Глава 7. Стены помнят, но молчат

«Те, кто бережёт тебя от прошлого, крадут у тебя будущее.»

Хафиз Эс-Сирри

      Хюррем проснулась в холодной постели. Первые лучи солнца, робко пробиваясь сквозь плотные занавеси, золотили комнату, но это тепло не согревало её.       Пустота.       Она пронизывала её насквозь. Ибрагима не было рядом, хотя ещё совсем недавно она чувствовала его объятия, ощущала умиротворение, которое дарил ей его сон. Хюррем провела рукой по смятой простыне и нахмурилась, пытаясь уловить ускользающее воспоминание. Ей казалось, перед уходом он оставил на её щеке поцелуй, прошептал что-то нежное на ухо. Но что именно? Слова ускользали, растворяясь в утренней дымке.       Рыжеволосая откинула одеяло и села на край кровати. Она не забыла, какое обещание дала себе вчера, поэтому решила не медлить. Однако не успела она подняться, как в дверь тихо постучали. Вошла лекарь, сопровождаемая двумя служанками. — Госпожа, я пришла снять швы, и заодно проверить всё ли в порядке,— проговорила лекарь, склонив голову.       Хюррем неохотно кивнула, позволяя ей приблизиться. — Я и без осмотра скажу тебе, Бахар Хатун, что прекрасно себя чувствую, — доброжелательно улыбнувшись, добавила рыжеволосая.       Лицо женщины никак не изменилось, но она ответила: — Medicus curat, deus sanat.       Хюррем нахмурилась и поспешила узнать. — Что это значит? — Лекарь заботится, Бог лечит. Принято у нас так говорить.       Девушка ничего не ответила, став напряжённо наблюдать за действиями женщины. Ещё пару дней назад, когда Хюррем пришла в себя и лекарь её осмотрела, то что-то в Бахар неуловимо напрягало. Сейчас она ловко орудовала тонкими инструментами и вдруг… Хюррем поняла, что знала, как они называются, знала их назначение, даже чувствовала, как их правильно держать.       Откуда?       Холодок пробежал по спине. Это было не случайное узнавание, а мышечная память, как будто она и сама когда-то делала перевязки. Или... училась? Но где? Откуда она это знает? — Закончено, госпожа, — лекарь отступила, собирая инструменты.       Хюррем отмахнулась, не желая больше ее видеть. Странное знание тревожило ее. Словно осколок чужой жизни, вклинившийся в ее собственную. — Это невозможно. Я не могла учиться врачеванию...       Но хватит! Девушка решила больше не витать в облаках сомнений и страхов, а действовать, вырваться из этого порочного круга лжи и недомолвок.       Рыжеволосая подскочила с места, и служанок звать не стала, чтобы те помогли ей собраться. Ей не нужны были чужие руки, чтобы затянуть корсет или подобрать подходящее украшение. Но, как назло, именно в этот момент к ней пожаловала Гюльнихаль. Девушка привычно улыбалась, этой слащавой, приторной улыбкой, что Хюррем начало порядком раздражать. За этой маской скрывалось нечто, что ускользало от ее понимания. — Госпожа, куда вы? Вам нельзя сейчас покидать дворец! — встревоженно воскликнула Гюльнихаль, преграждая ей путь. — Я еду в Топкапы, — твёрдо ответила Хюррем, наспех расчёсывая непокорные рыжие пряди. В ее голосе звучала сталь, решимость, не терпящая возражений. — Но… это опасно! Вы еще не оправились! – Гюльнихаль всплеснула руками и подбежала к госпоже, желая вразумить ее, уберечь от необдуманного шага. — Я знаю, что делаю, — отрезала рыжеволосая, отталкивая девушку в сторону. — Хватит! Ни ты, ни Ибрагим не посмеете водить меня за нос! — Госпожа, это для вашего же блага… – пролепетала Гюльнихаль, цепляясь за ее руку, словно утопающий за соломинку. В ее глазах застыла мольба.       На миг рыжеволосая смягчилась, краешек губ дёрнулся в подобии улыбки, однако она быстро вспомнила подслушанный разговор служанки со своим супругом. — Блага? — хмыкнула Хюррем, в ее голосе звучало презрение. — Вы намеренно скрываете от меня мои же воспоминания. Если ты так волнуешься обо мне, хочешь только лучшего, то будь честна, Гюльнихаль. Расскажи всё. Расскажи, что от меня скрывают!       Они молча смотрели друг на друга: в глазах рыжеволосой плескалась жажда правды, неутолимая, всепоглощающая, а во взгляде Гюльнихаль – метания, страх, отчаяние. — Ты боишься, — выдохнула госпожа, констатируя очевидное. — Кого или чего, вопрос? Ибрагима? Меня? Ладно. Неважно. Просто не препятствуй мне. Я должна знать правду, какой бы горькой она ни была.       Гюльнихаль больше не шелохнулась, не проронила ни слова, словно онемела. Хюррем, не оглядываясь, спокойно вышла.

