Глава 11. Стекло трескается тихо

«Подземные корни растут сквозь кости забытых.

Из трактата травника Элиаса.

      Ибрагим стоял в тени кипарисов, неподвижный, словно одна из статуй в саду. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь густую хвою, падали на его лицо полосами, но не могли разогнать холод, что поселился внутри.       Он шёл сюда, чтобы найти Хюррем. Хотел рассказать о решении Султана — о карантине, о том, что им придётся остаться в Топкапы, о новых мерах, которые вводит дворец. Хотел увидеть её глаза, когда скажет, что теперь она не сможет свободно бродить в поисках ответов. Хотел… просто быть рядом.       А вместо этого увидел, как она стоит в конюшне и смотрит на Рустема так, словно он — единственный человек, который может дать ей то, чего не даёт муж.       Её губы слегка приоткрылись, когда Рустем говорил. В глазах мелькнуло узнавание — тёплое, почти детское. Ибрагим заметил, как Хюррем коснулась своей груди, будто что-то внутри неё ожило. Воспоминание. Не для него. Для другого.       Пальцы визиря медленно сжались в кулак за спиной. Ногти впились в ладонь, но боли он почти не почувствовал. Зато почувствовал другое — тяжёлое, жгучее, как раскалённое железо, прижатое к рёбрам.       Рустем.       Человек, который знал её ещё с самого детства. Который катался с ней по лесам Манисы, пока Ибрагим только играл на скрипке. Который видел её смеющейся, свободной, без всех этих теней, что теперь окружали их обоих.       Паргалы сделал медленный, почти бесшумный вдох. Маска визиря вернулась на место — холодная, безупречная. Но внутри всё кипело. — Одно моё слово — и тебя можно убрать. Совсем. Никто даже не спросит, куда делся простой конюший.       Но он знал: если сделает это, Хюррем никогда ему не простит. Она уже и так смотрит на него, как на человека, который прячет ключи от её собственной жизни.       Мужчина шагнул вперёд. Ветка хрустнула под ногой нарочно громко.       Хюррем вздрогнула и обернулась. Рустем мгновенно выпрямился, выражение его лица стало почтительным, почти нейтральным. Но Ибрагим успел заметить, как тот чуть дольше, чем следовало, задержал взгляд на рыжеволосой. — Госпожа, — голос Ибрагима был ровным, почти бархатным. — Я не знал, что ты решила прогуляться именно сюда. В такое время.       Хюррем подняла подбородок. В её глазах всё ещё плескалось то теплое узнавание, которое только что предназначалось конюху. Теперь оно смешалось с настороженностью. — Да, неожиданно сюда забрела, Ибрагим. И узнала о своей лошади. Об Альборе.       Имя прозвучало тихо, почти нежно. Ибрагим почувствовал, как внутри что-то сжалось. — Альбора умерла давно, — сказал он спокойно. — Ещё до твоего… падения.       Он намеренно сделал паузу перед последним словом. Хотел напомнить. Хотел, чтобы она вспомнила, кто был рядом, когда она очнулась и ничего не помнила. Хюррем слегка нахмурилась. — Рустем просто ответил на мой вопрос. Ничего больше. — Конечно, — Ибрагим повернул голову к Рустему. Взгляд его был ледяным. — Рустем Ага всегда очень… услужлив.       Рустем склонил голову, но в уголках его губ мелькнула едва заметная тень улыбки. Не дерзкая. Осторожная. Но Ибрагим её увидел. — Паша Хазретлери, — произнёс мужчина почтительно. — Я лишь выполнял свой долг. Госпожа спросила — я ответил.       