От помощи

      Представьте себе идеальное общество, где каждый предельно откровенен. В этом мире нет места лжи — зато она отражается на теле тех, кто нечестен, кто бросается признаниями и обещаниями без всякой мысли, но с отчаянным желанием поверить. Скажи лишь слово, не подчиняющееся навязанным правилам честности, и почувствуй, как покровы обжигает огнем, а ложь твоя запечатляется прямо на них. Даже если это ложь во благо. Даже если ложь необходима, даже если веришь в нее всем сердцем.       Такое идеальное общество выстроилось в Магической Британии. Удивительные чары, которые работали не хуже темного проклятия. В таком мироустройстве справедливость номинальна, она односторонняя. Но были и плюсы: иллюзия неминуемого «правосудия» заставляла относиться к каждому слову со всей ответственностью, ведь в случае неискренности эти же слова придется носить на самом себе.       Гермиона Грейнджер гордилась идеальной кожей. К тридцати годам обычно обзаводятся хотя бы десятком шрамов, разбросанных по телу, но ведьма всегда придерживалась строгих правил. Лучше промолчать лишний раз, чем сказать то, во что не веришь. В конечном итоге это не только правильно — а Гермиона была ярой приверженкой правды, — но и ужасно больно. Больно, когда на коже появляются следы. Она видела однажды, как Гарри, случайно выдав глупую ложь, весь побледнел и скрючился от боли — с губ сорвался протяжный стон. Наблюдать за этим было жутко. И Грейнджер окончательно уверилась в собственном убеждении: врать нельзя, это запрещено всеми инстанциями.       В архиве Министерства магии всегда было холодно. Тонкие свечи на стенах отбрасывали дрожащие тени, а бесконечные полки с подшитыми делами шептали тишиной, наполненной секретами. Гермиона привыкла к этому месту — строгий порядок, тихое потрескивание пергамента, шелест страниц под ее пальцами. Здесь царила честность, неподкупность фактов, и ей это нравилось.       Она стояла перед высоким стеллажом, перебирая документы. Руководство по контролю за магическими существами, отчеты о нарушениях, досье… Ее тонкие, порозовевшие от прохлады подземелий пальцы скользили по пожелтевшей бумаге, когда дверь зашлась в неприятном скрипе. Мерные неторопливые шаги — она выучила музыку этой поступи еще со школьных времен. Губы растянулись в ненавязчивой улыбке. Даже в том, как он ходит, слышалось самодовольство.       — Опять ты, — без особого удивления сказала она, не оборачиваясь.       — И тебе доброго дня, Грейнджер, — в его голосе прозвучала ленивая насмешка.       Он подошел ближе, и Гермиона почувствовала его присутствие раньше, чем взглянула в сторону. В приглушенном свете свечей его силуэт казался размытым, словно не до конца принадлежащим этому миру. Впрочем, Малфой всегда был таким — человеком, который существовал между гранями, в тенях, среди недосказанностей. Это, пожалуй, единственное, что осталось с ним со школьной скамьи. Все остальное поддалось времени: на лице запечатлелись морщинки между бровей, волосы больше не лежали так беспорядочно. Он всегда был долговязым, но в фигуре окончательно пропала подростковая неуклюжесть — Драко двигался уверенно, будто просчитывал каждый шаг, прежде чем его совершить.       — Если пришел без острой необходимости, разворачивайся и уходи, — бросила она, продолжая просматривать отчеты. — У меня дела, нет времени на болтовню.       — Плохой день, Грейнджер? Уизли дурно работает в постели? — Малфой потянулся на кошачий лад. Он слегка склонил голову, облокачиваясь на стеллаж. Так близко. У Драко вечно проблемы с ощущением личного пространства.       — Не переноси свои комплексы на мой брак, — Гермиона перевела взгляд, приподнимая брови. — Если Астория не в восторге от твоих перфомансов, это еще не значит, что…       — Прикуси язычок, ведьма, — Драко улыбнулся. — Получать метки лжи — дело болезненное.       Гермиона фыркнула, но все же закрыла папку и повернулась к нему. Драко не отступил, все так же лениво опираясь на стеллаж, отчего пространства между ними осталось еще меньше. Его глаза, светлые, почти серебристые в этом освещении, цеплялись за каждое ее движение, словно выжидая. Не ее ли раздражения? Или, быть может, тут что-то другое?       — Скажи честно, Малфой, ты просто ищешь повод влезть мне под кожу? — Гермиона скрестила руки на груди.       — А мне даже делать ничего не нужно. Ты и так достаточно злишься, чтобы я мог просто наблюдать и наслаждаться, — ответил он, склоняя голову. — К тому же… признаюсь, ты единственный человек в этом здании, с кем можно обменяться парой фраз, не захлебнувшись скукой.       — Лесть тебе не к лицу.       — Это не лесть, Грейнджер. Это холодная, неподкупная правда. Разве не ее ты любишь?       Она прикусила щеку изнутри, не торопясь с ответом. Противостояние между ними тянулось столько лет, что уже стало своего рода ритуалом. Легче было уколоть друг друга, чем признаться в каком-то подобии доверия. Или даже, не дай Мерлин, человеческой симпатии.       — Ты ведь пришел сюда не просто ради очередного поединка на остроумие? — наконец спросила она.       Драко на секунду задержал взгляд на ее лице, затем медленно выпрямился, устраняя остатки расстояния между ними. Теперь он стоял так близко, что Гермиона почувствовала легкий запах — нечто терпкое, но не резкое. Табак, древесина, что-то едва уловимо теплое.       — Вопрос справедливости, — тихо произнес он. — Тебе ведь нравится это слово, правда?       — Ближе к делу, Малфой. У меня работы навалом.       — Мне нужна помощь.       Она нахмурилась, но прежде чем успела сказать хоть что-то, его пальцы коснулись воротника своей рубашки, задерживаясь на ткани чуть дольше положенного. Явно привлекал внимание. И явно был в этом успешен, потому что Грейнджер тут же отшагнула, недовольно морща нос. Одно движение — и пуговица расстегнулась. Неуклюже, но достаточно, чтобы ткань сползла с его плеча. Гермиона замерла.       Шрамы.       Они были повсюду. Узоры бледных линий, хаотичные, но странно упорядоченные, словно кто-то методично заполнял пустое пространство кожи. Некоторые глубокие, едва зажившие, другие — бледные, тонкие, почти невидимые, но не менее значимые. Свет лампы выхватывал их рельеф, делая видимыми даже те, что при обычном освещении могли бы остаться незамеченными. В полумраке архивов они казались древними письменами, посланием, выгравированным на теле, которое некому было прочесть.       Она смотрела. Дольше, чем следовало. Изучая, выискивая закономерности, будто в этих повторяющихся буквах скрывался смысл, который она не могла пока осознать. Сердце сжалось, но не от жалости — от чего-то другого. Неприятного, вязкого, с привкусом старой бумаги и черных чернил, с эхом множества несказанных слов.       Драко не смотрел на нее. Его пальцы скользнули по одному из шрамов на ключице — легонько, едва касаясь, словно пробуя на ощупь, насколько глубока эта история. Или же проверяя, насколько далеко он готов зайти.       — Я хочу, чтобы их не было, — тихо произнес он.       Гермиона медленно выдохнула, ощущая на языке привкус магии, которая еще даже не появилась в этом разговоре. Просто интуиция. Просто понимание: стереть следы прошлого не так просто, как могло бы показаться. Что-то в этом желании было неправильным, вызывало тревогу. Эти следы — не просто шрамы. Они были чем-то большим. Чем-то, что он пытался забыть или скрыть.       — Магия не стирает ложь, Малфой, — голос прозвучал жестче, чем она того ожидала.       Драко усмехнулся — коротко, как будто ее слова подтвердили то, что он и так знал. Или напомнили о чем-то, о чем не хотел вспоминать.       — Но ты же умная девочка, Грейнджер, — сказал он, отрывая взгляд от рукавов рубашки и переводя на нее. — Если кто и найдет способ, так это ты.       Он не сделал ни шага вперед, но присутствие его ощущалось остро — не физически, а как напряжение в воздухе, как непроговоренный вопрос, висевший между ними. Гермиона сжала пальцы на ткани своей мантии, пытаясь сосредоточиться. Что он от нее хотел? Нет, она понимала, чего он хочет. Но о чем он просил на самом деле?       Магия могла многое. Исправить ошибки, стереть воспоминания, изменить реальность. Убрать шрамы? Вполне возможно. В реалиях их мира многие желали избавиться от напоминаний о собственной лжи. Но последствия? Магия всегда что-то забирает. Вопрос в том, готов ли человек заплатить эту цену.       Грейнджер снова посмотрела на него. В его лице было что-то странное — что-то, чего она не ожидала увидеть. Не страх, не стыд. Не отчаяние. Скорее, ожидание. Он изучал ее реакцию, как будто пытался понять, каким будет следующий шаг.       — Я не уверена, что ты понимаешь, о чем просишь, — наконец сказала она. Голос ее прозвучал тише, чем хотелось бы.       