***

      Карета неслась по дороге, оставляя позади стены дворца на ипподроме. Хюррем смотрела в окно, не видя ничего вокруг. Ее мысли были далеко, в прошлом, в той жизни, которую она почти забыла.       Прибыв в Топкапы, Хюррем сопровождали ко входу через сад. Окружающий мир словно вошёл в резонанс с её телом. Не с памятью – с ощущениями. Запах роз, шелест листьев, даже отголоски шагов по каменным дорожкам вызывали необъяснимое волнение.       А у клёна дрогнула реальность.       Маленькая девочка, с косичками, заплетенными в ленты, шла за руку с матерью по этому самому саду. Солнце ласково грело лицо, птицы весело щебетали в ветвях деревьев. — Мама, мне страшно, — прошептала девочка, глядя на высокий дворец. — Дядя Султан смотрит на меня как-то не так.       Мать присела на корточки и обняла ее. — Не бойся, моя звездочка. Дядя Султан – могущественный правитель, но он добрый. Он защитит нас.       Вдруг они увидели мужчину, стоящего в тени дерева. Он был одет в темные одежды, а лицо его скрывала тень. — Подожди здесь, моя дорогая, – сказала мать, отпуская руку девочки и встревоженно оглянувшись. — Нарви-ка мне вон тех красивых цветов.       Девочка послушно побежала к кусту, но любопытство, словно маленький червь, толкнуло её подслушать их разговор. Голоса тихие, слова неразборчивые, но атмосфера – напряженная, угрожающая.       Она сорвала несколько алых роз, чувствуя, как дрожат пальцы. Приблизившись, она услышала обрывок фразы: «...необходимость… ради ее же блага… у меня нет выбора…» Голос матери звучал приглушенно, почти умоляюще.       Внезапно мужчина в темном обернулся. Его глаза, холодные и бесцветные, на мгновение встретились с глазами девочки. Она замерла, словно кролик перед удавом. В его взгляде не было ни злобы, ни жалости – лишь ледяная пустота.       Мать резко обернулась, увидев застывшую дочь. Она быстро подошла к ней, схватила за руку и потащила прочь от куста. — Нельзя подслушивать чужие разговоры, моя звездочка, — прошептала она, крепко сжимая руку девочки. — Это очень плохо.       Но девочка уже не слушала. Она видела страх в глазах матери. И этот страх, словно ядовитый цветок, расцвел в ее собственном сердце.       Хюррем схватилась за ствол дерева, чтобы не упасть. Всё возвращалось не в одном миге, а в слоях, как если бы кто-то снимал одну маску за другой, обнажая под каждой новую грань правды. — Мама… — прошептала она, не узнавая собственного голоса. — Госпожа...       Хюррем отмахнулась от служанки, а внутри имя матери вырвалось, как крик боли: «Мелика... Мелика Султан».       Кто был этот мужчина? Что он хотел? Хюррем напрягла память, пытаясь выудить из глубин сознания хоть какую-то зацепку. Мама боялась не его самого, а того, что он предлагал. Это было ясно как день. Но что это было?       Хюррем закрыла лицо руками. Ничего не выходило. Она понимала лишь одно: был один страх, пропитавший все ее детство, словно ядовитый дым. Она всегда чувствовала его, даже когда Мелика Султан улыбалась и пела ей колыбельные.       Девушка открыла глаза и посмотрела на небо. Облака плыли по нему медленно, а солнце уже не казалось таким ярким. Рыжеволосая выпрямилась, полная решимости. Боль в висках немного утихла, и это обрадовало. Она направилась ко входу во дворец.