Ибрагим сделал шаг ближе к Хюррем. Теперь он стоял между ней и Рустемом, словно невзначай. — Твоя память ещё слишком хрупка, Хюррем, — сказал он тихо, но в голосе слышалась сталь. — Не стоит доверять каждому, кто утверждает, что знал тебя раньше. Особенно если он улыбается и говорит именно то, что ты хочешь услышать.       Хюррем прищурилась. Гнев в её глазах вспыхнул ярко и быстро. — А ты, значит, говоришь только правду? — девушка сделала шаг назад, увеличивая расстояние между ними. — Ты, который каждый раз, когда я спрашиваю о прошлом, отвечает «когда придёт время» или «ты вспомнишь сама»? Кто из нас двоих больше скрывает, Ибрагим?       Грек сжал челюсти. Ревность и вина смешались в одну горькую волну. — Я скрываю то, что может тебя уничтожить, — произнёс он низко. — А не то, что может тебя… развлечь.       Последнее слово вышло почти ядовитым. Рыжеволосая коротко рассмеялась без радости. — Развлечь? Ты серьёзно? Я ищу себя, Ибрагим. Себя! А ты ведёшь себя так, будто я твоя собственность, которую нельзя никому показывать.       Она повернулась к Рустему, словно хотела сказать ещё что-то, но Ибрагим мягко, но решительно взял её за локоть. — Возвращайся во дворец, — сказал он тихо, почти ласково, но приказ в голосе был железным. — Сейчас же.       Хюррем выдернула руку. Её глаза горели. — Не смей командовать мной, как служанкой.       Несколько секунд они смотрели друг на друга. Воздух между ними дрожал от напряжения. Потом Хюррем развернулась и пошла по тропинке прочь, гордо вскинув голову. Но Ибрагим заметил, как дрожали её плечи.       Когда её фигура скрылась за поворотом, он медленно повернулся к Рустему. Теперь маска упала. — Ты слишком часто оказываешься рядом с моей женой в последнее время, Рустем, — произнёс Ибрагим тихо, но каждое слово падало, как камень.       Конюх не отвёл глаз. Он стоял спокойно, но Паргалы видел, как напряглись мышцы на его шее. — Я служу дворцу, Паша Хазретлери. И если госпожа задаёт вопросы — я отвечаю. Как и должен.       Ибрагим сделал шаг ближе. Теперь между ними было меньше метра. — Ты не просто отвечаешь. Ты напоминаешь ей о том, чего она не помнит. О Манисе. О лесах. О том, как вы вместе катались на лошадях, пока я… — он запнулся на долю секунды. — Пока я ещё не был тем, кем стал.       Рустем слегка наклонил голову. — Прошлое не исчезает только потому, что кому-то хочется его забыть, — сказал он спокойно. — Даже если этот кто-то — Великий визирь.       Ибрагим усмехнулся холодно, без капли веселья. — Ты думаешь, я забыл, как ты смотрел на неё ещё тогда? Когда она была всего лишь сестрой шехзаде, а ты — простым мальчишкой из свиты?       Рустем молчал. Но в его глазах мелькнуло что-то острое. Ибрагим продолжил, голос стал ниже: — Если я ещё раз увижу, что ты подходишь к ней ближе, чем на десять шагов без моего прямого приказа… ты закончишь свои дни там же, где сейчас прячут правду. В подземелье. И никто — даже она — не успеет за тебя заступиться.       Мужчина медленно кивнул. Ни страха, ни вызова. Только тихая, почти незаметная усмешка. — Как прикажете, Паша Хазретлери.       Ибрагим развернулся и пошёл по тропинке, не оглядываясь.

