Глава 8. Имя моей боли

«Настоящая боль не кричит. Она живёт в тишине. Под кожей. Между словами. В том, что не сказано.»

Хафиз Эс-Сирри

      Хюррем вздрогнула — голос, низкий, почти шелестящий, раздался позади, будто сама тень заговорила. Она резко обернулась, пальцы её сжали складки платья у талии.       Под раскидистой кроной дерева стоял мужчина. Высокий, словно вытесанный из ночи, сдержанный в каждом движении, как хищник, выжидающий. Свет скользил по его лицу, выхватывая острые черты: резкий подбородок, выразительный нос, губы, вытянутые в тонкую линию. Но особенно — глаза. Глубокие, тёмные, с тем безмолвием, какое бывает у тех, кто много видел. И не всё простил.       Он смотрел на неё без удивления, без спешки — будто заранее знал, что она обернётся. Его взгляд лениво скользнул по её фигуре, скрупулёзно, почти жадно, но без тени желания. Это был взгляд ювелира, искавшего трещину в драгоценном камне — как будто он пытался найти в ней не красоту, а изъян.       Что-то в груди Хюррем дёрнулось. Странное чувство. Щемящее, тревожное. Она не могла объяснить, почему его лицо — его присутствие — отзывается эхом в её душе. Словно она знала его. Когда-то. Где-то. — Кто вы? — прошептала она, прежде чем смогла остановить себя.       Мужчина вышел из тени на полшага. Его походка была уверенной, почти ленивой, с той грацией, что бывает у людей, знающих цену каждому своему шагу. — Рад видеть вас, госпожа, — сказал он. В голосе была тонкая усмешка, прикрытая вежливостью, как кинжал под шелковым платком. — Я ждал этого дня. Вашего возвращения.       Хюррем отступила. Её тело отозвалось прежде мысли — инстинкт опережал разум. Но она не отвела глаз. Напротив — вглядывалась, будто память спряталась где-то под этой кожей, за чертами лица. — Простите… — её голос был напряжён, но мягок. — Напомните мне ваше имя.       Он слегка поклонился, как положено на приёме при дворе. — Рустем, — он выдержал паузу. — Приятно познакомиться… вновь.       Его улыбка была странной. Натянутой. В ней не было радости — лишь холодная демонстрация власти.       И вдруг — удар. Вспышка в голове.       Запах… Сено.       Тёплое, свежее, слепящее солнце.       Молодой, ещё не окрепший голос, но в нём — металл: — Власть — не в силе. Она в том, кто умеет ждать. Кто умеет говорить. Кто знает, когда молчать. Запомните, госпожа.       Хюррем охнула тихо и подалась вперёд. Воспоминание растаяло так же внезапно, как и появилось. — Мы… давно знакомы? — спросила она осторожно, глядя ему в лицо, словно надеялась выудить из черт его памяти свою собственную.       Рустем на мгновение задумался. Или сделал вид, что задумался. — Для кого как, — ответил он. — Для меня… целая жизнь.       Тишина повисла между ними. Тонкая, зыбкая, как пленка на поверхности воды. Её дыхание участилось. Она не знала, чего именно боится — его? Своей памяти? Или правды, что прячется за его словами? — А вы… вы знаете, что со мной случилось? — спросила она тихо, почти с мольбой.       Он не ответил сразу. Склонил голову набок, будто рассматривал не её, а образ в стекле — призрак чего-то былого. — Память… — протянул он наконец. — Память хитрая. Она может исчезнуть не потому, что была украдена, а потому, что решила укрыться. От боли. От греха. От истины.       Он сделал паузу. — Все говорят, что вы упали.       Она моргнула. — Упала? — Таков слух, — его голос был спокоен, даже слишком. — Но истину знает лишь Аллах.       