От страхов

      Лифт скользил вниз медленно, с ленивым, тягучим гулом, будто сам воздух в Министерстве магии с утра пораньше был тяжелым и вязким, как патока, — таким же, каким становится в часы, когда люди еще не успели проснуться, а только делают вид, что существуют. По стенам кабины неторопливо стекали неяркие символы зачарованного освещения, дрожащие, как светлячки в тумане, и в этой дрожи было что-то убаюкивающее, но Грейнджер не поддавалась. Не сегодня. Сегодня весь этот сгустившийся, сонный, якобы мирный полумрак скрывал под собой последствия вчерашнего вечера — и если бы Министерство хоть немного напоминало живой организм, оно бы сейчас тихо постанывало от головной боли.       Гермиона стояла в углу кабины, как будто надеялась слиться со стальными стенами, стать куском холодного металла, спрятаться между скользящими символами и ржавым гулом под ногами. Встала будто по привычке — от неловкости пыталась занять как можно меньше места, раствориться в узком пространстве, в гудящей, вечно недовольной магии лифта, которая с утра работала через раз. Папка в руках — тяжелая, полная бумаг и разочарования — была сжата так крепко, что побелели костяшки. Пальцы ныли, но ослаблять хватку она не собиралась. Внутри — отчеты, протоколы, обрывки расследования и ровно три страницы с правками, которые Малфой, черт бы его побрал, так и не подписал вчера вечером.       Вчерашнее заседание обернулось катастрофой. Размазанной по стенам, громкой, абсурдной, как плохо поставленный спектакль, в котором все актеры перепутали реплики, забыли интонации, опоздали на свои сцены. Все пошло наперекосяк, и, конечно же, в самом эпицентре этого фарса оказался он.       Драко Малфой. Сукин сын, изворотливый, хладнокровный и до тошноты непроницаемый. Не подписавший правки — те самые, что обещал, что обязался, что должны были быть внесены ещё позавчера. И теперь весь этот хаос свалился на нее. Грейнджер все утро пыталась убедить себя, что не злится. Что не стоит тратить энергию на раздражение, что проще отстраниться, сделать вид, будто это неважно, будто все это — просто рабочий процесс, рутина, бесконечный водоворот бюрократии. Но чем больше она об этом думала, тем сильнее сжимала пальцы на папке, оставляя в ней заломы, словно хотела разорвать бумагу на части.       Заседание затянулось до поздней ночи и закончилось полным, оглушительным провалом. Малфой, разумеется, вышел из зала в той же манере, в какой и вошел: невозмутимо, ровно, с ленивой складкой на губах и невыносимым спокойствием в глазах. Казалось, его ничто не способно выбить из колеи. Ни сорванные сроки, ни срывающиеся голоса в зале, ни ее гнев, который пульсировал в висках, растекаясь по венам жидким горячим раздражением. Гермиона смотрела ему вслед, ощущая, как в ней закипает злость — на него, на себя, на обстоятельства, которые вынуждали ее проводить с ним так много времени.       А его предстояло только больше. Архив. Тесное душное пространство, скрип пергаментов, полутьма, лязг металлических стеллажей. Грейнджер знала, что им предстоит погружение в эту рутину, знала, что придется стоять рядом, слышать его голос, чувствовать его присутствие, ведь впереди финальный этап работы над заклинанием. И этот финальный этап требовал… практики. Требовал, чтобы он снял рубашку, чтобы заклинание можно было наложить непосредственно на кожу, изучить реакцию, проверить его на прочность.       Именно эта мысль, которая с утра сверлила виски, как заноза, заставляла Грейнджер сжимать папку до хруста. Потому что нечего было думать об этом. Потому что раздражение, которое она испытывала к Малфою, должно было быть чистым, рациональным и профессиональным. А оно становилось чем-то иным. Грязным. Сложным. Таким, от чего хотелось отшвырнуть папку, спалить бумаги к Мерлину и убежать как можно дальше.       Лифт мягко качнулся, переходя с одного этажа на другой. Она смотрела вниз, на свои ботинки, на собственную тень, вытянутую по полу, и гнала мысли прочь. Не про Малфоя. Не про заседание. Не про то, что предстояло. Только работа. Только документы. Только архивы.       Мягкий звон. Двери разошлись с привычным шипением.       Грейнджер не подняла глаза сразу, но знала, кого увидит. Конечно знала. Они же договорились встретиться. Это было неизбежно. Но когда взгляд все же скользнул вверх, что-то внутри все равно сжалось в неприятном, липком предчувствии.       Драко Малфой стоял на пороге лифта. Черное пальто сидело на нем безупречно, подчеркивая резкие линии плеч, строгий силуэт. Рубашка без единой складки, воротник острый, как лезвие. Лицо сосредоточенное, чуть усталое, но с этой проклятой искрой в глазах — настороженной, колкой, готовой к ответному удару. Он держался так, будто мир собирался его укусить, и он заранее приготовился.       Малфой шагнул внутрь, и двери за его спиной мягко закрылись. Отрезали их от остального Министерства. От нормального течения утра. От воздуха, который можно было бы вдохнуть спокойно.       Лифт тронулся вниз. Медленно. Чересчур медленно.       Пространство между ними стало натянутым, ощутимым, густым, как плотный осадок в воздухе. Гермиона смотрела прямо перед собой, на панель со списком этажей, хотя давно знала расположение кнопок наизусть. Не потому что избегала взгляда Малфоя — нет, конечно нет, — а потому что не хотела давать ему ни единого шанса считать что-то лишнее с ее лица.       Они не поздоровались. Утро не было добрым, а она не собиралась слушать, как Драко лениво растягивает ее имя, вкладывая в него оттенки, которых там не должно быть. Между ними повисла напряженная, затаенная тишина. Старое напряжение, знакомое, упрямое, но сегодня особенно ощутимое. Потому что Гермиона знала, что ждет их дальше. Знала, что придется спуститься в архивы, в прохладную тьму подземных коридоров, под стук шагов и гул магических ламп, чтобы работать.       И знала, что сегодня это заклинание будет применено.       В воздухе что-то едва заметно дрогнуло. Как будто тонкая нить натянулась еще сильнее, готовая лопнуть от малейшего движения. Гермиона вцепилась в папку, как в спасательный круг, пытаясь зацепиться за работу, за тексты — за что угодно, только бы не за мысли, которые плавились, сливались в неразбериху.       Она сделала глубокий вдох. И все-таки посмотрела на него.       Малфой смотрел прямо на нее.       И этот взгляд, спокойный, пронзительный, тягучий, будто касание, пробирался под кожу, растекался холодным электричеством по позвоночнику. Как если бы он видел больше, чем позволено. Как если бы понимал.       Лифт плавно продолжал движение. Символы на стенах подрагивали в такт сердцебиению, которое Грейнджер старательно пыталась заглушить мыслями о заседании, о папке в руках, о том, что все опять пошло наперекосяк.       