***

      В Топкапы царила не привычная суета, а давящая тишина. Хюррем, не помня былого, ощущала разлитое в воздухе напряжение. Слуги, попадавшиеся ей навстречу, замирали, словно узрев призрак, и лишь потом, бормоча извинения, склонялись в поклоне. Сердце тревожно забилось. — Госпожа! Машаллах! Вы вернулись! — из-за поворота вынырнул евнух, его лицо расплылось в широкой улыбке. Хюррем нахмурилась, пытаясь вспомнить его имя. — Сю… Сюкрюм?       Евнух замер, и по его гримасе Хюррем поняла, что ошиблась. — Сюмбюль рад вашему возвращению, – поправил он, сохраняя почтительность. — Сопровожу вас до покоев Валиде Султан. Или вы желаете увидеть Повелителя? — К Валиде, Сюмбюль, верно.       Евнух пристроился рядом, принявшись рассказывать о том, как он переживал и молился за неё. Голова у Хюррем вновь начинала болеть, но она ухватилась за мысль, которая показалась ей спасительной нитью. Сюмбюль. Он мог стать ключом к разгадке.       Они почти достигли гарема, и Хюррем решила отложить допрос Сюмбюля на потом. Что-то было не так. Обычно гарем звенел девичьим смехом, но сейчас царила давящая тишина. Лишь приглушенные голоса и ворчание хазнедар о беспорядке нарушали ее.       И вот, Сюмбюль разорвал тишину своим громогласным: — Дорогууу! Хюррем Султан Хазретлери!       Рабыни, словно пораженные молнией, вскочили с мест. Хюррем ощутила на себе десятки взглядов, полных недоумения, и невольно напряглась. Даже калфы застыли, словно окаменевшие. Она могла бы списать все на свой неожиданный визит, и наверняка это тоже сыграло свою роль, но чувствовала, что дело в чем-то другом. Что-то висело в воздухе, пропитанное тревогой и… страхом?       Поднимаясь к покоям Валиде, Хюррем заметила, как девушки сбились в кучку, провожая ее взглядами и что-то шепча друг другу, пока их не разогнали, угрожая ударами фалакой. Этот страх, читаемый в их глазах, только усилил ее беспокойство.       Дверь в покои Валиде распахнулась, и Хюррем столкнулась с лицом, искаженным тревогой. — Хюррем, как это понимать, дорогая?! Мы же обсуждали вчера, что твой визит временно откладывается!       Девушка на мгновение растерялась от такого напора, но быстро взяла себя в руки. Она вскинула брови, взглянув на женщину с укором. — Помнится, изначально вы были этому только рады.       Хафса выдохнула, словно сбрасывая с себя груз, и натянула приветливую улыбку. Она сделала шаг вперед и крепко обняла рыжеволосую. — Конечно, Хюррем, конечно. Я всегда рада тебя видеть. Но… — Она отстранилась, и улыбка ее померкла. — Как ты себя чувствуешь? Дорога не утомила тебя? — Прекрасно. Я не устала, — успокоила её Хюррем, но о своей головной боли благоразумно промолчала. — Лекарь с утра приходила ко мне. Можете не волноваться. — Хорошо. Ты завтракала? Если нет, то я попрошу что-нибудь подать, — говоря это, женщина вела девушку за собой к тахте. — Было бы очень кстати. Я голодна, — честно призналась Хюррем. — Отлично. Нилюфер Хатун!       Отдав приказ служанке, Хафса вернула своё внимание рыжеволосой и заметила, как та о чём-то задумалась. — О чём твои мысли, милая? — спросила Валиде, пытаясь развеять повисшую тишину и скрыть собственное беспокойство. — Так... ничего особенного, — уклончиво ответила Хюррем, размышляя об изменившейся атмосфере дворца. — Пусть многое и стерлось из памяти, но я чувствую, что раньше здесь было иначе, более оживленно. Что произошло?       