От лжи

      Просто посмотрите на нее. Идеальная женщина.       Драко потянулся на шелковом покрывале, поворачиваясь к Астории. Красота не просто редкая, а почти невозможная. Мраморные черты лица, выверенные природой с дьявольской точностью. Изящный нос, манящие губы. Белоснежные волосы рассыпались по подушке в идеальном беспорядке — словно их уложил искусный художник, а не случайное движение во сне, каждая прядь будто прорисована тонкой кистью, добавляя ангельского света. Ее красота была чем-то запредельным, тем, что заставляло смотреть на себя снова и снова, как на дорогое произведение искусства.       Его ладонь скользнула по талии — тонкой, плавной, женственной. Он чувствовал тепло тела, вдыхал легкий аромат кремов и дорогих духов, хранившийся на кончиках волос. Все в ней было совершенным: мягкость кожи, линии изгибов, утонченные движения. Женщина, которую можно было любить просто за то, что она рядом. Легкость, нежность, предсказуемость.       Но вот в чем проблема: эта предсказуемость становилась невыносимой. Он не мог назвать это любовью. Это была привычка, обязательство. Роль, навязанная с детства — быть идеальным наследником, выбрать идеальную жену. Астория не задавала неудобных вопросов, не выдвигала требований. Она была как дорогая статуэтка, которую можно поставить на полку и любоваться каждый день. Она не пыталась дотянуться до его тьмы, не требовала откровений. Ей было достаточно просто быть с ним. И когда-то он считал это благословением.       Сейчас же это стало клеткой.       Воспоминания всплыли сами собой. Первый раз, когда он заметил ее на балу — вернее, разглядел в ней женщину. Молодая, безупречно воспитанная, с холодным, нечитаемым взглядом. Те глаза не обещали страсти, не намекали на тайны — они были спокойным зимним озером, покрытым толстым слоем льда. Не утонешь, обещаю. В тот вечер он подумал, что это прекрасно. Что, может быть, он сможет найти в этой бесконечной гладкости спасение. Ошибка ужаснее всех прочих.       Он смотрел на нее сейчас, лежащую рядом, и чувствовал, как внутри растет что-то неуловимое. Дискомфорт? Скука? Отвращение? Нет. Опустошение. Будто бы его сад погиб, все растения как один завяли, а он и не заметил, как это случилось.       Драко провел пальцами по ее запястью, ощущая под кожей легкую пульсацию крови. Она была живой. Она дышала. Но Малфой никогда не чувствовал ее по-настоящему. Сколько раз он ловил себя на мысли, что хотел бы, чтобы все было иначе? Что хотел бы гореть, а не тлеть в этом браке? Но он выбрал удобство. Выбрал спокойствие. Выбрал иллюзию — за что расплачивался болезненными линиями, которые исполосовали всю верхнюю часть тела.       Астория зашевелилась, губы ее дрогнули в слабой улыбке. Ресницы вздрогнули, и она открыла глаза. Холодные, бездонные — по его спине, по самим шрамам, скрытым под Маскирующими чарами, прошел мороз.       — Давно не спишь? — ее голос был мягким, спокойным, идеально выверенным. Даже утренней хрипотцы нет.       — Только что проснулся, — он провел пальцами по белесым волосам, убирая прядь за ухо. Заученное движение, пустой жест, лишенный какого-либо смысла. Астория прикусила губу, словно оценивая его реакцию.       — Любовался своей женой? — ее тон был легким, чуть насмешливым, но в глубине таилось что-то еще. Намек на ожидание. На необходимость подтверждения.       Он притянул ее ближе, позволяя сорочке охладить оголенный торс. Астория, довольная этим молчаливым ответом, скользнула рукой по его груди, затем поднялась чуть выше, ловя его губы в поцелуе. Малфой ответил. Конечно ответил. Поцелуй был мягким, плавным, как и все в ней. И таким же пустым.       Когда их губы разомкнулись, она улыбнулась. Полностью уверенная, что получила именно тот ответ, которого ждала. Полностью уверенная в нем. Драко снова улыбнулся ей. Но он-то знал правду. Он был рядом, но не с ней — никогда не с ней. Это было лишь привычкой, которую он принял за свою жизнь. Долбаная шутка — жизнь с Асторией не могла быть настоящей. Это было красивое украшение.       Долбаная причина всех его шрамов и лжи.       Астория, заметив его напряженное выражение лица, грациозно двинулась и пересела к нему на колени. Возвысилась. На ней лишь тонкая сорочка сапфирового цвета с острым вырезом, украшенным черным кружевом. Она плавно скользнула к нему, и ее тело оказалось в его руках — кожа была мягкой, но отчаянно холодной, как и всегда. Она медленно склонилась. Кончики прямых волос защекотали шею.       — Мне нравится так просыпаться, — Астория слегка качнула бедрами, заставляя вздрогнуть. Драко не отрывал от нее взгляда, чувствуя легкое покалывание по всей коже.       