Нельзя было думать о нем. О том, как вчера Драко при всех небрежно сдвинул на стол документы, не оставив подписи. Как его слова были ледяными, как взгляд скользил, цепляясь за Гермиону так, будто резал кожу. Как в ней поднималась ярость — не потому что он мешал работе, а потому что, черт побери, все еще умел дергать за те ниточки, которые она считала давно оборванными.       Драко бросил на Грейнджер взгляд из-под ресниц, скользящий, мимолетный. На долю секунды, когда их взгляды пересеклись, Гермиона уловила ту самую искру — короткую, едкую, слишком честную, и тут же принялась пялиться в пол. Слишком многое Малфой не говорил. Слишком многое не позволял себе показать. И спасибо Мерлину, потому что…       Стук, хриплый скрежет.       Магический механизм заскрипел где-то в глубине шахты — неприятно, резко. Лифт дернулся, словно передумал ехать, и внезапно затормозил. Глухой металлический звук разнесся по стенам. Они оба почти одновременно бросили взгляд на панель управления. Небольшая красная искра ползла по стеклам символов, в верхнем углу маячил крошечный значок: «Технический сбой. Магический поток нестабилен».       — Чудесно, — выдохнула она, чувствуя, как раздражение поднимается новой волной. — Просто чудесно.       Гермиона нажала на кнопку вызова, но та молчала. Магические символы на панели вспыхнули, потускнели, снова вспыхнули. Малфой медленно скрестил руки на груди, наблюдая за ней с ленивым интересом.       — Кажется, мы застряли, — заметил Драко нарочито спокойным тоном.       Гермиона сделала глубокий вдох, закрыла глаза на мгновение, подавляя желание проклясть этот день до самого основания.       — Блестящее наблюдение, Малфой.       Он чуть склонил голову, уголки губ дрогнули.       — Благодарю. Я старался.       Он приподнял подбородок. Драко прижался к стене кабины плечом, сложив руки на груди, и медленно скользнул по ней взглядом, как будто лифт внезапно стал ареной. Как будто они участники старой, слишком хорошо знакомой партии.       Гермиона молчала — знала этот тон. Он всегда появлялся в его голосе, когда Малфой хотел спрятать раздражение, скуку, усталость. Или что-то куда хуже.       — У тебя случайно нет под рукой чудесного артефакта, который вызволит нас отсюда? Или достаточно просто гневно посмотреть на дверь?       Грейнджер сделала вид, что не слышит, подавляя желание улыбнуться забавной реплике. Еще раз нажала на кнопку вызова. Панель мигнула равнодушно и потухла.       — Очевидно, нет, — добавил он, отталкиваясь плечом от стены. Его движения были неспешными, но в них сквозила какая-то усталость, натянутость. Драко шагнул ближе — не настолько, чтобы нарушить дистанцию, но достаточно, чтобы воздух между ними стал плотнее.       Грейнджер вдохнула полной грудью, опуская голову. Если бы ее мысли сейчас транслировали, Министерству пришлось бы эвакуировать здание из-за потока нецензурной брани.       — Если мы тут застрянем, — продолжил Малфой легко, — тебе придется как-то занять разговором человека, которого ты терпеть не можешь.       Гермиона медленно обернулась, в голосе — лед:       — Я предпочту молчание.       Малфой усмехнулся, как будто ожидал именно такого ответа.       — Конечно. Старая добрая Гермиона Грейнджер — молчит, чтобы на коже шрамов не осталось.       Ее сердце глухо ударилось о ребра. Слишком близко. Слишком метко.       Лифт скрипнул, но не двинулся. Панель молчала. Где-то в стенах булькала магия, застрявшая, как заусенец под ногтем. Гермиона уже знала: поломка была неслучайной. Потоки нестабильны, магические каналы не обновляли с прошлого месяца — как раз с тех пор, как в Министерстве начали сокращать ночных техмагов. Она сделала шаг к панели, в очередной раз нажала кнопку вызова. Ответа не последовало.       Тишина. Лифт стоял как клетка.       Конечно, именно сегодня, именно с ними.       — Если хочешь, можешь начать перечислять, — Драко откинулся затылком на холодный металл. Грейнджер вопросительно подняла бровь. — Все причины, по которым тебе так трудно находиться рядом со мной.       Она промолчала, стиснув зубы. Взгляд скользнул мимо него, зацепился за панель, за стену, за тени на полу — за что угодно, лишь бы не за него. Ведьма выдохнула, сжимая папку так, что побелели пальцы. Если она заговорит, Драко не остановится. Будет поддевать, цеплять, растягивать момент, наслаждаясь каждым всплеском ее раздражения.       Но молчать было невыносимо.       — Я не веду списков, — наконец сказала она ровно, почти скупо. — Но если хочешь, могу начать с неподписанных правок. И закончить…       Гермиона замялась, словно сама испугалась того, что готова сказать. Драко усмехнулся.       — Закончить чем? Моим существованием? — В голосе скользнула насмешка. — Должно быть, список вышел бы бесконечным. Боюсь даже представить, сколько бы мне пришлось работать над недостатками…       — Еще бы, — фыркнула она, — как будто ты когда-либо удосуживался исправить свои ошибки.              Голос чистый, совсем как стекло. Треснул бы — и порезал пальцы.       Послышался тихий смех. Негромко, но Гермиона все равно вздрогнула: это звучало как нечто среднее между вызовом и предвкушением. Потрясающее утро, просто… слов нет. А ведь хотела молчать. Дура.       — Исправить? Ты терпеть не можешь, когда я что-то исправляю, — Драко подался вперед, его голос понизился, стал глубже. — Особенно тебя, Грейнджер.       Имя скользнуло с его губ, как вызов. Как провокация. Он сделал шаг — едва заметный. И еще один.       — Чушь какая…       Гермиона не отступила. Но дышать стало трудно, как будто воздух в кабине стал гуще.       — Давай помогу с составлением списка, — тихо продолжил он, и Грейнджер приподняла бровь. Это могло бы быть смешным, нелепым хотя бы. Окажись на месте Драко сейчас кто иной, ведьма бы разразилась хохотом, но… Здесь был он. А он всегда знал что делает. — Начну за тебя. Например… о, тебя приводит в ярость то, как я на тебя смотрю.       Каждое его движение сокращало пространство между ними не в сантиметрах, а в милях. Сердце в груди стучало так, будто кто-то заклинанием подогнал его ритм. Она держалась прямо, пальцы все еще мертвой хваткой стискивали папку. Что угодно, лишь бы не толкнуть его, не треснуть хорошенько, чтобы стереть эту ухмылку с лица.       Спокойствие. Ведьма сделала глубокий вдох. Всегда помогало — должно и сейчас, верно?       — Не льсти себе, Малфой.       — Не льщу, — Драко оттолкнулся от стены, и в этом движении было слишком мало привычной небрежности. Слишком много намерения. — Просто наблюдаю. И поверь, зрелище… увлекательное.       — Ты всегда наблюдаешь, — резко сказала она. — Скрываешься за этим своим сарказмом, потому что иначе…       Грейнджер прикусила губу, чтобы не сказать лишнего, но Малфой уже уловил. Уже выжидал.       — Иначе что?       — Иначе все заметят, как тебе невыносимо.       Он замер на долю секунды. Совсем чуть-чуть. Но ей хватило.       — Осторожно, Грейнджер, — голос стал тише, но глубже, почти осязаемым. — Если продолжишь в том же духе, я решу, что ты обо мне заботишься.       — Забочусь? — она усмехнулась горько, сквозь зубы. — Я просто думаю, как долго выдержу тебя в этом чертовом лифте, прежде чем…       Гермиона осеклась — Драко сделал последний шаг. Не просто приблизился — сократил расстояние между ними так, что воздух раскалился, как в печи перед плавкой. Мужской одеколон обволок разум, проник под кожу, заставил кровь бежать быстрее. Протяни ладонь, и пальцы упрутся в его грудь. Подними взгляд и встреться с его на расстоянии, где стираются границы между вызовом и приглашением.       — Странно, — медленно сказал он, глядя прямо на нее. Грейнджер нервно облизнула губы и заставила себя ответить на взгляд. — Потому что, по-моему, это ты уже не выдерживаешь.       Гермиона знала, что должна сказать что-то ядовитое, холодное, поставить точку. Но пальцы у нее дрожали. В горле пересохло. И в груди все сжалось в тугой болезненный ком — от того, как Драко смотрел на нее. Слишком внимательно. Слишком близко. Мерлин, ровно так же, как и в гребаном сне.       Он прав. Грейнджер ненавидела, когда Малфой смотрел на нее — потому что каждый раз ощущала легкую слабость. Самое обидное — у нее никогда не получалось понять, о чем именно он думал, когда его взгляд вдруг застывал. Были вещи, в которые хотелось верить. Но от них же… хотелось и ударить себя наотмашь.       Гермиона открыла рот, чтобы наконец ответить — но в этот момент лифт вздрогнул. Дернулся, будто передумал стоять, или дал предупреждающий сигнал. Напомнил закрыть рот, чтобы лишнего не ляпнуть. Где-то в стенах булькнула магия, проскрежетал механизм, но двери остались закрыты.       Драко не отошел. Она тоже не сдвинулась с места.       — Не подходи ближе, — выдохнула Гермиона, тихо, но каждый слог резал не хуже осколка стекла.       — Почему? — Малфой склонил голову, и уголок его рта дернулся, будто он и сам не понимал, зачем испытывает ведьму, но не мог остановиться. — Боишься за свои личные границы?       — Боюсь, что начнется потасовка.       Пауза как патока. Лифт стоял мертвым, кабина казалась слишком тесной для двух людей, которые делали вид, что терпят друг друга, но на деле давно балансировали на грани.       Он усмехнулся — не из тех усмешек, которые легкие, отработанные, саркастические. Эту он вырвал из самого себя неохотно, как признание.       — А может, боишься, что, наоборот, не начнется.       Гермиона вздохнула сквозь зубы и отвела взгляд. Панель молчала. Магия под кожей лифта ворочалась, как нечто живое, злое, беспокойное — как они оба. Нервы натянуты, как канаты перед обрывом.       — Прекрати, Малфой.       — Ты первая начала.       — Я начала? — она резко дернулась. Волосы скользнули по щеке, глаза полыхнули. — Я просто хотела помочь. В покое. Без твоих реплик, без твоего взгляда, без твоего вечного желания провоцировать все и всех вокруг! Но ты как проказа, от которой невозможно избавиться!       Драко смотрел внимательно, слишком внимательно. Как будто подслушивал мысли, которых она не произносила.       — Ты говоришь «провокация», как будто это что-то плохое.       — Потому что так и есть.       — На провокацию ведутся те, кто давно подавляет желание.       — Чушь.       Лифт снова дернулся — коротко, злобно, как пес на цепи. Но не сдвинулся ни на дюйм. Где-то в стенах вспыхнул и потух тусклый свет, на мгновение подсветив бледное лицо Малфоя и яростные тени в глазах Гермионы.       Она закрыла глаза, глубоко вдохнула.       — Нам надо выбраться отсюда, если хотим скрыть твой секретик до появления зрителей, — сказала Грейнджер слишком поспешно. — У нас работа. Архив. Заклинание. Помнишь?       Он кивнул, будто вглядывался в нее сквозь стекло.       — Так хочется поскорее залечить мои раны?       Гермиона резко отпихнула его и ударила ладонью по панели. Свет мигнул, но ответа не последовало. Малфой громко фыркнул.       — Хватит.       — Что — хватит?       — Хватит… провоцировать.       Он молчал. И от этого ей стало хуже.       Время растянулось. Лифт стоял как зацементированный. И единственное, что двигалось в этом тесном пространстве, — это ее мысли, беспорядочные, как листы с архива, разбросанные порывом ветра.       Гермиона медленно опустила голову, ладони уперлись в металлическую стену. Пальцы сжались в кулаки.       — Ты не понимаешь, — сказала она почти шепотом, так, что он едва расслышал. — Я не тебя терпеть не могу, Малфой.       Грейнджер чувствовала, как он стоит за спиной. Как смотрит, прожигая позвоночник, как скользит взглядом по белой рубашке, через которую прослеживается застежка лифчика. Гермиона ненавидела себя за то, что надела именно ее. И еще больше ненавидела то, что сделала это осознанно.       — Тогда кого? — раздалось позади. Гермиона зажмурилась. Голос как нежнейший поцелуй в изгиб шеи — ласкает, пускает мурашки по всему телу. Ведьма уставилась перед собой. Зубы впивались в нижнюю губу.       — Себя.       Слова повисли между ними, как вердикт. Как приговор. Как непроизнесенное «если».       Лифт снова скрипнул, словно кто-то где-то решил пощадить их, но только наполовину — не отпуская, а просто позволяя еще немного поджариться в этом адском пекле взаимных противоречий.       — Как мило, — наконец проговорил он, голосом, в котором плескалась тень улыбки. — Значит, у нас все-таки есть кое-что общее.       — И что же?       — Стремление врать себе.       Ее дыхание выровнялось. В глазах снова появился лед. Ведьма обернулась, кривясь в недовольстве.       — Я не…       Ее губы дрогнули — не в улыбке. В желании ударить. Или поцеловать. Она сама уже не знала. Драко снова усмехнулся.       — Не врешь? Поэтому не можешь предложение закончить?       Лифт наконец ожил. Еле слышно, как ленивое рычание старого механизма, как вздох перед тем, как что-то должно было неизбежно случиться. Гермиона сделала шаг назад — как если бы стены сами подталкивали к выходу, к свободе, к спасению. Хотя свободы здесь не было. Малфой все еще стоял слишком близко.       Двери раскрылись с характерным металлическим скрежетом, и она вышла первой, даже не глядя на него. Если бы посмотрела — увидела бы тень усмешки, которая так и не успела сойти с его губ.       — Нам в архив, — бросила она, не оборачиваясь.       — Очевидно, — отозвался он лениво, как будто они шли пить кофе, а не работать над самым рискованным заклинанием, которое, черт возьми, потребует, чтобы она видела его полуголым.       Гермиона шла быстро, цокая каблуками. Слишком быстро. Как будто могла убежать от собственных мыслей, от жара в груди, от взгляда, который все еще чувствовала на своей шее.       — Не нужно так спешить, Грейнджер. — Шаги звучали позади размеренно, с тем самым раздражающим спокойствием, которое выводило из себя. — Архивы никуда не денутся. В отличие, видимо, от твоего терпения.       — Мое терпение здесь вовсе ни при чем, — отрезала она, ускоряя шаг. — Работа должна быть закончена.       — Конечно, работа, — он усмехнулся, и в этой усмешке было слишком много понимания. — Ты же предпочитаешь сосредотачиваться на работе, когда не знаешь, как справиться со всем остальным.       Гермиона резко свернула за угол. Ей нужно было время, чтобы собрать себя в кучу, прежде чем они окажутся в архиве, в тесном помещении, где стены давят не хуже лифтовой кабины, а между ними останется только стол и стопка проклятых древних свитков. Когда они наконец подошли к массивной двери архива, она остановилась, как перед линией фронта. На вдохе. Словно сейчас входила в клетку с хищником — или с собственными страхами.       — У нас нет выбора, — сказала она глухо больше себе, чем ему.       — Ага, — Малфой склонил голову, рассматривая ее с тем выражением, от которого хотелось запустить в него первой попавшейся книгой. — Особенно у тебя.       — Я развернусь и уйду, если продолжишь быть таким засранцем, — Грейнджер приподняла бровь. Драко покачал головой. Как будто сдавался, а на деле — отыгрывал роль пристыженного школьника.       Ну и сукин сын. И зачем взялась помогать? Годрик, она пожалела уже с сотню раз. Гермиона убрала волосы за уши и дернула за ручку двери. Потом разберется. Чем быстрее начнет, тем быстрее покончит с этим делом. А там уже можно будет взять пару отгулов, уехать с Роном куда-нибудь отдохнуть и…       Выкинуть это из головы. И его — в первую очередь его.       В архиве пахло старыми страницами и сухими травами — как в склепе, где хоронили не людей, а чужие тайны. Пыль клубилась в свете заклинаний, словно сама магия здесь выдыхалась сквозь трещины каменных стен. Полки тянулись до потолка, загромождая пространство бесконечными папками и свитками. Здесь было слишком тихо. Слишком тесно. Как в ловушке.       — Нам нужно использовать формулу временного скрытия, — Гермиона подошла к дальнему столу, начала разбирать кипу манускриптов. — Эффект длится не дольше шести дней, требует визуального контакта и… — она споткнулась на последнем слове, — полного доступа к области воздействия.       Малфой подошел ближе, не торопясь. Оперся локтем о край стола, изучая Грейнджер с тем самым выражением, от которого начинали дрожать пальцы.       — Ты хочешь сказать — к моему телу.       Гермиона посмотрела на него исподлобья. Его голос — теплый и насмешливый. Была бы она полной дурой, обязательно бы пропустила полутон, скрытый за интонацией. Губы растянулись в слабой улыбке: Малфой нервничал. Вот и корчил из себя черт знает кого.       — Я хочу сказать, что тебе придется потерпеть. Не думаю, что процесс доставит тебе удовольствие.       Драко фыркнул, склонив голову к плечу. Он провел пальцем по пыльному столу.       — Сомневаюсь, что ты имеешь хоть малейшее представление об удовольствии. Ты же поэтому вышла замуж за Уизли?       Грейнджер шумно выдохнула, пытаясь не поддаться раздражению. Если игнорировать, может, Малфой успокоится.       — Давай проясним: мне не нравится это так же, как и тебе.       — Разве? — отозвался он мягко. — А мне показалось, что ты сияешь от радости.       Гермиона резко подняла глаза. Взгляд встретился с его — и в нем было слишком много того, что она не могла себе позволить.       — Составим новый список? — продолжил он, ни на йоту не убавив этого чертового самодовольства. — Причины, по которым тебе будет невыносимо смотреть на меня.       — Достаточно, — она хлопнула ладонью по книге. Слишком резко. Слишком громко. Малфой улыбнулся, как хищник, которому наконец подставили горло.       — Или ты боишься не увидеть ничего нового… а увидеть слишком много?       Он не дал ей ответить — подошел ближе, и голос его стал почти интимным:       — Я привык к твоим взглядам, Грейнджер. Но ты, похоже, до сих пор не привыкла к себе, когда смотришь на меня.       В ответ Гермиона открыла манускрипт, будто преграду между ними, но пальцы соскользнули по странице, выдав ее дрожь.       — Ты слишком высокого мнения о себе, Малфой.       — Нет, Грейнджер. — Он стоял слишком близко, слишком спокойно, словно все происходящее — всего лишь игра, правила которой он давно выучил, а ее забыл просветить. — Просто я давно понял: все, что ты хочешь скрыть, обычно написано у тебя на лице.       Сердце билось слишком быстро, чтобы это можно было списать на злость. Но она упрямо подняла подбородок, не позволив себе ни шагу назад.       — Значит, считай, что сейчас я напишу для тебя еще одну статью, Малфой. На тему: «Как долго можно терпеть заносчивого засранца».       Он тихо усмехнулся:       — Я бы озаглавил ее иначе. «Как долго можно отрицать очевидное».       Взгляд метнулся к пергаменту, чтобы не встретиться с его глазами. Чтобы не дать увидеть, как глубоко он попал в цель. Грейнджер молча прошла к дальнему столу, сбрасывая на поверхность толстый том и кожаную папку с записями. Она разложила компоненты, проверила пергамент с формулами. Руки двигались механически — слишком быстро, слишком четко, как у человека, который старался не думать, что рядом стоит тот, чью рубашку ей придется сегодня снять.       Драко стоял чуть в стороне, прислонившись плечом к стеллажу, как всегда — слишком спокойно, слишком внимательно. И Грейнджер знала, что он ее изучает. Не книгу. Не подготовку к ритуалу. Ее.       — Серьезно, Грейнджер, — его голос разрезал тишину, как нож по вощенной бумаге. — Ты уверена, что хочешь все это делать?       Она не подняла глаза. Разворачивала свиток, аккуратно расправляла края, словно в этом было спасение.       — Я уже согласилась помочь. К тому же я просто выполняю свою работу.       — Нет, — Малфой медленно оттолкнулся от стены, подходя ближе. — Работа — это когда ты пытаешься скрыть раздражение. Когда споришь, когда строишь из себя святую. А сейчас ты не работаешь. Ты готовишь ритуал, чтобы убрать мои шрамы. И я никак не пойму, Грейнджер… зачем?       Гермиона отложила перо. Медленно, точно. Как будто каждое движение давалось ей с усилием.       — Потому что могу, — Грейнджер присела на пол — слава Мерлину, что еще вчера додумалась расчистить пространство для ритуала.       — Не верю.       Гермиона выдохнула, закусила губу и, отводя взгляд, скользнула пальцами по холодному камню. Ее руки были заняты — тонкий кусок мела оставлял на полу ровные, продуманные линии, соединяя символы в четкую замкнутую сеть. Мелок под пальцами казался шероховатым, впитывал напряжение, и каждая проведенная черта отзывалась в запястьях слабым покалыванием. Руны вспыхивали слабо, тускло, едва заметно, словно проверяя ее решимость, подрагивая на границе света и тени.       