***

      Ибрагим шёл по садовой тропинке быстрым, но ровным шагом. Каждый шаг отдавался в груди тяжёлым стуком. Он не оглядывался. Не позволял себе этого. Если бы оглянулся — мог бы увидеть, как Рустем всё ещё стоит у конюшни и смотрит ему вслед. А этого Ибрагим сейчас точно не вынес бы.       В голове крутилось одно и то же.       Она улыбнулась ему.       Не ему, своему мужу, который готов был ради неё перевернуть весь мир и даже собственную душу. А человеку, который когда-то просто катался с ней на лошадях по манисским лесам.       Он сжал кулаки сильнее. Ладонь уже саднило от ногтей, но боль была почти приятной — она хоть немного отвлекала от той другой, глубокой, что жгла под рёбрами.       Когда он вошёл в покои, Хюррем уже была там.       Она стояла у окна, спиной к двери, обхватив себя руками. Рыжие волосы рассыпались по плечам, платье слегка помялось после прогулки. Даже со спины было видно, как она напряжена.       Ибрагим закрыл дверь за собой. Тишина стала почти осязаемой. — Ты не имел права так со мной говорить, — произнесла сестра Султана, не оборачиваясь. — При нём. Как будто я ребёнок или… вещь.       Ибрагим сделал несколько шагов ближе, но остановился посреди комнаты. Не подходил. Знал, что сейчас она не позволит прикоснуться. — Я имел право беспокоиться, — ответил визирь тихо. — Ты едва оправилась. Память возвращается к тебе обрывками, а ты бегаешь по дворцу и конюшням, ища ответы у первого, кто готов их дать.       Хюррем резко обернулась. Глаза её горели. — У первого? Рустем знал меня раньше, чем ты стал визирем. Он не врёт мне. Он не говорит «подожди, когда придёт время». Он просто отвечает! — Он отвечает то, что выгодно ему, — Ибрагим сделал ещё шаг. Теперь между ними было меньше трёх метров, но расстояние казалось непреодолимым. — Ты не помнишь, Хюррем. Ты не помнишь, как всё было на самом деле. А он может рассказывать тебе красивые истории о детстве, о лошадях, о лесах… чтобы ты начала ему доверять больше, чем мне.       Хюррем коротко, горько рассмеялась. — Красивые истории? А ты что мне рассказываешь? Полуправду и молчание? Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня, когда я спрашиваю о прошлом? Как будто боишься, что я вспомню что-то, что разрушит всё это… — она обвела рукой комнату. — Этот брак, эту жизнь, которую ты для меня выстроил.       Ибрагим замер. Слова попали точно в цель. Он медленно выдохнул, пытаясь удержать внутри ту бурю, что грозила вырваться наружу. — Я боюсь не того, что ты вспомнишь, — произнёс грек наконец, голос стал ниже, почти хриплый. — Я боюсь, что ты вспомнишь и возненавидишь меня за то, что я не смог тебя защитить. За то, что произошло тогда… в хаммаме. За то, что я был рядом и всё равно не уберёг.       Рыжеволосая вздрогнула. На мгновение в её глазах мелькнула растерянность, но она быстро спрятала её за гневом. — Тогда скажи мне правду. Сейчас. Что произошло на самом деле? Почему все вокруг меня ходят на цыпочках и боятся сказать лишнее слово?       Ибрагим отвёл взгляд. На секунду. Только на секунду. — Потому что правда может убить тебя быстрее, чем любая болезнь, что сейчас гуляет по Стамбулу, — ответил он тихо. — Ты уже едва не утонула однажды. Я не позволю, чтобы ты утонула в собственных воспоминаниях.       Хюррем сделала шаг к нему. Теперь она стояла совсем близко. Он чувствовал запах её волос — тот самый, смешанный с жасмином и её собственной теплотой. — Я не стеклянная, Ибрагим, — прошептала девушка. — И я устала быть твоей хрупкой женой, которую нужно прятать от всего мира. Даже от самой себя.       Паргалы поднял руку, почти коснулся её щеки, но остановился в нескольких сантиметрах. Пальцы дрожали. — Ты — самое дорогое, что у меня есть, — сказал он едва слышно. — И я скорее сам разобьюсь вдребезги, чем позволю разбиться тебе.       Несколько долгих секунд они просто смотрели друг на друга. В воздухе висело всё невысказанное: ревность, страх, любовь, которая была одновременно спасением и клеткой.       Хюррем первой отвела глаза. — Тогда не держи меня в клетке, — тихо произнесла она и отошла к столу, где лежал свиток трактата Элиаса. — Потому что я всё равно найду способ выбраться. Даже если придётся разбить стекло самой.       Ибрагим смотрел на её спину и чувствовал, как внутри что-то медленно, но верно трескается. Он знал: она права. И именно это пугало его больше всего.

***

      Вскоре Хюррем осталась одна.       Дверь за Ибрагимом закрылась с тихим, но тяжёлым щелчком, и в покоях сразу стало слишком тихо. Она стояла посреди комнаты, всё ещё чувствуя на коже тепло его пальцев, которые так и не коснулись её щеки. Ревность, которую она увидела в его глазах, не исчезла — она просто спряталась за маской визиря, но Хюррем уже научилась её замечать.       Сестра Султана медленно взяла трактат Элиаса. Пальцы слегка дрожали, когда она раскрыла его на той самой странице.