Он медленно взглянул на неё, и в его взгляде было что-то, от чего внутри сжалось. — Не все слова стоит принимать за истину. Даже если они исходят от самых близких. Особенно — от них.       По её коже прошёл лёгкий холодок, как будто ветер коснулся спины сквозь тонкую ткань платья. Ей стало неуютно. Словно он не говорил, а предупреждал. Или угрожал? — Где я… упала? — наконец выдохнула она.       Он чуть склонил голову, будто пожимая плечами. — По слухам — в хаммаме.       Хюррем замерла. Внутри что-то хрустнуло, будто лёд под ногами.       Вот почему…       Вот почему мне страшна вода.       Рустем наблюдал за ней, не вмешиваясь. Его молчание было красноречивее любых слов — как будто он ждал, когда она сама соберёт воедино осколки истины.       Хюррем отступила на шаг, затем другой. Подошвы мягко шаркнули по камням дорожки. Она чувствовала, как её тело вновь заливает ледяной страх — не перед этим человеком… нет. Перед тем, что скрывается в её собственных воспоминаниях.       Мужчина больше ничего не сказал, держался рядом, не нарушая тишины. Его шаги были едва слышны на каменной дорожке сада, и всё же она ощущала его присутствие остро — почти физически. Взгляд, скользящий по её профилю, был внимателен, но не назойлив. Сдержанный. В нём чувствовалась осторожность, как у человека, идущего рядом с раненым зверем: не дотронуться, не спугнуть… но быть рядом, если вдруг тот оступится.       Рыжеволосая неосознанно положила ладонь на грудь — туда, где под тонкой тканью громко билось сердце. Гулкий, тяжёлый ритм. Он словно отдавался в висках.       Упала в хаммаме.       Всё казалось логичным. Шрам на затылке. Страх воды. Лекари говорили о сотрясении, о потере памяти от удара, от стресса, от боли.       Но могла ли такая боль возникнуть просто от падения?       Слишком много несостыковок. Слишком много молчания.       Хюррем резко подняла взгляд на Рустема. В этот раз уверенно.       Он уже смотрел на неё. Его губы изогнулись в ленивой ухмылке, словно он ждал этого момента. Узнавал её — не ту, растерянную, что бродила среди теней и зеркал, а ту, прежнюю. Ту, что всегда знала, когда спрашивать. И кого. — Спрашивайте, госпожа, — сказал он, чуть склонив голову. Голос его был снисходителен, почти насмешлив, но не злобный. — Слова не жалко. Если на них есть спрос.       Хюррем медлила лишь миг, затем заговорила. Голос её был твёрже, чем она ожидала. — Когда это случилось? Почему все скрывают от меня такую простую истину? И почему вы решились заговорить со мной об этом?       Рустем усмехнулся шире, точно одобряя сам факт её сомнений. Словно они были ему по вкусу. — С тех печальных событий минуло около пятнадцати дней… — сказал он, пожав плечами. — А может, больше. Или меньше. Я не вёл счёт. Только молился за ваше здоровье.       Он помолчал, словно собирался с мыслями. Или подбирал слова. Хотя скорее — наслаждался моментом, как кошка, играющая с добычей. — Что до истины… тут, увы, я не властен. Ответить за других — всё равно что говорить от имени ветра. Кто знает, какие мотивы движут человеческой душой? Желание уберечь? Или, напротив, причинить вред, спрятав его за заботой?       Он сделал паузу, поглядывая на неё с легким прищуром. — Моё мнение, как вы, возможно, уже заметили, я не скрывал. А что касается меня… — он опустил голос, и в нём впервые за всё время мелькнуло нечто иное. Нечто личное. — Я говорил, потому что вы, наконец, готовы услышать.       