Драко молчал. Стоял рядом, наблюдая, как она колдует, скрестив руки на груди и не отводя взгляда. Его присутствие было ощутимым — тяжелым, холодным, словно статуя, укоренившаяся в этом закопченном помещении. Когда последние линии замкнулись в круг, Гермиона распрямилась, проводя пальцами по виску, и именно в этот момент он медленно, лениво, как хищник перед броском, опустился на пол — ровно в середине круга. Движение выглядело расслабленным, почти небрежным, но в этом спокойствии сквозило что-то жесткое. Сдержанное почти.       — Сними рубашку, — сказала она сухо. Без тени эмоции. Как приказ.       Тишина распласталась между ними. Драко не сдвинулся с места.       — Что, прямо так? Без ужина и цветов?       Гермиона опустилась на колени. Осторожно начала поправлять линии круга, ловкими движениями стирая мелкие трещины, как будто от этого зависело что-то большее, чем просто магия. Драко следил за каждым ее движением, не моргая, и напряжение между ними пульсировало, растягивалось, становилось ощутимым, как электричество в воздухе перед грозой.       Грейнджер медленно обошла круг, останавливаясь у него за спиной. Теплый выдох, случайное касание запястьем его плеча — и он напрягся, как будто ток пробежал по позвоночнику.       — Драко, — голос ее стал ниже, — если хочешь, чтобы это сработало, придется мне довериться.       Малфой фыркнул, но не повернулся.       — Ты ведь сама мне не доверяешь, Грейнджер.       — В этом-то и проблема. Так что давай упростим задачу: ты будешь делать что говорю. Без сопротивления. И идиотских шуток.       Между ними снова повисла тишина. Гермиона дышала размеренно, стараясь не выдать нервозность. Драко медленно, почти лениво переместился в более удобное положение, подогнув под себя колени. К горлу подступил ком: вот он, сидит перед ней на коленях. Не поднимает взгляда, и Грейнджер возвышается над ним, глядя на белоснежную макушку. Это выглядело как признание поражения. Вот только с чьей стороны?       Такие красивые волосы. Цвет уникальный — за все тридцать лет ни разу не встречала другого, хотя бы похожего оттенка. Малфой в целом обладал удивительной красотой, и крылась она вовсе не в чертах лица. В стати, скорее. В том, как он разговаривал, как двигался — Драко воспроизводил впечатление человека, у которого все работает идеально. И было в этом нечто до скрипа зубов привлекательное. Это… Годрик.       Это заводит, когда мужчина знает, что делает. А у Малфоя все было под контролем. И то, как он разговаривал с Гермионой, как изменял интонацию в зависимости от обстановки, как прощупывал ее характер, намерения — Мерлин, это настоящее свинство, это скотство, но… это было ее слабостью. Когда мужчина сильнее. Когда он не спрашивает, когда берет тебя за локоть, стоит пойти не в ту сторону, когда направляет. Страшно представить, сколько раз Драко без вопросов поправлял изъяны в ее документах, как осекал особо грубых чиновников. Поэтому-то Гермиона и согласилась помочь. Он всегда помогал ей и никогда не акцентировал на этом внимание, никогда не заставлял чувствовать себя плохо при допущенной ошибке.       Сложись события в том баре иначе…       Грейнджер посмотрела в сторону, на бесконечные стеллажи, заваленные книгами. Это было сложно. Сложно держать себя в руках, контролировать каждый жест. Глупо не признаваться в слабости, когда всю потряхивает, как от лихорадки. Глупо не признаваться себе в истине. В конечном итоге она просто устала перекрикивать рациональностью истинные желания.       — Хорошо. — Его голос стал тише. — Давай покончим с этим фарсом.       Гермиона резко отвела взгляд, когда его пальцы коснулись первой пуговицы. Она уставилась в пол, на собственные сцепленные руки, куда угодно — только не на него. Но на периферии зрения все равно видела, как белая ткань медленно расходится, обнажая бледную кожу у основания горла.       Не смотри. Ты замужем. Ты помогаешь, не смотри.       Вторая пуговица. Третья. Каждое движение его пальцев было нарочито медленным, словно он знал, как трудно ей не следить за этим. Ткань шуршала, и этот звук казался неприлично громким в тишине архива.       Гермиона сглотнула. В горле стоял комок. Она должна была сохранять профессиональную дистанцию, но…       Четвертая пуговица. Теперь виднелась гладкая плоскость груди, пересеченная тонкими серебристыми линиями — как пергамент, испещренный невидимыми чернилами. Ее пальцы непроизвольно сжались, ногти впились в ладони.       Не надо. Не смотри, не смотри, не смотри — Грейнджер буквально умоляла себя, но взгляд уже скользнул вверх по его телу, цепляясь за каждый новый обнаженный участок кожи. Видеть торс — это одно. Наблюдать за тем, как Малфой раздевается, — совсем… иное. Особенно когда он наблюдает за твоей реакцией в ответ. Его губы приоткрылись, ресницы дрогнули — Драко смотрел на нее без издевки. С осторожностью.       Пятая пуговица. Шестая. Рубашка теперь расстегнута до пояса, обнажая рельефный живот и то самое место, где ребра сходятся у солнечного сплетения. Там, среди паутины бледных шрамов, выделялось одно — слишком четкое, слишком аккуратное, будто выведенное с особой тщательностью.       «Я люблю тебя»       Гермиона забыла дышать. В груди что-то сжалось с такой силой, что стало физически больно. Она смотрела на эти слова, выжженные болью и ложью, и чувствовала, как что-то внутри нее разрывается на части.       — Грейнджер, — раздался его голос, глухой, низкий.       Она подняла взгляд. Драко повернул голову, его глаза — серые, настороженные — впились в ее лицо. Он знал, что она видит. Знал, что читает. И не отводил взгляда.       Пальцы коснулись края выжженного на коже признания — легким, едва ощутимым движением, как будто боялись нарушить хрупкое равновесие между дозволенным и тем, что следовало бы забыть.       Драко вздрогнул. Совсем чуть-чуть, почти незаметно, но Грейнджер почувствовала. Под подушечками — тепло его кожи, под кончиками пальцев — дрожь, которую он не смог сдержать. Это длилось лишь мгновение, но стало чем-то осязаемым, реальным, почти интимным. Она не должна была касаться так — осторожно, почти бережно, будто пыталась стереть выжженные линии. И не должна была испытать парализующий укол осознания — в ней самой отозвалось нечто слишком личное, слишком глубокое, выходящее за пределы дозволенного. Поздно.       