«Когда сосуд разбивается, не все осколки удаётся собрать. Некоторые впиваются в кожу. Некоторые — прорастают внутри. Иные — становятся окнами, в которые глядит чужое лицо.»

      Слова будто обожгли. Хюррем провела кончиками пальцев по чернильным строкам, и внутри неё снова шевельнулось то странное, болезненное узнавание.

«Есть те, кто умирают, продолжая ходить. Их дыхание — чужое. Их память — зашита иглой, остриё которой смочено в крови.»

      Кровь.       Подземелье.       Слова Хатидже всплыли так ясно, словно сестра стояла прямо за спиной и шептала ей на ухо:

«Наш дом стоит на крови и костях… Загляни под землю… туда, где клетки…»

      Хюррем закрыла глаза.       Что это могло значить?       Подземелье Топкапы? Сколько пленных гнило там за века? Сколько голосов затихло в темноте, чтобы династия могла стоять дальше? Может, всё однозначно? Может, это просто старая тюрьма, где держали врагов, изменников, тех, кого нельзя было казнить публично?       Но почему именно Хатидже сказала об этом? Почему её пустые глаза вдруг наполнились ужасом именно в тот момент? Почему она, которая почти не говорила, вдруг зашептала именно эти слова — «клетки», «кровь», «кости»?       Хюррем открыла глаза и посмотрела на кольцо с изумрудом. Камень лежал на пальце холодный и тяжёлый. Но через несколько секунд он начал теплеть. Сначала едва заметно, потом сильнее, словно внутри него зажглась крошечная искра. — Нет… — прошептала она.       Тень на стене напротив дрогнула. Не от пламени свечи — свечи стояли ровно. Тень вытянулась, тонкая, как трещина, и медленно поползла вверх, повторяя очертания человеческой фигуры. Хюррем отступила на шаг. Сердце заколотилось.       Тень остановилась. На мгновение ей показалось, что у неё появились глаза — два тёмных провала, глядящих прямо на неё. В ушах зазвучал тихий, далёкий шёпот, будто множество голосов одновременно:

«…стоит на костях… клетки… не выходи… не вспоминай…»

      Кольцо обожгло кожу. Хюррем резко сорвала его с пальца и бросила на стол. Оно звякнуло и покатилось, оставляя за собой едва заметный зелёный след на дереве.       Тень исчезла. Стена снова была просто стеной. Но страх остался.       Хюррем схватила лёгкий плащ, накинула его на плечи дрожащими руками и почти выбежала из покоев. Коридоры Топкапы слились в размытую полосу мрамора и теней. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, а в ушах стоял тихий, назойливый шёпот, который она не могла заглушить. «Клетки… кровь… кости…» Она шла быстро, почти бежала, стараясь просто двигаться вперёд, чтобы не дать страху окончательно овладеть ею. Девушка почти ничего не видела перед собой.       Внезапно что-то мягкое и тёплое врезалось ей в грудь.       Рыжеволосая пошатнулась. Служанка, которую она не заметила, тихо ахнула и едва удержалась на ногах. Маленькая деревянная шкатулка в её руках опасно накренилась, но не упала.       Девушка была намного ниже ростом — хрупкая, худощавая, с тонкими запястьями. Но больше всего Хюррем поразило другое: из-под простой белой вуали выбивались ярко-рыжие пряди, почти такого же оттенка, как у неё самой. В полумраке коридора это выглядело почти нереально — будто она встретила собственное отражение, только младше и гораздо более испуганное.       Они замерли на мгновение, глядя друг на друга. — О, госпожа! — служанка первой пришла в себя. Она мгновенно опустилась на колени, прижав шкатулку к груди. — Простите меня, ради Аллаха! Я не смотрела, куда иду… Я такая неуклюжая… Пожалуйста, не гневайтесь!       Голос у неё был тонкий, дрожащий, полный искреннего ужаса. Хюррем быстро наклонилась и мягко коснулась её плеча. — Встань. Я сама виновата — шла слишком быстро и ничего не видела. Не бойся, я не сержусь.       Девушка поднялась, но продолжала низко кланяться, пряча лицо. Хюррем успела заметить, как сильно дрожат её руки. Рыжие пряди снова выскользнули из-под вуали и упали на щёку. — Как тебя зовут? — спросила Хюррем мягко, стараясь успокоить девушку. — Айлин, госпожа… Айлин Хатун, — тихо ответила служанка, всё ещё не поднимая глаз. — Куда ты направляешься, Айлин? И кому служишь?       Айлин осторожно приподняла шкатулку, словно боялась, что та снова упадёт. — Несу микстуру от лекаря… для Фирузе Хатун. Она плохо себя чувствует последние дни. Лекарь Бахар сказала, что это нужно дать перед сном.       Хюррем вздрогнула. Имя «Фирузе» ударило, как внезапный порыв холодного ветра.       Фирузе Хатун.       Она вспомнила, как Валиде упоминала это имя. Хюррем посмотрела на маленькую шкатулку в руках Айлин, потом на её рыжие волосы, которые так странно перекликались с её собственными. — Я пойду с тобой, — сказала она вдруг, не раздумывая. — Хочу увидеть Фирузе Хатун.       Айлин широко раскрыла глаза, в которых мелькнуло удивление и лёгкий испуг. — Г-госпожа… но это же в дальнем крыле гарема… И Фирузе Хатун сейчас очень слаба. Лекарь сказал, ей нужен покой… — Именно поэтому я и хочу её увидеть, — тихо, но твёрдо ответила Хюррем. — Веди.       Айлин поклонилась ещё раз, явно не смея возражать, и повернулась, показывая дорогу. Хюррем пошла следом, стараясь не отставать.