Хюррем не отвела взгляда. Задала новый вопрос: — Вы были там?       Рустем не ответил сразу. Его глаза сузились едва заметно, как будто он действительно взвешивал, что можно сказать, а что нельзя. — Я знал, где вас нашли, — тихо произнёс он. — Но не был там в тот момент. Если бы был… Возможно, многое сложилось бы иначе.       Он говорил искренне. Или умело изображал искренность: в его голосе не дрогнуло ни одной ноты, но в глазах мелькнуло что-то настоящее. Отголосок сожаления. Или раскаяния? — Кто был рядом? — Хюррем задала вопрос быстро, с неожиданной силой. — Кто ещё знал, где я? — Слуги. Евнухи. Служанки. Те, кто должен был оберегать вас… и те, кто мог желать иного...       Она почувствовала, как внутри поднимается волна чего-то нового. Гнева? Нет. Едва ли. Это было похоже на ярость, смешанную с тоской — как будто её предали, когда она была наиболее уязвима.       Он чуть повернулся, словно собираясь уходить, но потом замер и бросил через плечо: — Поговорите с Назлы Хатун. Она первая вас нашла...       Хюррем не сразу двинулась с места. Имя — Назлы Хатун — прозвучало, как капля, упавшая в стоячую воду. Волны пошли по ней — сомнения, обрывки воспоминаний, лица, о которых она пока ничего не могла сказать наверняка. — Назлы… — повторила она, едва слышно. — Она была при мне? — Она была рядом, — уточнил Рустем. — Насколько близко… решать вам.       Он развернулся — легко, без напряжения — и пошёл прочь по каменной дорожке сада. Исчез между деревьями, растворился в утренней тени.       В саду стало тихо. Почти глухо. Хюррем медленно опустилась на скамью. Она не дрожала, не плакала — но внутри всё будто вибрировало. Сердце гудело, как натянутый канат. — Госпожа? — прозвучал девичий голос, неуверенный, тонкий.       Хюррем медленно обернулась. Перед ней стояла молодая служанка — с узким испуганным лицом и ладонями, сжатыми перед собой. В её глазах светилось не просто почтение — страх. И ещё что-то… тревожное. — Всё ли с вами в порядке? Простите, что потревожила… — голос дрогнул. — Карета подана. Вас уже ждут у ворот.       Рыжеволосая посмотрела на неё долго. Будто решала: отвечать — или промолчать. Но потом махнула рукой, резко, отсекающе. — Мы не едем. Возвращаемся.       Служанка моргнула, на губах дрогнуло удивление, но она не осмелилась возразить. — Слушай внимательно. Где сейчас Назлы Хатун?       Девушка дёрнулась. Это было почти незаметно — как если бы по коже вдруг пробежал холодок. Но Хюррем уловила. И насторожилась. Лицо служанки побледнело, взгляд метнулся в сторону. Руки сжались сильнее. — Она… — голос сорвался. — Она… наказана, госпожа. — Наказана? — в голосе Хюррем прорезалась сталь. — За что?       Служанка поникла. Будто в её теле исчез хребет. Голос стал почти шёпотом: — За то, что… не уберегла вас. В ту ночь.        Хюррем будто окатило изнутри.       Вина.       Что-то родственное боли, но глубже.       Она опустила глаза всего на миг. Перед глазами вспыхнул образ: женщина с влажным лбом, склонившаяся над ней, зовущая по имени, руки дрожащие, голос срывающийся на шёпот… Назлы? — Где она? — спросила Хюррем, уже спокойнее, но с такой прямотой, что служанка вздрогнула снова. — В дальних покоях гарема… Там, куда ссылают… кого больше не хотят видеть.       Тонкая жилка ярости проступила в сердце рыжеволосой. Не слепой, не вспышкой. А ровной, холодной. Целенаправленной. — Проведи меня к ней.