Его леди Малфой склонилась ниже, прогнулась в пояснице — руки машинально спустились с талии, сдавливая тазовые косточки. Горячий поцелуй в шею — Драко закрыл глаза и рвано выдохнул. Салазар, это… не то. Она не такая. Ладонь Астории скользнула по его торсу вниз, к краю белья, и легко провела рукой — вверх-вниз. Язык очертил круг на сонной артерии. Этим можно наслаждаться, если думать о другой.       О том, что ладони будут меньше, пальцы проворнее — как и ее характер. Как и все движения. В ней, той, что с превеликим удовольствием раздолбила его сердце молотком еще лет эдак десять назад, была страсть. Карие глаза вспыхнут, как горят всегда, когда она чем-то увлекается, когда находит удовольствие. Та ведьма, нужная ведьма, необходимая, желанная, не совершенна — но она настоящая. И, Салазар, Драко не был бы против, окажись она сверху, но сначала ему хотелось увидеть ее под ним. Хрупкую, со сдавленными запястьями над головой — чтобы Гермиона смотрела ему прямо в глаза, чувствовала, как Малфой обжигает слегка загорелую кожу горячим дыханием, как прячет в изгибе протяжный стон.       Малфой распахнул глаза, резко останавливая Асторию. Та непонимающе приподнялась. Брови сошлись на переносице — ее взгляд быстро обогнул мужское лицо.       — Все в порядке?       — У меня много работы. Я… — Драко сглотнул, проводя ладонью по волосам. — У меня сегодня презентация проекта.       — Я помогу расслабиться.       Она хитро улыбнулась, потянувшись за поцелуем. Малфой отвернулся — машинально, даже не успел обдумать. Ебаный ад, как он возбужден. И совсем не из-за жены — вернее, из-за жены, но чужой. Грудная клетка активно вздымалась из-за глубокого частого дыхания. Эта картина — Гермионы под ним, такой уязвимой и нетерпеливой, — уже давно подожгла его сознание, как чертов пергамент, снова пришла в самый неподходящий момент. Как сейчас, например.       — Нет, — он осторожно, но без всякой мягкости снял Асторию с себя и резко поднялся с постели. Поправил белье.       — Ты серьезно уходишь? — Она поджала колени к груди, провожая его до ванной полным удивления взглядом. — Ты… Поверить не могу.       Драко тоже не мог. Не мог поверить, что однажды так филигранно просрал возможность быть с той, которую по-настоящему хотел.

***

      Это случилось семь лет назад. Тогда они начали впервые сближаться, потому что работали на одном этаже и частенько проводили время вместе — скорее по необходимости, чем по обоюдному желанию. Драко-то хотел. А вот Гермиона его сторонилась, хмуря брови каждый раз, когда он пытался увести диалог в иное, отличное от делового, русло.       На тот момент срок его влюбленности перевалил за три года. Она всегда нравилась ему, еще со времен Хогвартса. Грейнджер — притягательная девушка, но дьявол его побери, в какую же женщину она превратилась. Удивительная. Умная, шустрая, смешная, колкая и вместе с тем — полная сострадания. Гермиона обладала этим уникальным качеством абсолютного такта: интуитивно знала, когда и что нужно сказать, как преподнести информацию, как подбодрить. Иметь ее под боком, работать с ней приносило такие острые ощущения, что каждый раз, возвращаясь в мэнор, он находил себя распятым на шипах. Его легкие были пронизаны ненавязчивым цитрусовым парфюмом. Его сердце было раздавлено в кровавую кашу каблуками. Его разум был окончательно парализован.       Тогда они пошли в бар — рабочий день выдался отвратительно долгим у обоих. А еще у Грейнджер были крупные проблемы в отношениях — они с Роном разошлись. Драко понимал: если не рискнет сейчас — не получит шанса никогда.       Но влюбленность выбивает уверенность даже из самого смелого. Нет, не так. Искренние чувства выбивают, да так жестоко, что воздух вылетает из приоткрытого в ужасе рта.              Он пригласил ее в бар не для того, чтобы напоить — чтобы самому пропустить пару стаканчиков и успокоиться. Салазар, Малфой чувствовал себя идиотом, который вот-вот наделает в штаны от беспокойства. Он смотрел на нее, болтающую, уставшую — Гермиона тогда потягивала коктейль. Ее губы, на которых сохранился блеск слюны, обхватывали трубочку — никогда раньше Драко не хотел трансфигурировать себя в долбаную трубочку. А тогда готов был на все.       Грейнджер, одетая в идеально сидящий брючный костюм, дошла до четвертого коктейля, когда подхватила Драко за руку и потянула танцевать. Музыка играла громко, но не до раздражения. В этом ритме было что-то пьянящее, что-то, что пульсировало в венах вместе с алкоголем, что-то, что пробуждало забытые ощущения. Движения ведьмы были нелепыми — Гермиона покачивалась из стороны в сторону, смеясь над собственной неуклюжестью, но ей, кажется, было плевать, как это выглядело со стороны. Она просто наслаждалась моментом.       