Он ничего не ответил. Лишь медленно выдохнул, как будто прислушиваясь к самому себе. Или к ней. Густая тишина архива сдавливала пространство, наполняла воздух невысказанными словами. Где-то затрещала свеча, но звук казался ненастоящим, слишком далеким.       — И что же ты мне предложишь? — Драко прозвучал лениво, но слишком ровно, словно ему приходилось контролировать каждое слово.       Ведьма закусила губу. О, ей было что предложить. Заклинания, зелья, ритуалы — способы имелись, пусть даже некоторые и требовали обходных путей. Но имелось и кое-что другое: истина. А истина заключалась в том, что, возможно, эти шрамы не нужно убирать.       — Сначала я хочу понять, зачем они тебе, — сказала она, не отводя взгляда. — В плане — зачем… зачем было это говорить? Тем более такое количество раз? Ты же знаешь, что ничего не изменится, это глупо и самонадеянно — подставлять себя таким образом, не говоря уже о том, что каждый шрам чертовски больно получать.       И впервые за весь разговор он замер, точно не ожидал услышать именно это. Его взгляд, прямой и настойчивый, словно изучал ее душу, а в этом молчаливом общении читалась неявная игра, попытки вскрыть которую Грейнджер бросила, еще как только он озвучил свою просьбу.       — Не смотри на меня так, — наконец выдохнула Гермиона, словно пытаясь вернуть себе хоть немного дистанции.       — Как? — тихо спросил он, слегка наклонив голову, уголки губ дернулись в ухмылке, которая одновременно обнажала и загадывала вопрос.       — Как будто я тебе что-то должна? И не стой ко мне так близко, Мерлина ради, я замужняя женщина.       Гермиона задумчиво выдохнула, глядя в сторону. Ей этот диалог не нравился — он оставлял крайне странное послевкусие чего-то запретного. Крайне нежеланное. Грейнджер и без того старалась ограничить контакт с Малфоем в последнее время: ей…       Ладно. В последнее время их контакт становился все более близким: они неоднократно ходили вместе за кофе в кафетерий, заходили друг к другу в кабинет, чтобы поболтать о всякой ерунде, работали вместе над проектами, обращаясь за обоюдной помощью, — хотя занимали должности в абсолютно разных отделах. Просто это было весело. И Малфой прав: в Министерстве крайне мало людей, с которыми можно поговорить без удавки на шее. Основная часть таких коллег в разы старше них. А те, кто примерно одного возраста с Грейнджер, в конечном итоге вступали с ней в негласную гонку за ступеньку повыше на карьерной лестнице. Это раздражало. Буквально въедалось в голову, жужжало в мыслях и отвлекало от дел, в результате чего Гермиона знала: после работы она придет домой и опять свалится с ног, так и не уделив должное внимание Рону. Не потому что не хотела — просто не было сил. Выходные она тратила на то, чтобы отоспаться, выделять время на свидания было попросту жалко. Их отношения переживали не лучший период как раз-таки из-за ее бесконечной занятости и усталости на работе.       А с Драко… было легко? Мерлин знает, какое слово здесь подойдет лучше всего, но Грейнджер ловила странное ощущение спокойствия каждый раз, когда они проводили время вместе, — даже если просто сидели в кабинете, молча работая. И Гермиона ненавидела себя за эти чувства. Искренне презирала, потому что на протяжении всего брака, всех пяти лет, старалась не подпускать к себе никого близко. Из уважения к мужу, конечно же. Она искренне любила Рона и знала, что он любит ее не меньше. Последнее, чего ей хотелось, — это предать его доверие. В конце концов, они вместе с последних курсов Хогвартса. Они больше, чем муж и жена — они лучшие друзья.       Поэтому Гермиона и сторонилась Малфоя. Не хотела… не хотела. Боялась. Искренне, по-женски боялась. Он женат, она замужем. И глупо отрицать те искры, которые вспыхивали между ними время от времени. Грейнджер презирала их — и гасила в зародыше, не давая превратиться в пожар, который поглотит все живое.       Драко сделал пару шагов назад, понимающе кивнул. Он уперся спиной в стеллаж, умолкнув ненадолго. Его взгляд бродил по корешкам книг. Кадык нервно дергался — рубашка все еще не до конца застегнута.       — Мы едем в отпуск с Асторией. На этот раз к морю. Обычно я пользуюсь Маскирующими чарами, но… — он умолк, и Гермиона опустила взгляд. — Сама знаешь, они держатся недолго.       — Малфой, я не уверена, что их получится стереть. Это не те шрамы, от которых можно избавиться навсегда — только если ты не планируешь с ней расстаться. Тогда да, пройдет время, они заживут, но для этого…       — Нужно полностью убрать ее из своей жизни. Знаю.       