***

      Айлин шла быстро, почти бесшумно, прижимая деревянную шкатулку к груди, словно боялась, что та исчезнет. Хюррем следовала за ней по длинным коридорам гарема, где свет факелов становился всё реже, а воздух — тяжелее и теплее.       Вскоре они свернули в боковое крыло, где покои были скромнее, но всё ещё утопали в шелках и благовониях. Айлин остановилась перед невысокой дверью, украшенной тонкой резьбой. — Здесь, госпожа, — прошептала она и осторожно постучала. — Фирузе Хатун, это я, Айлин. Принесла микстуру от лекаря.       Из-за двери донёсся слабый, усталый голос: — Входи…       Служанка толкнула дверь и пропустила Хюррем вперёд. Та вошла, и сразу почувствовала тяжёлый, сладковатый запах трав и чего-то ещё — то ли ладана, то ли болезни.       На широкой тахте, среди множества подушек, полулежала молодая женщина. Её лицо было бледным, почти прозрачным, но черты оставались красивыми: тонкий нос, большие тёмные глаза и длинные чёрные волосы, разметавшиеся по плечам. Живот заметно округлился — уже не скрыть.       Когда взгляд Фирузе упал на вошедшую, она резко приподнялась, опираясь на локоть. Глаза расширились от удивления, а потом — от чего-то очень похожего на страх. — Хюррем Султан… — прошептала она едва слышно. Голос дрожал. — Вы… здесь?       Хюррем замерла на пороге. Посмотрела на бледное лицо Фирузе, и вдруг мир мягко качнулся, уходя в прошлое.       …Покои были наполнены ароматом розовой воды и свежей мяты. Хюррем сидела на низкой тахте, откинув голову назад, и тихо постанывала от боли. Голова раскалывалась уже третий день подряд.       Фирузе стояла на коленях позади неё, осторожно и умело массируя виски и затылок своими тонкими, но сильными пальцами. Движения были точными, почти лечебными — она знала, где нажать сильнее, а где лишь слегка провести кончиками пальцев. — Тише, госпожа… — ласково шептала Фирузе. — Дышите глубже. Я чувствую, где узел. Сейчас станет легче.       Хюррем прикрыла глаза и невольно улыбнулась. — У тебя действительно целебные руки, Фирузе. Даже мои настои иногда бывают бессильны против этой проклятой боли… а ты — нет. Словно чудо нашего времени.       Фирузе тихо засмеялась, продолжая массаж. Её щёки слегка порозовели от похвалы. — Вы мне льстите, госпожа. Это всего лишь то, чему меня научили. Но… — она замялась. — Если честно, ваши собственные отвары — вот настоящие чудеса. Особенно тот, с розмарином и шалфеем. После него даже Повелитель спит спокойнее.       Хюррем фыркнула, не открывая глаз. — Брат не всегда с этим согласен. Он говорит, что я слишком увлекаюсь своей «алхимией» и однажды отравлю весь гарем.       Фирузе смущённо рассмеялась лёгким смехом, который всегда немного успокаивал Хюррем. — Султан бывает… очень категоричным, — сказала она мягко. — Но в глубине души, я уверена, он гордится вами. Очень. Он просто не умеет это показывать.       Хюррем приоткрыла глаза и посмотрела в большое серебряное зеркало напротив. В отражении она увидела, как Фирузе на мгновение замерла, а потом быстро отвела взгляд, пряча лёгкую грусть, которая промелькнула на её лице.       