Малфой тоже смеялся, но по совсем другой причине. Это был тот самый редкий смех, который рождался не в голосе, а в легких, заставляя их сжиматься до боли. Он смеялся, потому что чувствовал, как его собственные чувства сдавили горло. Каждый взмах кудрей, каждый прерывистый вздох, каждый неосознанный жест… Он не был готов к тому, что бывают женщины такой ошеломляющей красоты. Красоты не в привычном, внешнем смысле, а в чем-то большем. В самой сути.       Драко видел разных. Темных и светлых, кукольно милых и роковых. Но все лица сливались, стирались, когда он смотрел на нее. Смешинки в карих глазах были живыми, настоящими, ее тепло было обжигающим. Никто и никогда не заставлял его чувствовать так… Так. В этом слове из трех букв крылся громких хлопок сердца — всего организма, как если бы он направил палочку себе в рот и прошептал: Бомбарда Максима.       Гермиона запнулась — неловко, без падений, без драмы. Но он схватил ее так, будто она вот-вот рухнет и от этого зависела ее — его — жизнь.       — Ты чего? — она засмеялась, карие глаза заискрились, уголки растянулись в улыбке. Дорожки легких морщинок потянулись к вискам, а дыхание было сладким — с примесью алкоголя и чего-то еще. Чего-то, что могло свести с ума.       Драко не чувствовал собственного тела, когда его взгляд упал на ее губы — раскрасневшиеся, влажные, приоткрытые. Он сжимал девичий локоть слишком крепко, с такой осторожностью, будто боялся сломать, но больше — отпустить контроль над собственными действиями. Секунда-две борьбы. Позорное поражение.       Пальцы пробежали вверх, к острому плечу, и Малфой наклонился — медленно, на секунду задерживая дыхание. Его нос почти коснулся ее. Он чувствовал ее дыхание, это чертово приторное, божественное дыхание, которое просачивалось в него, в его легкие, в кровь. Драко вдруг понял: до этого момента он вообще никогда не дышал. Сердце гулко ухнуло в пустоту. Он не двигался. Он ждал. Ждал, что Грейнджер…       Их взгляды пересеклись. В карих глазах что-то дрогнуло, но она не отпрянула. Длинные ресницы трепетали, а дыхание сбилось — такое горячее, что обжигало его кожу.       Так неприлично близко. Так отвратительно далеко.       Он чувствовал ее: тело, тепло, дурманящий запах. Пальцы невольно скользнули выше, к нежной коже шеи. Драко едва сдержал дрожь, когда ее грудь слегка коснулась его. Он готов был взвыть, заорать что есть мочи, прижать к себе, но вместо этого просто ждал.       — Давай… — голос Гермионы прозвучал как шепот, мягкий, как прикосновение пера к носу. Эти слова остались на его губах как нечто запретное, непозволительное.       — Ты пьяна, — выдохнул он. Это был последний рубеж.       — Да, — кивнула она. Честная. Никогда не врет. Именно поэтому ее кожа такая чистая, словно пергамент, на котором нет ни единой ошибки. Она — произведение искусства. Статуя, вырезанная из лучшего мрамора.       И Малфой вдруг понял: смелость должна скрываться не в граненом стакане огневиски. Она должна быть настоящей. Чистой.       Он медленно, осторожно провел губами по ее — не целовал, просто ощущал. Проверял. Исследовал. Гермиона вздрогнула — ощутимо, резко, закрыла глаза, ее дыхание застыло между ними. Кончиком языка он коснулся девичьей нижней губы, едва уловимо, и его сковало: вкус Грейнджер размазался по небу, по сознанию, по всему его долбаному существу.       Драко хотел большего. Хотел иначе — не в баре с дешевыми напитками, сомнительным алкоголем. Никогда до этого Малфой не был романтиком: Салазар, скорее, он был полной противоположностью всему этому. Но глядя на нее… Эта девочка заслуживала сказки. Заслуживала чувствовать себя настоящей принцессой, и первый поцелуй обязан был стать началом чего-то удивительного. Не здесь. Нужно выбрать место настолько красивое, что будет соответствовать ей, хотя, честно говоря, на это могут уйти годы. Он постарается. Найдет ради нее.       — Это должно быть по-другому… Я хочу по-другому, — выдохнул он и сделал шаг назад.       Гермиона приоткрыла глаза, зрачки расширились, дыхание было сбивчивым. Она смотрела на него — внимательно, пристально, будто пыталась понять, что он только что сделал. А он сделал невозможное. Остановился. Малфой жаждал, чтобы их первый, особенный момент был настоящим. Чтобы он не был вызван градусами алкоголя, дымкой ночи, отголосками случайных решений. Он хотел дать ей сказку. Он хотел дать ей правду.       Ту правду, которую Грейнджер так любила.              Но Гермиона, видимо, поняла не так. Недавно трогательный взгляд стал таким… злым. Губы — те самые, что он должен был зацеловывать, — плотно сомкнулись, и Грейнджер подлетела к столику, где они сидели, быстро бросила на стойку купюры из кошелька и пулей вынеслась из бара. Это случилось так быстро, что Малфой даже не успел среагировать, — а когда пришел в себя и поспешил за ней, ее уже и след простыл. Так он и стоял, пялясь в конец улицы долгое время, пока владелец бара не затащил его обратно, требуя оплатить заказ до конца.       