Они выдержали немую паузу, глядя друг на друга. Малфой отвернулся первым.       — Я не хочу избавляться от них полностью. Но мне нужно их скрыть, чтобы это продержалось дольше, чем несколько часов. Хотя бы на неделю.       — Мерлин, Малфой, какая же ты заноза в заднице, клянусь… — Гермиона тяжело вздохнула, проводя ладонью по лицу. — Я подумаю, что можно сделать. Но прекрати говорить Астории, что любишь ее, если не хочешь обзавестись новыми шрамами.       Драко усмехнулся.       — Ревнуешь?       Гермиона скрестила руки на груди, впиваясь взглядом в Драко.       — Просто пытаюсь сэкономить тебе нервы. И кожу.       Драко коротко усмехнулся, отводя взгляд. В кабинете повисла вязкая тишина, нарушаемая только приглушенным гулом Министерства за дверью и слабым потрескиванием свечей. Он постоял так немного, затем снова провел рукой по шрамам, будто проверяя их на ощупь.       — Она не знает о них, — сказал Малфой глухо. — Я пытаюсь. Но они не исчезают, только добавляются. Потому что…       Он не договорил. Да и не нужно было. Гермиона и так понимала: магия, сотканная из чувств, не подчиняется обычным правилам. Она питается правдой — или ложью. И от них же оставляет следы. О некоторых заклинаниях и проклятиях такого рода ходили только слухи, но, кажется, теперь одна из жертв подобной магии стояла перед ней, обнажив плечо, испещренное следами, которых не должно было существовать.       Гермиона задумчиво прикусила губу. Вся эта ситуация ей не нравилась. Не нравилась настолько, что внутри поднимался какой-то смутный, липкий протест. Но отказаться? Отвернуться и сказать, что ей все равно? Нет, так она не могла.       — Придется использовать что-то нестандартное, — пробормотала она, не глядя на Драко, а будто обращаясь к самой себе. — Возможно, даже создать что-то новое…       Гермиона задумчиво шагнула к книжному шкафу, провела пальцем по корешкам старых томов, выбирая нужный. Где-то здесь должен быть раздел по трансформационной магии. Не той, что меняет внешность на пару часов, а той, что может запутать саму ткань реальности.       Драко наблюдал за ней, прищурившись.       — Значит, ты все же попытаешься.       — Я сказала, что подумаю, Малфой, — поправила она его, вынимая с полки тяжелый фолиант. Пыльный, с потрескавшейся кожаной обложкой, он явно не принадлежал Министерству — его сюда притащили… скажем так, неофициально. — Это не то, что можно решить парой взмахов палочки. Так что не надейся, что к завтрашнему утру проснешься с идеально чистой кожей.       — Даже не мечтаю, — сухо отозвался Драко.       Он застегнул рубашку, но как-то неловко — будто не привык делать это перед кем-то еще. Или же просто знал, что смысла скрывать правду уже нет.       Гермиона поймала его взгляд и почему-то не отвела свой. Он был странно открытым, почти… уязвимым? Нет, не уязвимым — скорее, слишком честным. Таким, каким Малфой не был ни в школе, ни в ранние годы после войны.       Она прокляла себя за то, что заметила это.

***

      Ключи повернулись трижды, прежде чем Гермиона вошла в дом, и ее окутало странное, почти мистическое ощущение, как если бы она вернулась в место, которое когда-то было ей знакомо, но теперь не оставляло за собой ничего, кроме пустоты. Воздух внутри был густым, но не в смысле удушливой жары — скорее, в том смысле, что здесь случилось слишком много историй, слишком много молчаливых разговоров, которые она давно перестала вести. Каждая вещь на своем месте, но все это не выглядело «ее» — не того, что она когда-то называла домом.       Кухня встретила запахом готовящейся еды. Рон стоял у плиты, склонившись над ней, как обычно. Звуки, которые он создавал, были как привычный шум фонового мира, не требующий внимания. Грейнджер знала, что Уизли не услышит ее шагов, не заговорит с ней, пока не создастся та самая невидимая связь, которой раньше всегда хватало. Но теперь все было по-другому.       Тот светлый, полный жизни дом, в котором они когда-то начинали совместный путь, стал теперь местом, вернуться в которое вечером было скорее необходимо, чем хочется. Стены, когда-то родные, теперь давили. Тот уют, который она искала здесь, давно распался на миллионы частичек, каждая из которых теперь будто вибрировала от нехватки внимания.       