Тишина сгустилась, сделалась тяжелой, вязкой, будто воздух заполнили невысказанные слова и те чувства, о которых они оба предпочитали молчать. Гермиона медленно провела пальцами по шраму, изучая его изгиб, неровность ткани, шероховатую поверхность, которая, казалось, продолжала гореть даже спустя столько лет. Она не могла объяснить, зачем делает это, зачем задерживается на каждом сантиметре, будто пытается запомнить текст, выгравированный на его теле. Малфой молчал, но его дыхание стало глубже, и хотя он не сделал ни одного движения, вся его поза выдавала напряжение. Лишь пальцы, скрытые в тени, медленно сжались в кулак, выказывая ту борьбу, что он вел внутри себя.       Гермиона прикусила губу, отводя взгляд, и с осторожностью, которой даже сама не ожидала от себя, скользнула пальцами выше — туда, где кожа была прохладнее, ближе к плечу. Ее прикосновение было легким, неуверенным, будто пробный мазок художника на чистом холсте. Она не знала, что встретит — напряжение мышц, отголосок памяти или очередной шрам. В конце концов, каждый из них уже давно знал, что раны бывают не только физическими.       — Закрой глаза, — ее голос был тихим, но твердым, не допускающим возражений.       Она не собиралась объяснять, не собиралась упрощать или давать право выбора. Он должен был просто поверить — хотя бы один раз, хотя бы в этот момент.       Малфой замер. Она не видела его взгляда, но чувствовала, как он борется, как внутри него сталкиваются сомнения, гордость и что-то еще — то, чему он отказывался давать имя. Но затем, спустя несколько секунд, его веки медленно опустились. В этом движении было что-то тревожное, почти пугающе уязвимое, словно он позволял ей зайти слишком далеко, словно давал ей возможность увидеть его таким, каким не показывался никому. Гермиона задержала дыхание, скользнув взглядом по линии его позвоночника, замечая, как под кожей напрягаются мышцы, готовые выдержать неизвестное.       Кончики пальцев коснулись его спины, медленно очерчивая линию, по которой должна была пройти магия. Кожа под ее рукой была теплой, живой, наполненной силой, и она ощущала, как каждый ее жест заставляет его тело отзываться — чуть глубже вдохнуть, чуть резче выдохнуть. Малфой не двигался, не прерывал ее, но что-то в его позе изменилось — теперь это был не просто мужчина, принимающий ритуал, а человек, стоящий на грани, ожидающий чего-то неизбежного.       Она убрала руку, перевела дыхание, собираясь с мыслями, и прошептала первое заклинание. Символы, нарисованные мелом на полу, дрогнули, вспыхнули серебристым светом, тонкие линии задрожали, будто пробуждаясь. Гермиона вновь положила ладонь между его лопаток, стараясь не спугнуть напряжение, не нарушить баланс.       — Это будет неприятно, — предупредила она, чувствуя, как внутри все сжимается от осознания того, что произойдет дальше.       — Если бы, — его голос прозвучал хрипло, надломленно, будто ему приходилось прилагать усилия, чтобы держаться на плаву.       Магия отозвалась мгновенно.       Тепло начало разливаться от ее ладони, стекать вниз, охватывая позвоночник тонкими золотыми нитями. Они дрожали, скользили по коже, а затем исчезали, будто впитывались в саму суть его тела, скрывая изъяны, заставляя ложь исчезать. Гермиона вела пальцами вдоль позвоночника, прорисовывая маршрут заклинания, и в одном месте оно замедлилось, наткнувшись на шрам более глубокий, чем остальные.       Она задержала дыхание.       Шрам был свежим, не успевшим до конца затянуться, все еще оставляющим на коже легкий след боли. Видно, что рана была не просто физической — это было нечто большее. Он хотел поверить в эти слова. Отчаянно хотел. И, похоже, эта вера сожгла его кожу так, что теперь даже магия не могла залечить.       Ее пальцы задержались на этом месте дольше, чем следовало бы. Дыхание невольно сбилось, а в груди разлилось глухое, непонятное чувство — что-то на грани между пониманием и чем-то, что ей самой страшно было осознать.       Она резко закрыла глаза. Убрала руку. Перевела дыхание и продолжила. На языке осела горечь.       Еще один символ. Еще одна вспышка магии. Ее пальцы вновь коснулись его кожи — под лопатками, на пояснице, вдоль ребер, чуть выше сердца. Каждый раз магия откликалась, каждый раз в ней отзывалось ощущение странной зыбкой пустоты. Драко молчал, но дыхание его стало более резким, более прерывистым. В тот момент, когда Гермиона наклонилась ближе, чтобы нанести последнюю черту, ее волосы скользнули по его коже.       Он вздрогнул.       Последний символ. Последнее заклинание. Последняя черта.       Гермиона выдохнула, заставляя себя отстраниться. Шрамы исчезли. Хотя бы на время. Но ее пальцы все еще чувствовали жар, отпечатавшийся на ладонях, а разум разбивался вдребезги, отчаянно пытаясь найти выход из напряжения, которое стало почти невыносимым.       Она моргнула несколько раз, прежде чем поднять глаза.       — Теперь торс… и шея, — голос прозвучал низко, почти хрипло, но она тут же взяла себя в руки. — Развернись ко мне.       Драко на секунду замер, а затем медленно, нехотя подчинился. Ее взгляд сразу же наткнулся на его грудь, на переплетение шрамов, на эту долбанную фразу, выжженную в самом центре его тела. Слова будто тянулись к ней, гравировались в сознании, не давая дышать. Она стиснула зубы и опустила взгляд, концентрируясь на деле.       Магия маскировки была тонкой и требовательной. Гермиона должна была следовать за очертаниями шрамов, переплетаться с ними, перекрывая их силой заклинания. Грейнджер прикусила губу, когда подушечки скользнули по его грудине — под ними кожа дрогнула, откликнувшись на едва ощутимое касание.       Неудобно. Придется… ближе. Гермиона медленно опустилась на колени перед ним, практически не осознавая этого жеста. Просто так было проще, так было… правильнее. Так ладони могли двигаться ровно, не прерываясь, не оставляя изъянов в плетении магии.       — Здесь будет особенно больно, — предупредила она, но его лицо осталось непроницаемым. Только напряженные скулы и крепко закрытые глаза.       Гермиона прижала ладонь к его груди, сосредотачиваясь. Магия потекла сквозь нее, распространяясь тонкими пульсирующими волнами, впитываясь в его кожу. В тот же миг он резко вдохнул, напрягшись всем телом. Она чувствовала, как мышцы подались под ладонью, как он стиснул зубы, сдерживая болезненный стон.       — Салазар… — выдохнул он, опуская голову вперед, так что несколько светлых прядей упали ему на глаза. — Это…       — Терпи, — процедила Гермиона, хотя внутри все сжималось от того, что ей приходилось причинять ему боль. Она знала, что это необходимо, знала, что его тело сопротивляется чужеродному вмешательству, но легче не становилось. Грейнджер никогда не была из жестоких, и причинение вреда кому бы то ни было…       Мерлин, какая же, сука, ложь. Ударить бы себя наотмашь, чтобы голова двинулась в сторону.       Ей не хотелось причинять вред Малфою. Вот, не так-то уж сложно признаться. Не то что углубиться в причины… Явно не сегодня. Никогда.       