Хафса понимающе кивнула, и сжала ладонь девушки. — Всё изменилось с приходом хвори. Какие уж тут развлечения? Да и твоё состояние...       На лице женщины отразилась целая буря чувств. Хюррем сжала её ладонь в ответ, стараясь успокоить. Только сейчас она заметила покрасневшие глаза Валиде, окруженные темными тенями, словно та не спала всю ночь, а может, и несколько ночей подряд. — Решение найдется... — тихо произнесла Хюррем.       Хафса покачала головой, словно отгоняя от себя эти слова, и Хюррем поняла, что ее утешение прозвучало несколько наивно. В памяти всплыло лицо Джайлан, ее слезы и отчаяние в бельевой.       Вскоре Нилюфер Хатун вернулась с подносом, на котором дымился ароматный суп и лежали свежие лепешки. Мать Султана, словно очнувшись от транса, улыбнулась Хюррем. — Вот и завтрак. Ешь, милая, тебе нужно набраться сил.       Хюррем с благодарностью приняла тарелку и принялась за еду. Суп оказался на удивление вкусным, и она почувствовала, как тепло разливается по ее телу. Пока она ела, госпожа молча наблюдала за ней, и в ее взгляде читалась какая-то грустная нежность.       Закончив завтрак, рыжеволосая почувствовала себя немного лучше. Головная боль, к счастью, отступила, и она смогла более ясно мыслить. — Спасибо, Валиде, — сказала она, возвращая пустую тарелку Нилюфер Хатун. — Мне стало намного лучше. — Я рада это слышать, — ответила женщина, но в ее голосе по-прежнему звучала печаль. — Отдохни немного. Тебе нужно восстановиться после дороги. — Валиде, я не пересекла полмира, — с легким раздражением ответила девушка, откидываясь на подушки. — Не стоит так волноваться.       Хафса уже собиралась возразить, когда дверь внезапно распахнулась, и в комнату ворвался маленький ураган. — Тетя!       Забыв о всякой сдержанности, Мустафа бросился в объятия Хюррем, а Махидевран, запыхавшись, появилась в дверях следом за ним. — Валиде, простите! Я пыталась его остановить, но... — Все в порядке, Махидевран, это было предсказуемо.       Валиде не сердилась, напротив, она с искренней радостью наблюдала за трогательной встречей. Черкешенка, однако, не разделяла ее восторга. Она лишь молча, сдерживая свои чувства, смотрела на сына, устроившегося на коленях у тети. — Почему ты так долго болела? Я очень скучал.       Мустафа нахмурился, и это еще больше умилило Хюррем. Её сердце сжалось от эмоций. Это было так естественно, так близко. — Так получилось. Но теперь я здорова, все позади.       Рыжеволосая заметила притихшую Махидевран, и та натянуто улыбнулась. — Госпожа, мы молились за вас. С возвращением. — Спасибо, — коротко ответила Хюррем.       Валиде одобрительно посмотрела на мать наследника, но показная любезность черкешенки на миг спала. Хюррем почувствовала на себе её пристальный взгляд, в котором читалась смесь неприязни и какой-то настороженности. Это добавило вопросов в копилку тайн.       Рыжеволосая постаралась отвлечься от неприятных мыслей и сосредоточила все свое внимание на Мустафе. Она крепко обняла мальчика и тихонько поцеловала его в макушку. Он был таким милым и непосредственным, что все плохое тут же отступало на второй план. — А что ты делал, пока меня не было? — спросила она, стараясь придать своему голосу непринужденность.       