Она сняла пальто и повесила на вешалку, как бы не замечая холодных металлических крючков, которые тихо звякнули, когда ткань коснулась их. Гермиона задержала взгляд на своем отражении в зеркале в коридоре. На мгновение ей показалось, что она видит не себя, а тень. Тень того человека, которым была раньше. Взгляд был чужим, не своим. Это было ее тело, ее черты, но не ее лицо, не ее выражение. Эта женщина была чужой, и Гермиона впервые осознала, что она не помнила, когда начала так чувствовать. Когда она перестала быть собой, сливаясь с этим пространством и временем.       И, возможно, в этом было что-то пугающее. Но отчаянно хотелось верить, что все это лишь период, который скоро подойдет к концу.       Она сделала несколько шагов в сторону кухни — ботинки звякнули по плитке. Рон по-прежнему не отвлекался, все так же перемешивая ингредиенты в кастрюле. Это было привычно, как ритм: повседневное утреннее или вечернее приготовление пищи, которое не требовало внимания. Это был все тот же Рон, каким она знала его последние годы. Когда-то она могла с удовольствием наблюдать за этим процессом, даже без особого интереса, просто ощущая в нем часть своего мира. Сейчас же Гермиона не могла отделаться от мысли, что все это было лишь фоном, который они оба согласились оставлять неизменным. Это был тот фон, который никто не стремился менять.       Она подошла к столу, села, и взгляд автоматически скользнул по тому, что было перед ней. Обычные вещи — чашки, книги, письма, заметки, и все они как будто не имели ни начала, ни конца. Все было застывшим. Мертвым. Это не было домом, это было просто местом, которое они оба занимали.       Грейнджер вздохнула, пытаясь разогнать эту тяжесть в груди. Это было слишком знакомо, слишком привычно и тем более страшно. Страх изменился. Если раньше ее пугало что-то новое, то теперь — неизменность. Тот факт, что она могла быть здесь, сидеть, смотреть и думать, не опасаясь ничего нового.       — Ты поздно, — сказал Рон, наконец обернувшись. Он улыбнулся, но эта улыбка не дошла до глаз. Он привык к этим моментам, когда не было нужды спрашивать, что с ней. Его рука, потянувшаяся в сторону, была привычным жестом, который не требовал ответов.       Гермиона посмотрела на него, пытаясь сосредоточиться на том, что он сказал. Но внимание занимало другое. Она не могла не заметить, как странно все стало выглядеть в его глазах — усталость, неуверенность, поведение, которое она не могла охарактеризовать словами. Она не помнила, когда его взгляд стал таким. Уизли не был жестким, не был бесстрастным, но в нем будто не осталось света. Это был взгляд, который видел, но не разглядывал. Взгляд, который больше не задавал вопросов.       — Да, был встречный проект, — ответила она, не зная точно, почему сказала это. Может, потому что чувствовала необходимость заполнить чем-то тишину, которая между ними раскинулась. Привычка говорить что-то пустое, что-то, что останется незамеченным, будто имитируя нормальность.       Рон снова кивнул и вернулся к своему занятию, и ощущение пустоты лишь усилилось. Гермиона по-прежнему сидела за столом, но внимание рассеивалось. В голове уже не было тех мыслей, которые раньше всегда приходили на смену усталости. Это была не просто усталость, это была усталость от повторений. От повторяющихся дней, от повторяющихся слов, от повторяющихся улыбок, которые не достигали глубины.       Грейнджер поднялась, прошла в ванную комнату и взглянула на себя в зеркало. Зеркало было такое же. Оно не изменилось. Но она изменилась. И это была мысль, которая не оставляла в покое. Было ли все привычкой? Не были ли все слова просто привычкой? Даже «люблю»?       Она вернулась в кухню и вдруг сказала, уже без особого чувства, просто чтобы прорвать эту тяжелую атмосферу:       — Люблю тебя.       Но это звучало как-то странно, как будто она не имела этого в виду, как будто просто сказала то, что всегда говорила как выученную фразу.       Рон повернулся, посмотрел на нее, но не сказал ничего. Он снова улыбнулся.       — И я тебя.       И вот тут, в это мгновение, Гермиона осознала: он тоже сказал это по привычке. И, возможно, она тоже. Грейнджер прочистила горло, закусывая верхнюю губу и натянуто улыбнулась, прежде чем вновь ускользнуть из кухни.       Ну, по крайней мере, ее кожа все еще чиста. И совсем не такая, как у Малфоя, чьи покровы буквально усеяны этим пресловутым «я тебя люблю».