Пальцы продолжили движение — мягкое, но удивительно уверенное. Каждый раз, когда Гермиона касалась линии шрама, магия вспыхивала изнутри, прожигая кожу, заставляя Драко вздрагивать. Напряжение скручивало мышцы, подергивало сухожилия, дыхание срывалось, становилось все более рваным. Жилы на его висках вздулись, на лбу выступила испарина. Жар от тела обжигал воздух между ними.       Грейнджер замерла, давая Малфою мгновение передышки. Его боль читалась в каждом сведенном мускуле, в едва заметной дрожи пальцев. Но он не отстранился. Не сказал «хватит». Просто смотрел — пристально, цепко, так, что хотелось отвернуться, но сделать это было невозможно. В этом взгляде читалось слишком многое. Что-то необратимое, что-то, что само по себе было болезненным признанием.       — Ты в порядке? — голос прозвучал глухо, сдавленно, но все же ровно.       — А как думаешь? — Малфой выдохнул со слабым подобием усмешки, но голос… голос был слишком низким, слишком подлинным. Почти сломленным.       — Держал бы язык за зубами — не пришлось бы мучиться, — Грейнджер сжала пальцы крепче, проводя ими по рубцу.       — Мучился я как раз из-за того, что постоянно прикусывал язык, — хрипло бросил Драко.       Ее брови дрогнули, но она не ответила. Просто крепче сжала плечо Малфоя и продолжила ритуал. С каждым новым касанием его дыхание становилось все более сбивчивым. С каждым новым движением пальцев все вокруг стиралось, сужалось до этого момента, до комнаты, до этих секунд.       Когда кончики пальцев добрались до шеи, пришлось наклониться вперед, ощутить, как горячий выдох обжигает кожу. Провести ладонью у основания горла — там, где особенно чувствительно. Малфой не двигался, терпел, но когда магия вспыхнула особенно резко, его тело дернулось, как от удара током. В следующее мгновение его ладонь легла на бедро Грейнджер. Резко. Рефлекторно. Пальцы сомкнулись — жаркие, сильные, ощутимые даже сквозь ткань.       Грейнджер шумно выдохнула, едва не коснувшись губами изгиба шеи Драко. Воздух между ними дрожал. Вытягивался в тонкую, раскаленную нить, натянутую до предела.       Она застыла. Он тоже.       Немая пауза, наполненная только их дыханием. Сердце билось где-то в горле, тяжело, гулко. Драко не отстранялся. Только смотрел на нее. Глубже, чем следовало. Дольше, чем мог бы себе позволить. В этом взгляде было нечто опасное. Голодное. Невыносимо честное.       Зрачки Малфоя были расширены, взгляд — слишком темный, слишком напряженный. В нем читался протест, сдерживаемая потребность, и вместе с этим — мучительное осознание, что назад дороги нет. Пространство между ними исчезло. Не осталось ничего, кроме этой паузы, замершей в воздухе. Даже боль отступила. Даже магия притихла. Дыхание Драко стало глубже. Как если бы он пытался взять себя в руки. Как если бы пытался удержать грань.       Но его пальцы все еще лежали на ее бедре. Горячие. Слишком крепкие. И вдруг чуть сдвинулись. Почти неощутимо, но достаточно, чтобы по коже пробежала искра. Малфой не просто касался. Он запоминал.       Потом — чуть медленнее, чем нужно — ладонь скользнула по ткани рубашки. Настолько плавно, что каждый миллиметр движения был почти мучителен. Грейнджер едва сдержала дрожь.       Слишком близко.       Слишком ощутимо.       Слишком живо.       Малфой потянул ее ближе — неуверенно, но настойчиво, будто сам себе не верил, давал шанс остановить его. Но Грейнджер не останавливалась. Пальцы сомкнулись крепче, не требовательно, а убеждающе, словно доказывали, что нет смысла бороться, нет причин отступать.       Легкий толчок — и ее тело подчинилось. Медленно, без сопротивления, без тени сомнения. Колено осторожно пересекло пространство между ними, слишком осознанно, слишком плавно, будто приближая их к неизбежному. Каждый сантиметр движения прожигал границу, делал ее тоньше, стирал. Дыхание Малфоя стало прерывистым, а рука на бедре едва заметно напряглась, сдерживая, поддерживая, направляя. Когда ее вес лег на него, мышцы поддались, но не ослабли — наоборот, напряглись сильнее, будто готовясь принять то, что уже невозможно отрицать.       И все изменилось.       В один миг она оказалась у него на коленях. Без рывка, без порыва, а так, будто этот момент существовал всегда, просто ждал, чтобы случиться. Внутри вспыхнуло осознание — опасное, захватывающее, пугающее. Никто из них не отступит.       Гермиона чувствовала его руки — крепкие, горячие, решительные. Ощущала, как их дыхание стало единым, слилось в общем рваном ритме. Пальцы сами нашли опору на плечах, но это не спасало. Напряжение в Малфое ощущалось каждой клеткой, сквозило в каждом сведенном мускуле. Он хотел этого. Боялся. Ждал. Жаждал.       Гермиона заставила себя вдохнуть. Глубоко, медленно. Попыталась собраться с мыслями, но они разлетались, расползались липкими ощущениями по коже. Колени сжимали его бедра, дыхание сбивалось от осознания, что все — каждый нерв, каждый долбаный миллиметр ее тела — ощущает его присутствие. Грейнджер должна была что-то сказать. Оторваться. Прекратить. Разрушить невозможную близость. Но ладони оставались на плечах. Его руки — на ее талии.       — Что мы делаем? — голос сорвался, прозвучал глухо, чуждо.       Пальцы Драко дрогнули, но он не убрал руки. Напротив, его ладонь двинулась — медленно, лениво, по ткани, оставляя за собой жаркий след, проверяя — действительно ли она здесь.       — Не знаю, — честное, пронзительное признание ударило глубже любого прикосновения.       Они зашли слишком далеко. Грейнджер сглотнула, чувствуя, как сдавливает горло, как сердце стучит слишком громко, как становится жарко — до нестерпимости. Достаточно было просто отстраниться, просто встать. Вернуть все обратно. Но ноги не слушались, а руки… Руки больше не хотели отпускать.       Осознание ударило волной тошноты — не возвышенной дрожью, а физической реакцией организма, чувствующего опасность. Сердце колотилось так, что ребра болели от каждого удара. Драко собирался ее поцеловать. Мысль пронеслась электрическим разрядом по позвоночнику, оставив после себя запах горелой плоти в ноздрях. Пульс стучал в висках, в каждом нерве, в каждом изгибе тела. Дыхание срывалось.       Но он не двигался. Медлил. Замер в сантиметре от нее, будто давая последний шанс остановить. Будто не был уверен, что имеет право на этот шаг, на этот момент, на эту границу, которую они собирались пересечь. Желание и сомнение смешались воедино, и Гермиона видела, как ему тяжело дышать, как напряглись мышцы челюсти.       Она могла бы отвернуться. Могла бы сказать «нет».       Едва заметное движение — крошечное, неуловимое, но ощутимое для него. Драко вздрогнул, пальцы чуть крепче сомкнулись на ее талии. И этого оказалось достаточно.       