***

      Коридоры становились всё тише, всё темнее. Влажный прохладный воздух хранил в себе запах трав, старого дерева и... чего-то ещё. Металлического. По сторонам закрытые двери, глухие тени, редкие свечи. Гарем здесь казался другим. Не украшенным, не благоуханным, а забытым. Тюремным.       Вдали — скрип. Голос. Или просто ветер.       Она ускорила шаг. Туфли мягко били по камню. Сердце снова билось в висках, как колокол. У дальней двери стояли двое стражников. Красные чалмы. Оружие наискось. Лица каменные.       Один из них шагнул вперёд, подняв ладонь. — Простите, госпожа. Приказ Валиде Султан. Доступ запрещён.       Хюррем не остановилась. — Отойди. — Нельзя. Эта женщина в изоляции. Без разрешения…       Она метнула взгляд — короткий, режущий, как удар плети. Потом подошла вплотную. — Я сказала: отойди. Или мне звать главного евнуха и велеть ему рассказать Валиде, что её люди мешают госпоже входить в гарем?       В голосе её было холодное величие. Не гнев — власть.Они замялись. Обменялись взглядами. Потом один кивнул и, не говоря ни слова, отпер тяжёлую дверь.        Скрип. Тьма. Затхлый воздух.       Внутри почти не было света. Одна свеча, коптящая в углу. И тишина. Глухая, неживая.       А потом движение.       В углу, на полу, на куче тонких подстилок сидела женщина. Худая, спутанная, с лицом, в котором не осталось румянца. На её коже — ссадины, порезы, лихорадочные пятна. Губы треснуты. Глаза — слишком большие для лица, словно сама боль вытолкнула их наружу.       Назлы.       Она подняла голову. Увидела Хюррем и дёрнулась, как раненая птица. Попятилась, упёрлась спиной в угол. — Нет… нет, прошу… — захрипела. — Я не хотела… я не знала, что… госпожа, простите… простите меня, Аллахом прошу…       Хюррем замерла. Сердце словно сжали пальцы. Она не знала, чего ожидала — упрёков, мольбы, молчания. Но не этого. — Назлы, тише… — голос её был мягок. — Всё хорошо. Я пришла… понять. — Нет! — воскликнула та и зажалась сильнее. Плечи её дрожали. — Не прикасайтесь ко мне! Я… я проклята! Я не смогла… я видела… я видела! — Что ты видела? — Они… они пришли за ней! За вами! — прошептала она. — Иблис! Он был здесь! В глазах! Всё горело! Всё! Мы все сгорим! Все, кто слышал… кто знал…       Хюррем почувствовала, как леденеют пальцы. В груди росло чувство, что она стоит на краю бездны, и Назлы — кричащая изнутри. — Что ты говоришь?.. Назлы, я — это я. Ты узнала меня?       Но девушка, будто не слышала. Закричала. Упала на колени, цепляясь за край подстилки, словно пыталась удержать себя в этом мире. — Он внутри! Он уже здесь! Его пленили, но он смотрит… через зеркала… через воду… Он вернётся! Он возьмёт вас! Всех! Сожжёт…       В этот момент дверь распахнулась. Вбежали стражники, один — с кинжалом в руке, другой — с факелом. — Назлы! — крикнул один. — Назлы Хатун, замолчи! Успокойся!       Хюррем повернулась к ним резко. — Не трогать её!       Но девушка уже билась в руках одного из стражников, как в судороге. Глаза её закатились, рот дернулся в крике, которого уже не было. Осталась только хрипота. — Уведите её! — скомандовал второй стражник. — Госпожа, простите, но ей давно нужен лекарь. Она опасна для себя и других.       Хюррем стояла не двигаясь. Она осталась одна в этой затхлой комнате. Свеча продолжала коптить, отбрасывая причудливые тени на стены. Рыжеволосая подошла к углу, где только что сидела Назлы. Присела на корточки, провела рукой по тонким циновкам. Они пахли сыростью и безнадёжностью. Что здесь произошло? Что могло свести молодую девушку с ума? И что за «он», о котором она говорила?       Внезапно Хюррем заметила что-то на полу. Маленький кусочек ткани, зажатый между циновками и стеной. Она потянула. Ткань оказалась частью вышивки — тонкой, шёлковой, с золотым узором. Дорогой.       Как это здесь оказалось? Чьё оно?       Она сжала ткань в кулаке, выдохнула и медленно, почти механически вышла из покоев. За дверью стояла та же служанка — теперь с лицом бледным, как известь. Хюррем не посмотрела на неё. Прошла мимо, но бросила через плечо: — Приведи ко мне Сюмбюля.