Мустафа тут же оживился и начал взахлеб рассказывать о своих играх и занятиях. Хюррем с интересом слушала его, задавая вопросы и подбадривая его. В какой-то момент она заметила, что в глазах Махидевран мелькнула какая-то странная смесь чувств, и Хюррем на мгновение почувствовала укол вины. Но тут же отогнала эту мысль. Она не сделала ничего плохого. Она просто вернулась домой.       Валиде, заметив изменившуюся атмосферу, решила вмешаться. — Хюррем, тебе нужно отдохнуть. Махидевран, проводи Мустафу. — Как скажете, Валиде, — смиренно ответила Махидевран, хотя в глазах заплескалась радость. — Нет, я хочу остаться с тетей! — запротестовал мальчик, крепко обхватив Хюррем за шею. Та нежно провела рукой по его волосам и улыбнулась. — Мы обязательно ещё увидимся, — заметив поникший взгляд черкешенки, рыжеволосая добавила. — Не расстраивай маму.       Мустафа нехотя отстранился и кивнул. — Хорошо.       Махидевран, взяв Мустафу за руку, поклонилась и вышла из покоев, унося с собой частичку тепла, которым наполнилась душа Хюррем. Взгляд Валиде тоже был прикован к двери, в нем читалась тихая грусть. — Мустафа так быстро становится взрослым, — проговорила она. — Мои молитвы всегда с ним, о его здоровье. И дай Аллах, скоро во дворце раздастся плач еще одного шехзаде.       Хюррем, не понимая, нахмурилась. Валиде, заметив ее замешательство, пояснила: — Наложница Повелителя беременна. Фирузе. Она ведь когда-то прислуживала тебе, до твоего брака...       Хюррем была поражена. Этот период ее жизни не припоминался даже на уровне чувств. — Значит, мне стоит с ней встретиться? — прошептала она, а затем вздохнула. — Валиде... Это невыносимо. Моя жизнь будто чужая... Я даже не помню своих родителей.       В ее глазах плескалась мольба, надежда найти ответы в лице Хафсы. Женщина улыбнулась и нежно коснулась щеки Хюррем. — Что я могу сказать, дитя мое? Твоя мать была прекрасной женщиной. Я всегда вспоминаю Мелику с теплотой. Ее все любили...       Она отвела взгляд, словно боялась, что Хюррем сможет прочесть в ее глазах то, что ей знать не полагалось. Лицо, руки, голос матери снова встали перед рыжеволосой с такой ясностью, что она почти почувствовала прикосновение маминых пальцев к своей щеке. — А отец? — голос Хюррем дрогнул, и на лице Хафсы промелькнула странная тень.       Женщина вздохнула, словно собираясь с духом для тяжелого разговора, а внутри у девушки будто щёлкнуло. Не вспышка, не откровение – напряжение. Словно что-то важное было близко, но мозг отказывался туда пускать. Как замок, который только начинает поддаваться. И вот Валиде готова была дать ответ, как к её облегчению раздался стук. Появившаяся на пороге служанка сказала: — Валиде, Ибрагим Паша желает видеть Хюррем Султан.       Хафса кивнула, отпуская служанку. Хюррем, явно недовольная этим визитом, поджала губы. — Ты не говорила ему о своей поездке? — спросила Валиде, помня о неприязни Ибрагима к этой идее. — А должна? Валиде, эта забота переходит границы. В конце концов я не безвольная рабыня, — огрызнулась девушка и резко встала. — Он заботится о твоей безопасности... — прозвучало ей в спину, когда она направилась к выходу. — О моей безопасности? Или о том, чтобы я не узнала лишнего? — с горечью усмехнувшись, Хюррем вышла, не дожидаясь ответа.       Валиде прикрыла глаза. — Как же я устала...