Хюррем ухмыльнулась — чуть хитро, чуть тепло. — Что, уже жалеешь, что похвалила меня передо мной же?       Фирузе снова засмеялась, но теперь в её смехе сквозила лёгкая неловкость. — Нет, госпожа… Просто иногда я думаю, что вы слишком хорошо меня знаете.       …Воспоминание оборвалось так же внезапно, как и пришло.       Хюррем моргнула, возвращаясь в настоящие покои. Перед ней снова сидела бледная, беременная Фирузе, которая смотрела на неё с виноватой болью и страхом. — Фирузе… — тихо произнесла она, делая шаг ближе. — Ты… служила мне раньше, верно?       Фирузе опустила взгляд. Её руки невольно легли на округлый живот, словно защищая ребёнка. — Да, госпожа. Ещё до… всего. Я была вашей служанкой. А потом… — она замолчала, прикусив губу.       Хюррем подошла и села на край тахты. Айлин осталась у двери, не решаясь приблизиться. — А потом ты стала фавориткой Повелителя, — мягко закончила Хюррем.       Фирузе слабо кивнула. На её бледных щеках появился едва заметный румянец. Хюррем протянула руку и осторожно коснулась её холодных пальцев. — Я ничего не помню, Фирузе. Почти ничего. Но я чувствую… что ты была мне близка. Что я доверяла тебе. Скажи мне правду. Что произошло в тот день в хаммаме? Почему все так боятся об этом говорить?       Фирузе вздрогнула. Её взгляд метнулся к Айлин, потом обратно к Хюррем. — Я… я не могу, госпожа. Валиде Султан запретила. И Паша Ибрагим… он тоже. Они сказали, что если вы вспомните слишком быстро, это может вас убить. А ребёнок… — она снова погладила живот. — Я не хочу, чтобы из-за меня пострадало ещё и это дитя.       Рыжеволосая взглянула на девушку с искренней жалостью. В груди разлилось тяжёлое, но тёплое чувство, после чего сестра Султана вздохнула. — Хорошо. Не бойся меня, — сказала она спокойно. — Я не пришла мучить тебя. Ты выглядишь очень слабой… тебе действительно нужно отдохнуть. Я не буду больше задавать вопросов.       Она начала подниматься с тахты. — Поправляйся. И береги себя… и ребёнка.       Фирузе схватила её за запястье — неожиданно сильно для такой хрупкой девушки. Её глаза были широко раскрыты, в них плескался страх и отчаянная решимость сказать хоть что-то. — Госпожа… подождите, — прошептала она едва слышно. — Я не могу рассказать вам всё. Но… послушайте меня внимательно.       Фирузе быстро оглянулась на дверь, потом наклонилась ближе, почти касаясь губами уха Хюррем. — То, что вы ищете… Загляните туда, где когда-то хранили «старые травы». Под главной лестницей восточного крыла… есть старая дверь, которую все считают запертой. Ключ… ключ до сих пор у Райхане, той лекарши, что приходит к Хатидже Султан.       Фирузе отстранилась, тяжело дыша. Её пальцы дрожали. — Только не говорите никому, что я сказала... — она не договорила, лишь прижала руку к животу.       Хюррем замерла. Сердце заколотилось чаще. — Спасибо. Отдыхай. Я ничего не слышала.       Фирузе слабо кивнула и откинулась на подушки, закрыв глаза. Она выглядела ещё бледнее, чем в начале разговора.