***

      Солнце окрашивало внутренний дворик дворца, куда её сопроводили для ожидания, в мягкие, золотистые тона. Хюррем сидела на низкой тахте, обтянутой шелком. В ее глазах плескалось нетерпение, смешанное с тревогой, и каждая минута казалась вечностью.       Виски сдавливало невыносимой болью, а в горле стояла тошнота. Служанка, обеспокоенная ее бледным видом, протянула кубок с прохладной водой. — Выпейте, госпожа, — тихо сказала она. — Нет, — коротко ответила Хюррем, — Не хочу.       Потом предложили сладости — мягкие финики, мёд — но и это она отвергла, лишь тяжело вздохнув.       На столике рядом лежало небольшое зеркальце в серебряной оправе. Хюррем взяла его в руки, поднесла к лицу. В отражении она увидела осунувшееся лицо, темные круги под глазами.       Вдруг образ в зеркальце исказился, и ей показалось, что стекло трещит, как в том кошмарном сне. Трещины расползались, черная сеть паутины разрасталась по поверхности, и сердце застучало в бешеном ритме.       Девушка вздрогнула. Зеркальце выскользнуло из ослабевших пальцев и с глухим стуком разбилось о каменные плиты двора. Осколки разлетелись во все стороны. Несколько секунд она сидела неподвижно, тяжело дыша, словно после долгого бега.       Затем, словно одержимая, она бросилась собирать осколки. Служанка, вернувшаяся с новым кубком воды, ахнула от ужаса, увидев госпожу на коленях среди сверкающих обломков. Она подбежала к ней. — Госпожа! — схватила девушка её за руку, пытаясь остановить. — Не трогайте их!       Но было поздно. Один из острых осколков полоснул Хюррем по ладони. На белой коже выступила алая кровь. В первый момент рыжеволосая испугалась, но потом… ее охватило странное, необъяснимое спокойствие.       Это же всего лишь кровь...       Служанка, дрожа, пыталась перевязать рану, но рыжеволосая отстранила ее руку. Она подняла ладонь, рассматривая кровь, и в ее глазах появился новый, холодный блеск.       Сюмбюль, наконец, появился на пороге внутреннего двора, его лицо выражало обычную смесь подобострастия и беспокойства. Но когда он увидел свою госпожу, стоящую посреди осколков, с кровью на руке и этим новым, нечитаемым выражением на лице, его обычная речь замерла на губах. — Госпожа… вы звали меня? — его голос прозвучал неестественно тонко.       Хюррем медленно, словно оценивая его, кивнула. Потом, наконец, позволила служанке помочь себе и отослала. Они остались с евнухом наедине и тот явно ощутил себя маленьким зверьком перед хищницей. Теперь не убежать...       Рыжеволосая подобралась к нему ближе, Сюмбюль чуть отстранился. Это госпожу позабавило и вызвало нечто знакомое. Он внимательно следил за каждым движением девушки, не зная, чего ожидать от новой госпожи. — Сюмбюль, ты так красочно описывал, как переживал и молился за меня. Стало быть, ты мне друг?       Евнух сглотнул ком в горле, губа нервно дёрнулась. — Конечно, госпожа...       Хюррем, сжалившись над ним, сделала шаг назад, однако пристального взгляда не отвела. — Хорошо, мой друг. Значит ты ответишь на мои вопросы.       Сюмбюль чуть склонил голову. — На все, что смогу, госпожа...       Рыжеволосая выдержала паузу. Думала с чего начать, как не спугнуть и без того трясущегося евнуха. Сделала глубокий вдох. — Для начала... Кто я? Кто мои отец и мать? Что с ними случилось?       Пока Сюмбюль собирался с ответом, Хюррем повела плечами, словно холодок окутал их. — Вы племянница Великого Селима Грозного. Сестра сына его, нашего Повелителя Султана Сулеймана. Матушку вашу звали Мелика Султан, а отец ваш Музаффар Паша был бейлербеем Анатолии. Позже он вошёл в совет, — евнух сделал паузу, Хюррем поддалась к нему в предвкушении. Он продолжил, чуть запнувшись. — Музаффар Паша... Он погиб в одном из походов. Мелика Султан же... очень горевала, и вскоре тяжело заболела. Вашим воспитанием занялась Валиде Султан.       