Больше они вместе время не проводили. Грейнджер вскоре снова сошлась с Роном и перестала уделять Драко какое-либо внимание. А он затух окончательно.       Малфою тогда было двадцать. Ей — двадцать один. Ему казалось, что есть еще время исправить ситуацию, объясниться, но каждый раз, когда Драко открывал рот в присутствии Грейнджер, она — сначала обиженно, потом — безразлично — кривилась и уходила. Он думал, что это просто молодость. У них все наладится.       А в двадцать пять она вышла замуж. Драко так ее и не поцеловал.              Он не пришел на свадьбу. Приглашения, разумеется, и не было, но если бы захотел, мог бы попасть внутрь. Мог бы стоять в углу, незаметно для всех, наблюдать за тем, как Грейнджер в белом платье улыбается не ему. Но Малфой не пошел. А зачем? Чтобы еще раз почувствовать, как что-то внутри него ломается? Чтобы убедиться, что это действительно происходит? Что она теперь принадлежит другому?       Вместо этого он отправился в бар. Тот самый. Заказал тот же огневиски и сел за тот же столик. Бармен, этот патлатый сквиб, явно скупившийся на качественный алкоголь, присматривался к уставшему лицу пару секунд, пока не расплылся в улыбке — узнал. Даже тот же паршивый огневиски принес, хотя Малфой хотел коктейль, который пила Гермиона.       — Давненько тебя не было, — заметил он, протирая стойку. — Думал, свалил из страны.       Малфой хмыкнул, не отрывая взгляда от янтарной жидкости в стакане.       — В каком-то смысле хотелось.       Бармен не стал задавать лишних вопросов. И правильно сделал. Драко все равно не стал бы отвечать.

***

             В Министерство он прибыл с опозданием — слишком много времени потратил, стоя перед зеркалом, глазея на шрамы. Хотелось бы зачесать волосы назад и, улыбаясь отражению, гордо вскинуть голову, чтобы немой наблюдатель обвинил его в излишнем самолюбовании. Но серые глаза были пусты. Чары рассеялись, и Малфой смотрел на шею, полную шрамов. На торс, где почти каждый дюйм был усеян проклятыми словами.       Я тебя люблю.       Драко нечасто их говорил — не хотел, чтобы его тело превратилось в карту неисполненных желаний. Удивительно: на коже не осталось ни единого слова, ни единой фразы, кроме этой. Даже свадебная клятва не запечатлелась — может, из-за того, что Малфой не верил в нее изначально. А в эти три слова, в эти несчастные буквы — да. Хотя бы как дружеское проявление чувств. Хотя бы… Салазар, да хоть что-то. Но каждый раз, когда губы двигались, а голосовые связки напрягались в озвучивании, Малфой спешил удалиться в отдельную комнату, подальше от Астории, потому что его тут же крутило от боли. Он удостоверивался, что двери плотно заперты заклятием, и только после этого позволял себе съехать по стене вниз, кривясь и обливаясь потом от того, как на коже прожигаются слова. После у него неизменно поднималась температура, и эльфы, работающие — за плату, конечно, ведь Грейнджер так о них пеклась, — хлопотали вокруг, недовольно требуя постельного режима. Драко никогда их не слушал, хотя и ценил заботу. Не хотел случайно выдать себя, обнажиться перед Асторией и показать истину. Что он никогда ее не любил. Что каждое его слово о чувствах к ней — идиотская ложь, в которую он так и не смог поверить спустя столько лет.       У Астории тоже имелись шрамы, но адресованы они были старшей сестре. Кое-какие — подругам. Иногда матери. Их было мало, Драко мог сосчитать по пальцам. У самого же… В прошлый раз он сбился на тридцати семи, — и это он еще не дошел до живота. Их было слишком много. Глупая обманка, глупое сознание. Каждый раз он произносил фразу в надежде, что сейчас, вот в этот момент, удастся себя убедить в достаточной степени. Не получалось. Оно и неудивительно: в его роду были сплошные однолюбы. Отец всегда любил только маму, дедушка — исключительно бабушку, и так по обеим линиям. Нечего было ждать иного от себя, нет никаких чудес в этом мире. Его мозг выбрал Грейнджер. Сколько ни клянись в любви другой женщине, кожа все равно вспыхнет огнем шрамов.       Драко отпил кофе из кружки, прикрывая глаза и откидываясь на спинку кресла. Презентация прошла как никогда успешно — ладно, это ложь. Они всегда проходят идеально. Это же Малфой — он неотразим, когда дело касается публичных выступлений.       Последние глотки липли к зубам, как утренний дым к холодному стеклу. Драко едва успел поставить кружку на стол, когда дверь в кабинет распахнулась резко, бесцеремонно — Салазар, так делали всего три человека в этом здании. И впереди, конечно, была она, Гермиона Грейнджер. Как всегда, с кем-то на хвосте.       За плечом следом шагал Джастин Финч-Флетчли — ходячий архив в человеческом обличии, с лицом бухгалтерского отчета и голосом, будто выведенным на печатной машинке. Драко едва обратил на него внимание.       — Малфой, — Грейнджер коротко кивнула, не тратя на него ни взгляда, ни улыбки, ни даже дыхания. В руках — кипа бумаг, хватка как у клерка с наточенными когтями. — Пара вопросов по последнему отчету, — сказала она, почти не двигая губами. Голос — острый, как нож для писем — разрезал воздух пополам. И, не дожидаясь приглашения, шагнула внутрь. Финч-Флетчли — тенью за ней.       Драко медленно отставил кружку и отклонился назад на кресле, не спеша. Наблюдал. В комнате стало тесно — явный признак того, что здесь Грейнджер. Целиком состоящая из линий и отточенных движений, из глухого запаха кофе, бумаги и чего-то едва уловимого, того, что он никогда не умел определить. Как будто она приходила сюда не из отдела расследований, а из другого мира, в котором он давно утратил право жить. Она стояла напротив, перелистывая страницы, хмуря брови. Легко, мимоходом, привычно. Как будто они не прожили полжизни по разные стороны войны и стен. Как будто между ними не лежала эта дурацкая, невыносимая, неснимаемая кожа воспоминаний.       Финч-Флетчли уже что-то бубнил про сроки и бюджет, но Драко не слушал. Не мог. Грейнджер стояла перед ним, разложив документы на краю стола, машинально убрала выбившуюся прядь волос за ухо. Этот жест — до идиотизма знакомый — напрочь вытравил из головы любую мысль о бюджете.       — Малфой, — выдернул ее голос.       Он даже не сразу понял, что Гермиона зовет его. Смотрел — как всегда — на ее руки. Тонкие пальцы, нервные, быстрые, будто боялись отстать от мысли. Как она убрала эту выбившуюся прядь за ухо. Как поджала губы, сосредотачиваясь. Сводящая с ума привычка.       Финч-Флетчли уже смотрел с легким удивлением, а Гермиона — с подозрением. Наклонила голову, как кошка, принюхивающаяся к чему-то подозрительному.       — Мы обсуждаем дело по Риджент-стрит, — повторила она, и в ее голосе прорезалась та самая нота — терпение на грани истощения. — Ты слушаешь?       Драко самодовольно прищурился, складывая руки на груди.       — Конечно слушаю, — отозвался медленно, откидываясь еще глубже в кресло. Глаз с нее не сводил. — Сроки, бюджет, гоблины, тринадцать страниц ненужных слов. Ничего нового.       Финч-Флетчли коротко кашлянул в замешательстве, не понимая, то ли это согласие, то ли издевка. А Гермиона не улыбнулась. Но уголки губ дрогнули — на долю секунды, едва-едва. Это заметил бы только тот, кто смотрел слишком долго. Кто знал, где искать.       Малфой был крайне опытным сыщиком.       — Перейдем к делу, — Гермиона прочистила горло. В этом «деле» было все, что она от него прятала. Сдержанность. Отстраненность. Привычку держать его на расстоянии.       Она наклонилась над столом, раскрывая папку, и Драко поймал себя на том, что не дышит. Потому что запах — ее, бумаги, кофе и чего-то еле уловимого, почти апельсинового — снова расползся по комнате. Потому что кудри скользнули вперед, почти касаясь стола, и ему захотелось — до боли в пальцах — убрать их за ухо.       — Вот здесь, — Грейнджер указала пальцем на строчку. Драко заставил себя смотреть на строку, а не на тонкое запястье. — Ты подписал документ, но не внес поправки, которые сам запросил неделю назад. Почему?       Он знал ответ. Хотел сказать что-то резкое, отмахнуться, уколоть — но вместо этого смотрел. На строчку, на бумагу, на женскую руку. На нее.       — Задумался, — произнес он медленно. Гермиона подняла на него тяжелый взгляд.       — О чем?       Вопрос был машинальным, но голос… Голос стал мягче. На полтона. Достаточно, чтобы внутри у него что-то хрустнуло.       Он мог бы сказать: о тебе.       О том, как ты морщишь лоб, когда сосредоточена.       О том, как этот жест с волосами доводит до безумия.       О том, что имя в четыре слога жжет кожу хуже любого шрама.       Вместо этого Малфой раздраженно пожал плечами:       — О всякой дряни.       Финч-Флетчли снова что-то забубнил: скучные слова, списки, сроки — фон, который можно было выключить. А вот взгляд Грейнджер — нельзя. В нем что-то промелькнуло. Что-то, что он не смог уловить. Раздражение? Усталость? Или, черт возьми, тревога?       — Я пересмотрю документы, — сказала она и начала собирать бумаги обратно в папку. Движения — выверенные, контролируемые до последнего миллиметра. Как будто держала в кулаке не бумаги — себя. — А вы, мистер Малфой, постарайтесь в следующей раз не задумываться, когда передаете договор другому отделу. Нам потом расхлебывать. Не вам.       Он смотрел, как кудри снова падают вперед. Как пальцы легко поправляют край листа, словно она складывает не бумаги — стены между ними. В груди что-то сводило. Знал: стоило ей выйти — и комната снова станет пустой. Потому что он уже ненавидел себя за то, что не мог сказать ни слова.       