***

      Идя по коридору, Хюррем ощущала, как будто балансирует на краю бездны. Его голос, его слова, интонации – пробуждали не столько воспоминания, сколько эмоции, дикие, неуправляемые. Те, что она чувствовала раньше. Девушка направлялась к нему, осознавая, что их ждёт непростой разговор. Он был в ярости, и она тоже.       В порыве возмущения рыжеволосая не сообразила поговорить с Сюмбюлем, который снова сопровождал её. Они приблизились к кабинету визиря.       Внутри царил полумрак, словно Ибрагим намеренно избегал солнечного света. В воздухе стояла духота и ощущался терпкий аромат. Он стоял спиной к вошедшей, и пламя свечей выхватывало из темноты золотые нити, вышитые на его темном кафтане. — Ты ослушалась, — прозвучал его голос, низкий и ровный, но в нём чувствовалась сталь. Он даже не обернулся. — А ты скрываешь от меня правду, — парировала Хюррем, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Она сделала шаг вперед, ощущая, как напряжение в комнате сгущается, словно перед грозой. — И не смей говорить, что имеешь право решать за меня...       Паргалы медленно повернулся. В полумраке его глаза казались почти чёрными, в них бушевала буря. — Я делаю это ради тебя, Хюррем. Неужели ты до сих пор не понимаешь? Я говорил это тысячу раз. — Ради меня? — в её голосе сквозило неверие. — Тогда почему я чувствую себя как в клетке, Ибрагим? Почему ты решаешь, что мне знать, а что нет?       Они стояли друг напротив друга, словно два хищника, готовые к схватке. Ярость клокотала в их венах, но под ней, глубоко внутри, пульсировало нечто другое – неукротимое притяжение, которое связывало их вопреки всему. Гнев и страсть сплетались в тугой узел, делая их зависимыми друг от друга.       Ибрагим сделал шаг навстречу, сокращая расстояние между ними. Хюррем не отступила, хотя сердце бешено колотилось в груди. Она подошла ближе, почти вплотную. Её взгляд прожигал его насквозь. — Ты боишься, Ибрагим. Боишься, что я узнаю что-то, что изменит всё. Может даже что-то, что заставит меня увидеть тебя настоящим.       Он схватил её за плечи, крепко, почти болезненно. — Ты ничего не знаешь, Хюррем. Ничего не знаешь о том, что я делаю, о том, чем жертвую ради тебя. — Жертвуешь? — она вырвалась из его хватки. — Или просто пытаешься контролировать?       В комнате повисла тишина, такая плотная, что казалось, её можно потрогать. Только потрескивание свечей нарушало её. Грек смотрел на неё, и в его глазах мелькнула тень – тень сомнения, страха, может быть, даже раскаяния. — Я… — он запнулся, словно не мог подобрать нужные слова. — Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности.       Хюррем покачала головой. — Безопасность в клетке – это не жизнь, Ибрагим. Это существование. И я не хочу существовать. Я хочу жить.       Ибрагим шумно выдохнул, словно сбрасывая с плеч тяжкий груз, и крепко обнял Хюррем. Она, не раздумывая, прижалась к его шее, вдыхая до боли знакомый и манящий запах его кожи. Ярость, бушевавшая в ней мгновение назад, начала отступать, и это вызывало противоречивые чувства – с одной стороны, раздражение от потери контроля, с другой – долгожданное умиротворение. — Просто не торопи события, Хюррем, — прошептал грек, нежно поглаживая её спину. От его прикосновений по коже пробежали мурашки, и дыхание девушки участилось.       Она медленно отстранилась, подняла голову и посмотрела в его глаза. В них плескалось беспокойство, но и нежность, которую он так тщательно скрывал за маской хладнокровия. Хюррем коснулась кончиками пальцев его щеки, ощущая легкую щетину. — Не получится, Ибрагим. Пока ты не будешь честен со мной, я не желаю твоих прикосновений.       Она отступила на шаг, затем еще на один, пока не оказалась у двери. Ибрагим стоял неподвижно, наблюдая за ней, и видел в её взгляде мольбу о действии. Не дождавшись, она вышла.

***

      Хюррем направилась в сад, чувствуя себя совершенно опустошенной. Ей не хотелось никого видеть, ни с кем разговаривать. Лишь служанки следовали за ней тенью, чтобы в любой момент помочь. Она спешила к карете, когда вдруг услышала оклик: — Госпожа?