Хюррем сделала жадный вдох, впитав каждую крупицу слов Сюмбюля. В душе её всё трепетало от данных ответов и хотелось нового глотка, даже если эти откровения ранят больше. — А Ибрагим? Как давно мы женаты?       Евнух смутился, отвёл взгляд, ища спасения в окружающей обстановке. — Госпожа... Любопытство по этому вопросу может утолить сам Паша Хазретлери.       Хюррем едва заметно улыбнулась, её взгляд стал ещё более хищным. Она шагнула ближе, задевая его плечо своим, словно намеренно подставляя его к себе. Сюмбюль моментально почувствовал, как его мышцы напрягаются от внутреннего страха. Она была слишком близка, а её глаза — жёсткие и требовательные. — А что если я скажу, что я не хочу спрашивать его? — её голос был низким, с оттенком угрозы, — Я хочу услышать это от тебя. Ты ведь знаешь многое.       Евнух нервно сглотнул, стараясь не смотреть ей в глаза. Пытаясь взять паузу, он выглядел растерянно, но его спина всё больше сгибалась от тяжести её присутствия. — Госпожа, я... — он не мог продолжить, голос сорвался.       И в этот момент, к несчастью Хюррем и к облегчению Сюмбюля, их потревожила вошедшая в поклоне служанка. — Госпожа, Валиде Султан желает срочно видеть Сюмбюля Агу.       Рыжеволосая почти зашипела в ответ: — Он подойдет. Можешь идти.       Девушка не сдвинулась с места. — Госпожа велела немедленно.       Сюмбюль, вдруг вытянувшись, радостный проговорил: — Простите, я не могу заставлять главу гарема ждать. Кто же позже ответит на ваши вопросы, если меня лишат головы?       Сюмбюль быстро, почтительно склонившись, попятился к выходу. Его шаги были нервными, и взгляд, который Хюррем послала ему на прощание, пообещал, что их следующая встреча будет неизбежно сложной.

***

      Хюррем вернулась во дворец, но усталость цементом легла в её кости. Внутри всё болело — голова ломилась, а каждый шаг отдавался слабостью. Вместо ожидаемой Гюльнихаль её встретила Гюленай, чья скованность и избегающий взгляд сразу бросились в глаза. Утомлённая, Хюррем не придала этому значения, мечтая лишь об отдыхе. Она едва успела рухнуть на кровать, как осознание необходимости переодеться заставило её подняться. Сбросив тяжёлое платье и облачившись в лёгкую ночную сорочку, она вдруг услышала оглушительный удар – дверь распахнулась с такой силой, что чуть не слетела с петель.       Сон моментально улетучился. На пороге стоял Ибрагим, его лицо искажено яростью, взгляд горел недобрым огнём, а дыхание было сбитым. Он сделал шаг вперёд, вынуждая Хюррем отступить, пока она не упёрлась в стол. Паргалы заблокировал ей путь, нависая своей мощной фигурой. — Ибрагим, что случилось? — спросила она, пытаясь уловить хоть какое-то объяснение в его озлобленном взгляде. — Это я спрошу, что случилось, Хюррем, — прорычал он, склонив голову. — С кем ты так оживлённо беседовала в саду, когда покинула меня?       Неожиданный вопрос застал её врасплох. Ибрагим внимательно следил за каждым изменением в её лице. — Какое это имеет значение? И почему ты врываешься ко мне подобным образом? — она попыталась вернуть себе самообладание, но в голосе звучала лишь растерянность. — Какое? — Паргалы нежно коснулся её щеки, накрутил на палец рыжую прядь, а затем прошептал ей на ухо: — Я не желаю видеть тебя с ним, слышать даже намёка на разговор, и тем более знать, что вы вообще пересекались. Поняла?       