***

      Тьма архива сгущалась между стеллажами, поглощая звуки и очертания предметов, оставляя лишь призрачные контуры мира, который когда-то был твердым и осязаемым. Гермиона шла медленно, пальцы скользили по корешкам книг, но буквы расплывались перед глазами, как будто кто-то провел мокрой кистью по пергаменту. Она знала, что ищет нечто важное — то, что нельзя было упустить, — но чем дольше она блуждала между полок, тем отчетливее понимала: это не текст ей нужен. Не знание.       Гермионе нужно тепло.       Не просто чье-то присутствие, не тень, упавшая на страницы раскрытого перед ней фолианта. А ощущение — плотное, подступающее сзади, как прилив, медленно затапливающий берег. Она не обернулась. Не нужно было. Она знала.       — Ищешь что-то, Грейнджер?       Его голос был низким, хрипловатым — не от усталости, а от того, что слишком долго молчал. Слишком долго сдерживал слова, которые теперь повисли между ними, невысказанные и от этого еще более тяжелые. Он стоял слишком близко. Настолько, что его дыхание касалось ее шеи — не просто теплый воздух, а прикосновение, оставляющее след. Оно впивалось, целовало кожу ядом, проникало внутрь, танцуя на костях. Губы, почти не шевелясь, обжигали кожу, а в запахе — табак, древесина, что-то горькое, как полынь, и от этого опьяняющее. Гермиона чувствовала его всем телом, каждой клеткой, будто пространство между ними сжалось до тонкой, дрожащей нити, вот-вот готовой лопнуть.       — Я не ищу, — голос звучал чужим. Глухим, как будто кто-то другой говорил за нее.       — Врешь.       Его рука протянулась мимо нее к полке. Мантия скользнула по ее плечу — шелк, цепляющийся за шерсть свитера, едва слышный шелест, который в этой тишине казался оглушительным. Он взял книгу не глядя, пальцы скользнули по страницам, задержались на мгновение дольше, чем нужно. Драко слегка раздвинул указательный и средний, медленно разглаживая страницы. Вверх-вниз — поглаживание почти незаметно. Такое невинное — почему тогда Грейнджер не может сделать и вдоха? Почему трясется всем телом?       — Ты знаешь, что здесь написано?       Ведьма не ответила. Не могла. Язык прилип к небу. Ребра разом переломились, разорвав грудь, когда теплое дыхание вновь коснулось изгиба шеи.       Малфой наклонился ближе. Медленно, давая ей время отстраниться — но Гермиона замерла, как статуя. Да и некуда ей было бежать — только если упереться лбом в стеллаж. Его губы почти коснулись уха, когда раздался мягкий выдох:       — Здесь написано, что ты боишься.       Горячий шепот рассыпался по коже мурашками. Гермиона резко повернулась — и внезапно их лица оказались так близко, что она могла пересчитать каждую ресницу, обрамляющую его глаза. В дрожащем свете свечей они казались почти прозрачными, как лед, сквозь который видно темную воду. И в них не было ни привычной насмешки, ни холодного расчета. Только внимание. Глубокое, невысказанное, давящее тяжелее, чем вся тьма архива.       — Я не боюсь.       Драко улыбнулся. Не язвительно. Не свысока. Медленно, как бы подталкивая к вывешенному белому флагу. Сдавайся-сдавайся-сдавайся — вот что скрыл его язык, скользнувший по губам.       — Врешь, — повторил он.       Его рука поднялась с мучительной неспешностью. Пальцы, обычно такие уверенные и резкие, теперь двигались осторожно, будто боялись спугнуть. Они остановились в сантиметре от ее щеки, давая последний шанс отступить.       Гермиона должна была отстраниться. Должна была. Но не сделала ни шагу.       Прикосновение было легким, как мягкие солнечные лучи с утра. Коварные, дрянные лучи, от которых кожа в конце концов воспламеняется. Кончики пальцев скользнули по скуле, едва касаясь — каждый миллиметр этого пути отпечатывался в сознании, каждый хлопок пепельных ресниц выжигался на обратной стороне сетчатки. Нерв замкнуло: теперь Грейнджер ничего не увидит, кроме Малфоя.       Пальцы достигли уголка губ, вечно приподнятых, будто вот-вот сорвется улыбка. Гермиона невольно проскользнула языком, увлажняя кожу. Драко глухо простонал — язык едва задел подушечку большого пальца.       — Такая храбрая, — прошептал он, наклоняясь, — и такая… лживая.       Гермиона ощутила, как пальцы скользнули по ее запястью — небрежное прикосновение, будто случайное, и от этого еще более обжигающее. Кожа под его прикосновениями нагревалась, плавилась воском, усеивала пол каплями. Мурашки побежали по руке вверх, к локтю, к плечу, медленно и неумолимо, как зелье любовного наваждения, впитывающееся в кровь.       Губы приоткрылись для протеста, но слова застряли в пересохшем горле, перекрытые внезапной тяжестью в груди.       А потом — эта дрожь. Не от холода. Не от страха. Глубже, опаснее, словно все ее существо восстало против разума. Гермиона стиснула зубы — телу было откровенно начхать на жалкие попытки совладать с эмоциями. Ноги подкосились, заставив вцепиться в стеллаж так, что ногти шкрябнули по старой древесине. Хотелось бы привести себя в чувство. Прочистить горло и нацепить маску безразличия, но поздно. Драко заметил. Его глаза — эти проклятые серые глаза — сузились, уловив слабость. Уголок его губ дрогнул в едва уловимой усмешке.       — Ты боишься не шрамов, Грейнджер. Ты боишься признаться себе.