Потому что шрамы под рубашкой — те, о которых знал только он, те, что пульсировали ночью — всегда ныли сильнее, когда она была рядом.       Гермиона уже шагнула к двери, Финч-Флетчли тенью следом.       — Грейнджер, — окликнул Малфой и тут же зажмурился. Блядь, голос дрожит как у мальчишки.       Она остановилась. На секунду. Вдохнула — коротко, почти раздраженно, почти как будто бы ей нужно было мужество, чтобы обернуться.       — Что?       Он мог бы стянуть с языка то, что давно клеймило. Мог бы сорваться, встать, схватить за запястья, как когда-то на шестом курсе, и напомнить, что это никуда не делось — та ненависть была лишь витком преданности. Мог бы рассказать, как три слова прожигают ему кожу, как ее имя звучит эхом между шрамов.       Вместо этого же хрустнул костяшками на пальцах и спокойно произнес:       — Тот отчет… Ты отлично справилась.       Она медленно кивнула. Но не ушла. В дверях снова послышались шаги. Грейнджер выпрямилась, натянула на лицо ту самую маску: профессиональную, холодную, безупречную. Но прежде чем выйти, задержала взгляд на Драко на долю секунды дольше, чем нужно.       И в этой секунде между ними случилось все, что они не успели друг другу сказать.       Когда дверь захлопнулась, Драко опустил голову на ладони. Впервые за весь день шрамы под рубашкой больше не болели. Они просто пульсировали — как напоминание об истине.

***

      Столовая Министерства гудела, как растревоженный улей, наполненный жужжанием десятков голосов, сливающихся в один сплошной раздражающий гул. Здесь пахло пережаренным маслом, перегретым чаем и дешевым парфюмом, которым злоупотребляли клерки из отдела магического транспорта. Драко замер у входа, пальцы непроизвольно сжались вокруг подноса, оставляя на пластике едва заметные следы. Он не планировал здесь оставаться: проходной коридор, пара глотков кофе, достаточно горького, чтобы перебить тошнотворную сладость воспоминаний — и назад, в архив, где хотя бы пыльные фолианты не смотрели на него с немым укором.       Но потом он увидел их.       Гермиона сидела за угловым столом, ее кудри, собранные в небрежный пучок, светились в тусклом свете ламп, как медная проволока под слабым зарядом Люмос. Рядом — Уизли. Его рыжая голова склонилась над тарелкой с каким-то подозрительно желтым рагу, а рука — та самая, толстая, с веснушками, как будто кто-то рассыпал по ней коричневые чернильные брызги, — лежала на ее запястье. Нежно.              Собственнически. Как будто она была вещью, которую можно было пометить простым прикосновением.       Драко ощутил, как под языком проступает вкус железа. Он не кусал щеку. Не должен был. Но тело, как всегда, предавало его раньше слов, выдавая то, что он так тщательно скрывал за маской равнодушия.       Она засмеялась. Коротко, глухо, будто звук вырвался против ее воли, но этого хватило, чтобы в висках застучало, как молоток по наковальне. Уизли что-то бормотал, размахивая вилкой в воздухе, словно дирижируя невидимым оркестром глупости, и она качала головой, будто отмахивалась от назойливой мухи. Но улыбалась. Чертовски искренне. Так, как никогда не улыбалась Драко.       Он кормит ее с руки, что ли?       Мысль пронеслась острой щепкой под кожей, оставляя после себя жгучую, ядовитую дорожку. Драко заставил себя двинуться вперед, к стойке, но на периферии зрения ловил каждое ее движение, как голодный кот следит за птицей за стеклом. Вот она отодвинула тарелку, едва тронув еду. Вот вытерла салфеткой губы, оставив на бумаге едва заметный отпечаток помады. Вот — подняла взгляд.       И замерла.       Всего на секунду. Микроскопическую, ничтожную. Но он поймал этот взгляд. Уловил, как зрачки ее расширились, как пальцы сжали край стола, будто ища опору. Уизли что-то ляпнул, и она резко отвернулась, но Драко уже видел — видел, как по ее шее побежала краска, словно кто-то провел по ней раскаленной кистью.       Он нарочно выбрал стол напротив. Не слишком близко, не слишком далеко — ровно на грани приличия, на той самой черте, за которой вежливое безразличие превращалось в откровенное преследование. Разложил салфетку с преувеличенной аккуратностью. Поставил стакан так, чтобы блик от лампы падал прямо в глаза Уизли. Притворился, что не замечает, как ее плечи напряглись, когда он прошел мимо, но заметил. Заметил все — от легкого вздрагивания ресниц до того, как непроизвольно дернулась под столом ее нога, будто она хотела встать и убежать, но приковала себя к месту силой воли.       Еда была безвкусной. Картофель — пережаренным, с хрустящей корочкой отчаяния. Мясо — резиновым, словно его уже разжевали до него. Но Драко методично пережевывал каждый кусок.       