Его приказной тон, попытка ограничить её свободу, вызвали в Хюррем бурю негодования. Она с силой оттолкнула его и, словно дикая кошка, вскинулась. — Кем ты себя возомнил? Одно моё слово, Ибрагим, и в моей жизни не будет ни тебя, ни твоего контроля!       Рыжеволосая отвернулась, но в отражении зеркала увидела довольную усмешку на лице грека. Он мгновенно оказался рядом, заключил её в свои объятия, лишая возможности сопротивляться. — Скажи его… И твоя, как ты её назвала, золотая клетка распахнётся.       Его ладонь мягко легла на её шею, перекрывая путь словам, а горячие губы опалили кожу. Каждой клеточкой тела Хюррем ощущала его присутствие: тяжёлое дыхание, бешеное биение сердца, властное прикосновение к её изгибам.       Её тело напряглось под его хваткой, но не от страха, а от ярости, которая бурлила в ней, как раскалённая лава. Но где-то на подкорке рыжеволосая поймала себя на мысли, что в какой-то степени ей нравятся эмоции, которые он в ней разжигает и каким способом. — Ты не смеешь, Ибрагим, — прошептала она низко и угрожающе, несмотря на его руку на её шее. — Ты не имеешь права диктовать мне, с кем мне говорить, а с кем нет. Моя жизнь – это моя жизнь, и ты не будешь её контролировать.       Его пальцы слегка сжали её шею, не причиняя боли, но напоминая о его силе. Грек наклонился ещё ближе, его дыхание опаляло её кожу. — Ты ошибаешься, Хюррем. Ты моя. И всё, что касается тебя, касается и меня. Твои разговоры, твои встречи – всё это моя забота. Ты думаешь, я позволю кому-то другому завладеть твоим вниманием?       Слова мужчины были ядом, проникающим в самые глубины её души. Он видел в ней лишь собственность, трофей, который нужно защищать от других. Но он не понимал, что она не вещь, а женщина, с собственными желаниями и стремлениями. — Ты не понимаешь, Ибрагим, — её голос дрогнул, но не от слабости, а от нарастающего гнева. – Ты видишь лишь то, что хочешь видеть, но ошибаешься. Я не твоя. Я сама по себе.       Она попыталась вырваться, но его хватка стала сильнее. Паргалы прижал её к себе, его тело стало её тюрьмой. Рыжеволосая чувствовала его страсть, его желание и понимала, что начинает сгорать сама. — Ты будешь моей, Хюррем, — прошептал он, его губы коснулись её уха. — И ты будешь принадлежать только мне. И если ты думаешь, что можешь избежать этого, то глубоко ошибаешься.       И тогда, в этот момент, когда гнев и страсть сплелись в единый узел, когда его властное дыхание смешалось с её собственным, когда его губы коснулись её шеи, Хюррем почувствовала, как сопротивление тает, как ярость уступает место чему-то более мощному. Она закрыла глаза, и когда его губы нашли её, она ответила, не сдерживая больше бушующий в ней огонь. Поцелуй был не просто столкновением губ, это был взрыв, страстный и неудержимый, в котором смешались гнев, желание и неоспоримое притяжение. Его руки скользнули по её спине, прижимая её ещё ближе, и она ответила, обвив его шею руками, погружаясь в этот вихрь эмоций, который они оба разбудили.       В порыве страсти Ибрагим развернул её к себе и прижал к столу. Её грудь коснулась холодной поверхности, и он властно провёл рукой по её бёдрам. Ткань платья начала рваться под его пальцами, и грек прошептал: — Ты хочешь быть моей. Ты жаждешь этого контроля, хочешь почувствовать боль...       Мужчина свёл руки девушки за спиной, не давая возможности за что-либо ухватиться, и начал двигаться быстро. Из-за полуприкрытых век любовался ее изящным прогибом, сжимал бёдра, слушал громкие, протяжные стоны. Её тело дрожало от напряжения, но Хюррем не могла сопротивляться ему, отдаваясь без остатка, утопая в этой бездне, не зная, что ждёт её на дне. Паргалы ощущал, как её дыхание становится всё тяжелее и тяжелее, и знал, что она на грани.       