***

      Хюррем тихо закрыла за собой дверь покоев Фирузе и несколько секунд стояла неподвижно в полутёмном коридоре. Сердце всё ещё билось неровно, а в голове крутились слова девушки.       Она глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах. Жалость к Фирузе ещё теплилась в груди, но теперь её перекрывало другое — острое, почти болезненное желание действовать. Нельзя было терять время.       Хюррем решительно повернула в сторону восточного крыла, помня, что проходила там утром. Она шла быстро, почти не глядя по сторонам. Две служанки, которые всё это время тихо следовали за ней на расстоянии, нервно переглянулись. Одна из них, по имени Мелек, наконец набралась смелости и ускорила шаг. — Госпожа… — осторожно начала она. — Уже близится время ужина. Ибрагим Паша вас ожидает...       Хюррем даже не замедлила шаг. — Я не голодна, — ответила она коротко, не оборачиваясь. — Идите за мной, если хотите, или оставайтесь. Мне всё равно.       Служанки снова переглянулись, но продолжили идти следом, теперь уже на почтительном расстоянии.

***

      Коридоры сменялись один за другим. Хюррем почти не замечала роскоши вокруг — её мысли были заняты только одним: найти главную лестницу восточного крыла. Она уже почти свернула в нужный проход, когда впереди показалась знакомая фигура.       Гюльнихаль.       Девушка шла навстречу быстрым, лёгким шагом, явно кого-то разыскивая. Увидев Сестру Султана, она резко остановилась, а потом поспешила к ней, подбирая подол платья. — Госпожа! — воскликнула Гюльнихаль с явным облегчением. — Слава Аллаху, я вас нашла. Я так волновалась!       Хюррем остановилась, искренне удивлённая. — Гюльнихаль? Что ты здесь делаешь? Я же специально не брала тебя с собой в Топкапы, чтобы ты не мешала мне своими постоянными «госпожа, вам нельзя» и «госпожа, это опасно».       Гюльнихаль слегка покраснела, но ответила быстро и почтительно: — Приказ Султана, госпожа. Сегодня днём Повелитель распорядился, чтобы все, кто близок к вам, были переведены сюда. Из-за карантина в городе. Он сказал, что так будет безопаснее. Валиде пожелала, чтобы вы жили в своих старых покоях, но вы, конечно, можете остаться с Пашой Хазретлери.       Хюррем на мгновение прикрыла глаза, приходя в себя. Приказ Сулеймана. Карантин. Всё это было важно, но сейчас казалось далёким и несущественным. Она отмахнулась от Гюльнихаль почти раздражённо. — Хорошо. Спасибо. Я запомню.       Гюльнихаль, однако, не отступила. Она внимательно посмотрела на госпожу, заметив её напряжённую осанку и направление, в котором та шла. — Госпожа… куда вы направляетесь? Уже темнеет, и вы без сопровождения…       Хюррем повернула голову и посмотрела на служанку спокойно, но твёрдо. — На прогулку, — ответила она коротко. — Не ждите меня к ужину.       Не дожидаясь дальнейших возражений, она пошла дальше по коридору, оставив Гюльнихаль и двух служанок стоять позади. Гюльнихаль открыла было рот, чтобы что-то сказать, но потом только беспомощно переглянулась с Мелек.