Гермиона наклонилась к Уизли, что-то шепчет. Ее губы почти касаются его уха, и Драко представил, как она произносит сладкие слова, которые он так жаждал услышать на протяжении… Салазар, десяти лет.       Не смей.       Рука сама сжала нож так, что металл завизжал, протестуя против такого обращения. За соседним столом какая-то ведьма из отдела магических игр и спорта обернулась, нахмурив брови. Драко расслабил пальцы, сделал глоток воды. Ледяной. Чтобы остудить пыл — но лед только подчеркнул жар, разливающийся по жилам.       Уизли засмеялся. Громко. Глупо. Как человек, который никогда не задумывался, что его смех может раздражать. И положил руку ей на колено, пальцы сжимали ткань юбки с той самой неприкрытой собственнической уверенностью, от которой Драко почувствовал, как по спине побежали мурашки.       Он встал.       Не осознавая, как ноги понесли его вперед. Мимо столов, за которыми сидели люди, чьи лица сливались в одно безликое пятно. Мимо официантки, которая едва успела отпрыгнуть с подносом. Прямо к ним. К этому маленькому островку фальшивого семейного счастья, которое он ненавидел всем сердцем.       Гермиона подняла глаза первой. Ее взгляд — предупреждающий, острый, как клинок, но Драко знал, что за этой холодностью скрывается что-то еще. Что-то, что заставляло ее пальцы сжимать салфетку до натянутых костяшек.       — Малфой.       Он остановился в шаге от их стола. Руки в карманах, чтобы скрыть дрожь. Губы — в усмешке, потому что другого выражения он сейчас просто не мог позволить.       — Уизли. Грейнджер.       Рон хмыкнул, откинувшись на спинку стула с той самой раздражающей непринужденностью человека, который уверен в своем праве на ее внимание:       — Что, Малфой, места свободного не нашел? Или просто решил испортить нам аппетит?       Драко не ответил. Смотрел только на нее. На то, как ее пальцы сжимают салфетку, будто это единственное, что удерживает ее от того, чтобы схватить Уизли за галстук и придушить им. Или, может, за этим крылось совсем иное значение — но Драко хотелось верить, что она всей душой ненавидит Рона.       — Я забыл передать тебе документы, — сказал он ровно, намеренно опуская формальности. — По делу Риджент-стрит.       Гермиона нахмурилась, и между ее бровей появилась та самая вертикальная морщинка, которая всегда возникала, когда она пыталась сохранить самообладание:       — Мы только что были у тебя в кабинете.       — А теперь я здесь.       Тишина. Уизли переводил взгляд с одного на другого, словно пытался разгадать шифр, но его мозг явно не был приспособлен для таких сложных операций. Вообще-то Малфой никогда не питал особой неприязни к Рональду — в большинстве случаев ему было плевать. Ну, не нравятся тебе пчелы, но ты же не впадаешь в бешенство каждый раз, когда одна пролетает мимо? Нет, ты вспоминаешь про ненависть к этим зудящим тварям, только когда жало впивается в кожу. Ты начинаешь проклинать саму природу за создание нечто настолько уродливого, мерзкого и вредоносного.       Сейчас Уизли был пчелой, которую Драко хотел не просто прихлопнуть — сначала замучить Круциатусом, а потом, как крылышки подогнутся, ударить Авадой. Это будет не помилование, скорее, мстительный десерт.       — Ладно, — Гермиона вздохнула, отодвигая стул с такой силой, что он скрипнул, протестуя. — Рон, я скоро буду.       — Подожди, — Уизли схватил ее за руку, и Драко увидел, как ее пальцы непроизвольно сжались в кулак. — Ты даже не доела.       Она замерла. Драко видел, как по ее спине пробежала дрожь, как мышцы напряглись, будто готовясь к прыжку.       — Это займет минуту, — она высвободила запястье с усилием. — Договаривались же — работа на первом месте.       Рон что-то пробормотал, но отпустил, и Драко не смог удержаться — уголок его рта дернулся в торжестве, которое он даже не пытался скрыть.       — Идем, — Гермиона прошипела, проходя мимо так близко, что ее рукав задел его пальцы, оставив на коже жгучий след, как от прикосновения раскаленного металла.       Он последовал. Как всегда. Как пес, которого держат на поводке, но который все равно верит, что однажды его отпустят.       Коридор за столовой был залит дневным светом, пробивавшимся сквозь запыленные витражи окон. Лучи падали косыми полосами, выхватывая из полумрака клочья пыли, кружащиеся в воздухе, как микроскопические магические существа. Гермиона развернулась к нему резко, и солнечный блик скользнул по ее щеке, высветив едва заметную сеточку капилляров под тонкой кожей.       — Какие еще документы? — выдохнула она. В ее голосе — привычная преподавательская интонация, та самая, которой она усмиряла первокурсников на последних курсах, но Драко уловил под ней легкую лживую хрипотцу.       — Торопишься, потому что Уизли без тебя подавится своим пирогом?       