал он, касаясь губами моей шеи. — От тебя — всегда, — выдохнула я. Его улыбка была едва заметной, но я почувствовала, как напряглись его плечи. Его руки скользили по моей талии, бёдрам, будто он хотел запомнить каждую линию. Вода тихо шептала о плитку, оставляя этот момент только за нами. Когда он опустился на колени, я замерла. Его взгляд был сосредоточенным и трепетным. Он смотрел на мой живот — на то место, где зародилась жизнь. — В беременность ты была... прекрасной, — прошептал он, как признание. — Такой сильной. Я не знал, что можно любить чьё-то тело за то, что оно творит чудо. — Ты уже говорил мне это, — улыбнулась я сквозь влагу на щеках. Он медленно коснулся губами моей кожи, почтительно, благодарно. — Вот здесь ты носила нашего сына, — шептал он между поцелуями. — Даже когда тебе было больно — ты держалась. — Забыл, как я орала, что второго рожать будешь ты? — усмехнулась я. Леви провёл пальцем по шраму — широкому следу от кипятка — и, не скрывая боли в глазах, прижался губами к этой метке. — И это часть тебя. Я принимаю всё, — сказал он тихо. Я провела рукой по его волосам — тёмным, влажным, спутанным — и вдруг услышала: — Раздвинь ноги, — сказал он хрипло. — Пожалуйста. Я застыла — от жара, от смущения, от того, как он на меня смотрел: без капли похоти, но с таким глубоким уважением, что меня пронзила дрожь. Я сделала, как он просил. Сердце стучало в горле. Вода стекала по телу, и между ног стало горячо не от пара, а от его взгляда. Леви наклонился, и его губы коснулись меня — осторожно, с почти священным благоговением. Затем он поднялся: — Спасибо тебе, — прошептал он мне на ухо, как будто молился. — За Бэрона. Мои пальцы впились в его плечи. Я уже не могла сдерживать стон. Всё внутри перевернулось — не от желания, а от чего-то большего. Это был не просто акт страсти. Это было признание. Это было… любовью. Полтора года назад я родила ребёнка, но капитан не уставал делать для меня всё, будто я спасла ему жизнь и он в неоплатном долгу передо мной. И в этот миг я поняла — он не просто благодарит моё тело. Это попытка жить по-другому. Он дотронулся до моего лица, обвёл подушечками пальцев скулу, как будто вырезал в памяти линию. Потом — лоб, губы, ключицу. А потом заговорил. Низко. Тихо. Так, как говорит только человек, который держал в руках смерть и не дал ей забрать всё: — Я думал… что ничего подобного со мной никогда не будет. Он взял меня за талию. Поднял без усилия, как будто я весила меньше воздуха. Мои ноги обвили его бёдра — движение было знакомым, но сейчас в нём было нечто большее. Он двигался медленно, с точностью воина и лаской мужчины, который знает, что внутри меня — его вселенная. Я прижалась к нему, зарылась лицом в плечо, пытаясь уловить запах его кожи, и тот родной, едва заметный аромат пыльных страниц рапортов. Его движения были глубокими, размеренными. Он держал меня крепко, но нежно, будто в каждом толчке хотел передать нечто большее, чем просто телесное удовольствие. Мои пальцы вцепились в его спину. Вода струилась по нам, словно благословение. Всё вокруг исчезло — остались только мы. Вздохи, биение сердец, дрожь, жар. Я повторяла его имя, как молитву. А он… он был моим якорем. Моим началом. Моим навсегда. И в этой тишине, между касаниями и стоном, мы снова нашли друг друга. Не как солдаты. А как мужчина и женщина. Как родители. Как две души, которые, несмотря на всё, выжили — и выбрали любить.