***

      Гермиона открыла глаза, и сознание нахлынуло сразу, без промежутка между сном и явью. Легкие спазмировало, воздух шел с хриплым всхлипом, будто кто-то вырывал дыхание клещами. Глаза широко раскрылись, впитывая знакомые очертания спальни, где первые лучи утреннего солнца уже рисовали бледные узоры на потолке. Липкий пот. Простыни прилипли к коже.       Твою же мать. Грейнджер крепко зажмурилась — сердце все еще колотилось как проклятое. Мать твою, твою мать, дьявол-дьвол-дьявол!       В глотке застрял комок — не страх, не стыд, а что-то плотное и незнакомое. Рон спал рядом, раскинувшись на спине. Дыхание ровное и глубокое. Рыжие волосы растрепались по подушке, одна рука бессознательно тянулась к ее стороне кровати, пальцы слегка подрагивали во сне. Грейнджер замерла, боясь пошевелиться, боясь, что одно неловкое движение — и муж проснется. А она не сможет посмотреть в эти голубые глаза, всегда такие доверчивые, когда дело касалось ее. Боялась нарушить хрупкую границу между тем, что было, и тем, что должно было быть. Между тем, что она чувствовала, и тем, что обязана была чувствовать.       Так и не выспалась. Оно и неудивительно, верно? Особенно после того, как провела почти весь вечер в архиве, перебирая древние фолианты в поисках способа, который мог бы скрыть шрамы Драко. Каждый раз, когда пальцы скользили по страницам, в груди сжималось что-то холодное и тяжелое. Она не понимала, почему это так важно для нее. Почему каждый раз, когда она представляла, как эти слова — «я тебя люблю» — выжигаются на его коже, ее собственное тело отзывалось глухой, ноющей болью.       Неужели Драко действительно приходится говорить это?       Мысль обожгла сильнее любого заклинания.       В груди бушевал ураган — сердце колотилось так, будто кто-то засунул руку в грудную клетку и стискивал его в кулаке, выжимая кровь через пальцы. Губы горели, как если бы их потерли наждачной бумагой, а потом залили спиртом. Не от реального прикосновения, а от его отсутствия, от того, как во сне Гермиона сама тянулась к Драко, к его холодным пальцам, к тому, как они впивались в ее бедра, оставляя синяки, которые не прощупывались наяву, но болели сильнее настоящих. Грейнджер зажмурилась сильнее, но образ становился только ярче: длинные пальцы, скользящие по корешкам книг, бледная кожа с тонкими шрамами на сгибах. Она помнила все до мельчайших деталей, будто это было воспоминание, а не сон.       «Ты боишься не шрамов. Ты боишься признаться себе».       Ведьма медленно подняла дрожащую руку, кончики пальцев коснулись собственных губ, проверяя — не осталось ли там тепла от чужих, так и не состоявшихся поцелуев. Это было предательство, вывернутое наизнанку, обнажающее то, что Грейнджер годами прятала даже от самой себя. И самое ужасное — проснувшись, она не ощутила ни раскаяния, ни ужаса. Только пустоту. И жгучую, неутолимую жажду.       Рон пошевелился. Его колено мягко коснулось ее бедра, и Гермиона замерла. Прикосновение было теплым, привычным, но сейчас оно обжигало, будто оставляло на коже невидимые отметины. Она медленно отодвинулась, чувствуя, как между ними вырастает что-то незримое — стена, трещина, пропасть.       Комната постепенно наполнялась утренним светом. Лучи солнца пробивались сквозь щели в шторах, выхватывая из полумрака знакомые предметы: книжные полки, зеркало, ее халат, брошенный на стул. Все было на своих местах. Все, кроме нее самой.       Она села на край кровати, опустив босые ноги на холодный пол. Мурашки побежали по коже, но Гермиона не поспешила укрыться. Холод был реальным, осязаемым, и ведьма цеплялась за это ощущение, как за якорь. В зеркале напротив отражалось ее лицо — бледное, с синевой под глазами и растрепанными кудрями. Губы слегка припухли от того, что она кусала их во сне.       Сегодня она увидит его.       Осознание ударило в живот, заставив дыхание сбиться. В коридорах Министерства, за обедом в кафетерии, на очередном бессмысленном совещании — он будет там, как и всегда, и ей придется смотреть ему в глаза. Придется говорить. Придется делать вид, что ничего не произошло.       