Губы Гермионы сжались. В уголках рта застыли крошки какого-то десерта — песочного печенья, если он не ошибался. В голове тут же всплыла абсурдная деталь: она всегда крошила печенье в Хогвартсе, прежде чем съесть.       — Потому что у нас обеденный перерыв, Малфой. О-бе-ден-ный, — она прошипела это слово по слогам, будто объясняла что-то особенно тупому ученику. — Или в твоем словаре такого понятия не существует?       Драко позволил взгляду скользнуть мимо нее, в сторону столовой. Сквозь полуоткрытую дверь был виден уголок их стола: тарелка Рона, уже наполовину пустая, и его пальцы, барабанящие по скатерти в каком-то идиотском ритме.       — Забавно, — прошептал он, возвращая внимание к ее лицу. — Кажется, он уже почти закончил. Без твоей помощи.       Гермиона резко провела языком по верхней губе, сметая те самые крошки. Он следил за движением, за тем, как напряглись мышцы ее шеи. Драко прислонился к стене, позволив кирпичу впитывать тепло своей спины.       — Если твои «документы» — это вопрос о заклятии…       — Как всегда блестяще, Грейнджер, — Малфой оценивающе опустил уголки губ. Гермиона раздраженно закатила глаза. — Именно оно и ждет.       — Подождет еще немного.       — А вот это вряд ли, — Драко вытащил из кармана мантии часы на цепочке. Дешевая безделушка, не чета фамильным серебряным, но их он носил специально — чтобы щелкать крышкой именно так, как она ненавидела. Щелк. — Через сорок три минуты у меня совещание с Паркинсон. После — прием у министра. А потом…       — Потом ты летишь домой к жене, — закончила за него Гермиона. — Как мило.       Драко наклонился вперед, сократив расстояние между ними ровно настолько, чтобы его следующая фраза стала почти осязаемой:              — Завтра, — сказал Драко, внезапно решившись. — В архиве. В семь утра.              Ее глаза расширились.       — В семь утра?       — До начала рабочего дня. Никто не помешает.       Она открыла рот, чтобы возразить, но в этот момент в конце коридора появилась миссис Эджкомб из отдела магического транспорта. Ее туфли цокали по плитке, как копыта раздраженного гиппогрифа.       Гермиона мгновенно изменилась — плечи расправились, выражение лица стало нейтральным, профессиональным. Только пальцы слегка дрожали на обложке папки.       — Мистер Малфой, — сказала она громко, слишком громко, — ваши правки к отчету будут готовы к вечеру.       Миссис Эджкомб прошла мимо, кивнув им обоим. Ее взгляд скользнул по Драко с легким любопытством — он знал, что о них сплетничают.       Когда шаги затихли, Гермиона наклонилась ближе.       — Ты с ума сошел. Я не могу…       — Можешь, — он перебил ее, опустив голос до шепота. — Ты приходишь раньше всех. Каждый день в шесть сорок пять ты уже за своим столом.       Она замерла. По ее лицу пробежала тень — то ли страха, то ли чего-то другого, более опасного.       — Это…       — Для заклятия, Грейнджер. Только для заклятия.       Он видел, как Гермиона облизывает губы — быстрый, нервный жест. В коридоре запахло жареным луком и чем-то сладким — вероятно, пудингом, который сегодня подавали в столовой. Где-то за спиной у Грейнджер зазвенела посуда, и она машинально обернулась, на мгновение показав ему свой профиль: вздернутый нос, ресницы, подрагивающие на свету, капельку пота у виска. Она ненавидела жару — помнится, в Хогвартсе всегда накладывала на себя остужающие чары, когда майское солнце начинало припекать чуть жарче обычного.       Драко почувствовал, как в груди закипает что-то темное и вязкое.       — Даже не замечает твоего отсутствия, — прошептал он.       Гермиона резко выпрямилась. Она вдохнула немного воздуха и одарила его таким взглядом, что впору бы расхохотаться. Тем самым, что как бы говорит: «Только попробуй продолжить!» — своеобразная красная кнопка, которая влечет за собой взрыв помощнее Бомбарды.       — Завтра. В семь. И если ты хоть на секунду опоздаешь, со своими шрамами будешь разбираться сам — и как бы на тебе не появилось новых, уже не от лжи. — О, она явно на грани. Малфой, склонив голову, ухмыльнулся. Интонация всегда была ее худшим врагом, который выдает любой секрет. — И подпиши правки. Без них…       Она резко прервалась, оборвав предложение на полуслове. Гермиона, сжав кулаки, развернулась и ушла, оставив за собой лишь легкое подрагивание воздуха.       Драко наблюдал, как Грейнджер возвращается к столу, как Рон что-то говорит, как она улыбается в ответ — слишком широко, слишком неестественно.       В кармане его мантии лежало яблоко — твердое, кислое. Драко сжал его в кулаке, пока ногти не погрузились в сочную мякоть.       Завтра, подумал он, глядя на ее профиль, освещенный дневным светом. И что-то до стыдливости грязное в своей правде заскоблило грудную клетку с обратной стороны. Кажется, это называют предвкушением.