Яркие, ослепляющие ощущения прошибали каждую клеточку её тела дрожью, плечи давно свело болью, что затерялась на фоне волны экстаза, которая вырвалась наружу протяжным стоном. Ибрагим толкнулся последний раз, тяжело дыша, слегка навалился на неё сверху и спрятал лицо в спутанных локонах Хюррем. Охватившая их страсть, забрала у неё последние силы. Ноги не держали, девушка готова была рухнуть и тьма заботливо раскрыла для неё объятия...       Но быстро вернула к свету.       Хюррем обнаружила себя в собственных покоях. Грудь стремительно вздымалась, её тело было влажным, простыни скомканы под ней, но рядом никого не было. Ложе пустовало.       Она приподнялась на локтях, всматриваясь в темноту. Покои выглядели так, как и должны были: безупречные, неприкосновенные. Ни один подол не был смят, ни один аромат, кроме её собственного, не витал в воздухе. Но... запах его кожи, холодный взгляд, тёплое дыхание на её шее — это всё казалось слишком реальным, чтобы быть только сном.       Ибрагим.       Она провела рукой по шее, словно желая стереть невидимый след его прикосновения. В голове всплыли обрывки: мозаика, в которой его пальцы обвивают прядь её волос, а его губы произносят как заклятие: «Ты моя». — Чушь... — выдохнула она себе под нос, пытаясь вернуть самообладание.       Сон. Ложь разума. Или предательская игра подсознания?       Горло пересохло. Пылающее изнутри тело требовало чего-то — прохлады, покоя, очищения. На мгновение мысль о хаммаме пронеслась в её голове, но тут же была отвергнута. Хюррем содрогнулась, вспомнив свой страх.       Она встала, накинула лёгкий халат из тонкого газа, затянула пояс и тихо, почти неслышно, отворила дверь.Холод мраморного пола приятно охладил разгорячённые ступни. Халат почти не скрывал тела, но в эту ночь даже сквозняк казался ей спасением. Коридор встретил её гулкой тишиной, нарушаемой лишь редким треском факелов на стенах. Свет плясал по камню, отбрасывая длинные, живые тени.       Она шла неспешно, босые шаги были неслышны. Направляясь к мраморной лестнице, что вела в нижние сады, Хюррем вдруг остановилась. Что-то — может быть, движение воздуха, может, шестое чувство, обострённое после сна — заставило её насторожиться.       Из покоев по правую сторону донёсся странный звук. Приглушённый. Сначала она подумала — это сон продолжается, что сознание снова играет с ней. Но нет. Эти звуки были слишком телесны. Слишком... реальные.       Она подошла ближе, ступая осторожно, как кошка, выскользнувшая из клетки. Звук усилился. Становился всё яснее: стоны, приглушённые, гортанные… и резкие, ритмичные шлепки влажных тел. Хюррем замерла у двери. Внутри кипело, но тело отказывалось двигаться.       Её глаза расширились. Сердце гулко ударило — раз, другой, и вдруг пропустило удар. Хюррем, будто обожжённая, отпрянула от двери. Её дыхание участилось, в голове шум, как от хлынувшей крови. Всё внутри сжалось. Кто? Кто мог? Чьи это покои?..       Она резко обернулась, глядя на знакомый узор двери, и всё внутри обрушилось. Холод, будто ледяная вода хлынула по позвоночнику. — Ибрагим…       В груди сжалось. Перед глазами снова всплыл сон — его прикосновения, его губы, её желание. Но теперь всё это выглядело… иначе. Грязно. Подло. Реально.       Она попятилась, наткнулась на стену, оперлась, не доверяя больше даже собственным ногам. Мир вокруг качнулся.       А из покоев всё ещё доносились те самые звуки. Настоящие. Бесстыдные.       Хюррем развернулась и, не помня себя, почти побежала по коридору прочь. От этих звуков, от этих мыслей, от самой себя.