А что, собственно, произошло?       Ничего. Только сон.       Только правда, которую она устала прятать даже от себя. С того дня в гребаном баре и по…       Гермиона глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Сегодня потребуется все мастерство притворства. Благо она давным-давно научилась скрывать правду не только от других, но и от самой себя. И сейчас этот навык был нужен как никогда, иначе ее идеальная кожа разойдется на шрамы.       Рон зашевелился, потянулся и открыл глаза. Его взгляд был мутным после сна, но когда он увидел ее, его лицо расплылось в улыбке — той самой, простой и искренней, от которой когда-то щемило в груди.       — Доброе утро, — хрипло сказал он, голос еще грубый.       Гермиона обернулась, и на ее лице мгновенно расцвела улыбка — точная копия тех, что украшали их первые совместные фото. Только теперь в уголках губ пряталась усталость, а в глазах — нечто вроде вины.       — Доброе утро.       Она удивилась тому, как легко это вышло. Как будто где-то внутри жила другая женщина, которая умело притворялась, пока настоящая она с ужасом наблюдала за этим спектаклем. Рон зевнул, потер глаза и, не вставая, посмотрел на нее так, как будто пытался разглядеть что-то сквозь утренний полумрак.       — Ты рано, — голос все еще цеплял остатки сна. Гермиона кивнула, в который раз отметив, насколько будничным стало это утро. Как и все между ними — привычным, ровным, как заезженная пластинка.       — Нужно успеть в архив до того, как туда нагрянет весь отдел, — сказала она, поднявшись и машинально стягивая волосы в высокий узел. — Я сегодня задержусь.       Рон резко поднял голову, и в его взгляде что-то дрогнуло — раздражение, которое он не успел спрятать за маской утренней сонливости.       — Опять? — спросил он слишком ровно, но Гермиона знала этот тон: ничего хорошего дальше не жди.       — Мне нужно изучить одно заклинание. Я вроде нашла отмычку, но… Нужно еще время.       — Ты все время там. С утра до ночи. Ты вообще домой возвращаешься, только чтобы поспать.       Она задержала дыхание, считая до трех, чтобы не выдать, как сильно ее кольнуло это «домой». Дом был здесь, а вот ощущение дома давным-давно куда-то выветрилось.       — У нас сейчас сложное дело, Рон. Ты же знаешь.       Он вскинул брови и отвернулся, уставившись в окно, где первые лучи солнца бились в стекло, как мотыльки.       — Знаю. Ты всегда говоришь одно и то же.       — В этот раз оно правда важное… — Грейнджер прикусила губу, уткнувшись взглядом в столешницу смежной со спальней кухни, на которой они когда-то вместе резали овощи для ужина и смеялись над чем-то глупым.       Тишина. Мерлин, кажется, молчание затянулось на рекордные полминуты. Гермиона посмотрела на его профиль — такой знакомый, родной и… такой чужой теперь. Между ними была дистанция, которую уже невозможно было измерить в дюймах.       — Послушай, — сказала она мягче, почти осторожно. — Как насчет того, чтобы ты приехал завтра в Министерство? На обед. Мы можем поесть вместе. Сегодня у меня завал, а завтра…       Он снова посмотрел на нее так, как будто не верил, что она это предложила.       — Увидеться на тридцать минут между двумя совещаниями?       Гермиона быстро заморгала, заламывая пальцы — старый нервный жест, от которого она давно отучилась, но который возвращался в моменты, когда почва уходила из-под ног. Прошло несколько секунд, прежде чем она неуверенно кивнула.       — Да.       — Звучит… заманчиво.       Ее улыбка дрогнула, но осталась на месте — выученное движение губ, отработанное до автоматизма.       — Зато мы наконец-то пообедаем вместе. Как раньше.       Рон ничего не ответил. Лишь сжал губы и потянул на себя край одеяла — жест одновременно детский и болезненно знакомый. Гермиона смотрела на него еще пару секунд, прежде чем взять халат и выйти из комнаты. Ее лицо оставалось ровным, собранным, идеальным. Ни одна мышца не дрогнула.       Шрамы, как всегда, были там, где он их не видел — не на спине, а в самом центре проклятого сердца, которое продолжало биться несмотря ни на что.