Его дыхание стало тяжелее. Грейнджер чувствовала, как напряглись мышцы его плеч, как на секунду замерли легкие, прежде чем выдох превратился в горячее прикосновение к ее коже. Глаза Драко опустились на ее губы. Медленно, мучительно. А затем вернулись обратно, вцепились, не давая ни единого шанса сбежать.       Губы Малфоя едва заметно коснулись ее щеки. Неуверенно. Осторожно. Как если бы он проверял, может ли. Если позволено. Если это случится. Ладони дрогнули, сжались на его плечах. Это был ответ. Еще один выдох. Еще одно движение навстречу. Медленно, томительно. До предела.       Его губы коснулись сначала осторожно, почти невесомо, как первое прикосновение огня к коже — пробующее, дразнящее, затаившее в себе угрозу. Это не был поцелуй в полном смысле, скорее вопрос, застывший на грани между желанием и страхом. Мгновение, когда можно отстраниться, сделать вид, что ничего не произошло, сохранить лицо, честь, дистанцию.       Гермиона замерла, ощущая, как тело предает ее быстрее, чем она успевает осознать. Ледяной укол осознания сменился жаром, пронзившим позвоночник, разлившимся внизу живота. Кожу обожгло ожиданием, каждое нервное окончание вспыхнуло. Губы дрогнули. Ее пальцы сжались на его плечах, вцепились так, словно без этого контакта тело рухнет в бездну.       Малфой ответил мгновенно. Поцелуй стал глубже, жестче, впечатываясь в нее, забирая все, что оставалось между ними. Он хотел этого. Хотел ее. Но все еще удерживал себя, сдерживал натиск, будто боялся, что слишком большая сила разобьет ее на осколки. Драко Малфой, ты никогда еще так не ошибался.       Острые ногти впились в его кожу, оставляя следы. Его руки скользнули вниз, на ягодицы, крепко, сжимая так, будто без нее его собственное тело перестанет существовать. Дыхание сбивалось, сливалось с ее, сотрясало грудь тяжелыми толчками. Воздуха не хватало. Разум захлестнуло сладкой волной, лишая способности думать. Оставляя только голод.       Его зубы впились в нижнюю губу — не ласковый укус, а демонстрация силы, проверка границ. Кровь выступила каплями, смешиваясь со слюной в едком металлическом коктейле, и Гермиона почувствовала, как по спине пробежали густые мурашки — не от боли, а от осознания, что ей нравится эта боль, нравится, как он оставляет на ней следы, словно помечая.       Колено втиснулось между бедер с настойчивостью, кость давила на самую уязвимую точку сквозь слои ткани, и Грейнджер ощутила, как влага проступает на белье, как мышцы бедер сами собой сжались вокруг его ноги в немом приглашении. Каждый нерв воспалился — ей нужен больший контакт, более жесткий, более… правдивый.       Гермиона услышала собственный стон — не тот приличный приглушенный звук, а хриплый, гортанный, вырвавшийся из самой глубины глотки. Позвоночник выгнулся в дуге, таз двинулся вперед сам по себе, демонстрируя, насколько ее тело уже принадлежит Малфою. Его рука скользнула вверх по ее спине, сжалась на затылке, пальцы сомкнулись в ее волосах, заставляя принять этот поцелуй еще глубже, жестче, отчаяннее. Жар накатывал волнами, сжигал, требовал большего, и она почти молила об этом, выгибаясь к нему, теряя всякую осторожность. Теряя себя.       А затем он оторвался. Оставил ее в этом жаре, в этом состоянии разорванности и дрожи. Губы пульсировали, кожа горела в тех местах, где его пальцы только что удерживали, где его зубы впивались, оставляя след. Дыхание было рваным, разбитым, будто только что пробежала марафон.       Драко смотрел на нее. На щеке алела тонкая царапина. Грейнджер не помнила, когда успела ее оставить, но теперь этот след казался самым прекрасным, что она когда-либо создавала.       — Шрамы…       — Из-за тебя. Ты это знаешь.       Гермиона взглянула на него несмело — лживый, лживый жест. Будто не догадывалась. Будто сама не избегала прямых ответов на вопросы из-за страха запятнать кожу. Драко ласково коснулся ее щеки — провел пальцами по скулам, заставляя слегка склонить голову. Гермиона хотела расплакаться от унижения. Ненависти к себе — и осознания, что больше врать не может.       Она искренне хотела, чтобы эти слова принадлежали ей. Хотела, чтобы в попытке поверить Драко натыкался на ее образ и оттого страдал. Вот такая сука, эта Гермиона Грейнджер.       — Мы можем забыть об этом, — Малфой чуть наклонил голову, заглядывая ей в глаза. Грейнджер угрюмо фыркнула.       — Как ты забыл о том случае в баре?       Драко опешил. Он отстранился, глядя на нее с непониманием настолько выразительным, что Гермиона прикусила припухшую губу. Не помнит. И правда не помнит, достаточно одного взгляда на его изумленное выражение лица. Оно и неудивительно, верно? Это было почти десять лет назад, такое запоминается, только если момент оставил отпечаток.       — Я струсил в тот вечер.       Грейнджер быстро заморгала. Что? Малфой кивнул, хмурясь.       — Я хотел, чтобы наш первый поцелуй был особенным, а не… в баре по пьяни.       — Ты?..       — Я ждал подходящего момента, чтобы пригласить тебя на свидание, — Драко тяжело сглотнул. Он прижал Грейнджер ближе, и Гермиона ласково потерлась носом о его скулу. — Но сначала ты встречалась с Уизли, потом обижалась, а затем… вышла замуж. Я не хотел, чтобы… чтобы ты чувствовала себя предательницей, если ответишь на мои чувства.       Грейнджер уткнулась лбом в изгиб его плеча, пытаясь проглотить слезливый ком. Горло сдавило, когда Драко ласково провел по спине, слегка массируя кожу. От него так приятно пахло — всегда нравился этот парфюм.       — Мы расстались тогда из-за тебя, — прошептала Гермиона. По шее прошлись густые мурашки. Она запустила пальцы в белоснежные волосы, перебирая пряди. — Я хотела шанс. И боялась, что ты не рассматриваешь меня как… Я же грязнокровка.       — А я идиот. И что с того? — Малфой мягко усмехнулся, целуя ее в плечо.       Гермиона сморгнула первую слезу. Она шмыгнула носом — Драко тут же чуть отстранился. Он смотрел на нее пару секунд, прежде чем обхватить лицо ладонями. Грейнджер прикрыла глаза, почувствовав, как Малфой стирает влажную дорожку.       — Я не хочу, чтобы тебе было больно, Гермиона. Мы все еще можем остановиться.       Примерно то же испытываешь, когда маховик приходит в движение. Все вокруг крутится, летит с бешеной скоростью — один ты остаешься неподвижен. Гермиона смотрела на Малфоя, на острые черты лица, на мелкие отпечатки морщин — Мерлин, как можно создавать таких людей?       Остановиться. Могут ли? Грейнджер облизнула верхнюю губу и тихо шмыгнула, когда Драко опять стер скатившуюся слезинку. Она чувствовала облизывающий жар, как сводило ноги от предвкушения, явственно ощущала пульсацию — как свою, так и Малфоя. И дьявол бы с ним, окажись ее поступок всего лишь похотью. И не такое браки переживают. Но Гермиона хотела Драко по совершенно иной причине. И поэтому, рвано вздохнув, она распахнула ресницы и тихонько произнесла:       — Нет. Я не хочу останавливаться.