***

      Хюррем шла по коридору восточного крыла, чувствуя, как за ней словно тянется невидимая тень. Кто-то следил. Она не видела лица, не слышала шагов, но кожей ощущала чужой взгляд — тяжёлый, внимательный, настороженный. Этот взгляд прилипал к спине, заставляя плечи напрягаться.       Мысли об этом неизвестном наблюдателе начали кружить в голове всё настойчивее, но вдруг её внимание отвлекла фигура, вышедшая из той самой двери под главной лестницей.       Низкорослая женщина осторожно прикрыла за собой тяжёлую деревянную дверь. Она обернулась и замерла, увидев Хюррем. Тихий возглас вырвался у неё: — Ах!       По тёмно-синему платью с вышитыми травами и небольшому мешочку с сушёными растениями на поясе Хюррем сразу поняла — это лекарша. Интуиция подсказала имя почти мгновенно: Райхане.       Женщина быстро пришла в себя и почтительно склонилась в глубоком поклоне. — Госпожа Хюррем Султан… — произнесла она мягким, но уверенным голосом. — Рада видеть вас в здравии. Не беспокоит ли вас что-то? Головная боль? Головокружение?       Хюррем вежливо улыбнулась, стараясь выглядеть спокойной. — Теперь я в порядке, благодарю. Лекари хорошо постарались.       Она слегка подалась вперёд, пытаясь незаметно заглянуть за спину Райхане, в приоткрывшуюся на миг щель двери. Но лекарша ловко сделала полшага в сторону, полностью загородив проход.       Хюррем замялась, не зная, как продолжить разговор, чтобы не вызвать подозрений. Но лекарша заговорила первой, спокойно и твёрдо: — Пока в эту комнату нельзя заходить, госпожа. Там сейчас ремонтные работы. Старые стены начали крошиться, и мы опасаемся обвала. Лекари и мастера работают внутри.       Хюррем даже не удивилась. Она понимала, что это ложь, но сделала вид, что принимает её. Понимающе кивнула, чуть склонив голову. — Конечно. Я не хотела мешать.       Она сделала шаг в сторону, будто собираясь пройти мимо, но потом остановилась и повернулась обратно. — Как Хатидже? — спросила она тихо, но с искренней заботой в голосе. — Ей стало лучше?       Лицо Райхане осталось совершенно спокойным. Ни тени удивления, ни тревоги — только ровная, профессиональная мягкость. — Я делаю всё возможное, госпожа, — ответила она. — Хатидже Султан получает самые лучшие настои и уход. Но её состояние… требует времени и тишины. Мы не должны её беспокоить.       Хюррем медленно кивнула, чувствуя, как внутри снова шевельнулось то самое тревожное предчувствие. — Понимаю. Спасибо вам, Райхане.       Лекарша ещё раз почтительно склонилась и, не дожидаясь дальнейших вопросов, быстро закрыла дверь на ключ и пошла по коридору в противоположную сторону.       Хюррем осталась стоять, глядя ей вслед. Теперь она знала точно — именно сюда ей нужно попасть.

***

      Рыжеволосая медленно возвращалась в покои, где её точно ожидал Ибрагим. Каждый шаг давался тяжело. В голове крутилось только одно решение — тяжёлое, но окончательное.       Когда она вошла в комнату, Паргалы был внутри. Он сидел за низким столом, окружённый свитками и бумагами. При её появлении он поднял голову. Его тёмные глаза сразу нашли её взгляд — внимательный, пронизывающий. — Ты не пришла на ужин, — сказал он тихо, но в голосе слышалась нотка упрёка. — Я ждал тебя.       Хюррем закрыла дверь за собой и прислонилась к ней спиной. — Я не голодна.       Ибрагим отложил перо и внимательно посмотрел на неё. — Это уже нездорово, Хюррем. Нужно пригласить лекаря. Ты почти ничего не ешь в последние дни. — Не нужно лекаря, — резко осадила она его. Голос прозвучал холоднее, чем она хотела. — Я приняла решение. Я буду жить в своих старых покоях. В гареме.       Ибрагим моментально поднялся. Тень, тёмная и острая, мелькнула на его лице. Хюррем заметила её и слегка насторожилась, сделав едва заметный шаг назад.       Но грек быстро взял себя в руки. Медленно, почти хищно подошёл к ней. Хюррем инстинктивно отступила на полшага, но упёрлась спиной в дверь.       Ибрагим усмехнулся тихо и опасно. Его руки легли ей на плечи, пальцы слегка сжались, не причиняя боли, но не позволяя отстраниться. — Значит, отдельные покои… — произнёс мужчина низким, бархатным голосом, в котором сквозила горечь и что-то гораздо более тёмное. — Так привыкла к моему отсутствию по ночам?       Хюррем отвела глаза. Перед ней тут же вспыхнули яркие, обжигающие воспоминания: минувшая ночь в хамаме. Горячий пар, его руки на её мокрой коже, его губы на её шее, то, как он прижимал её к холодной стене и как она сама стонала его имя, полностью отдаваясь ему.       Тело предательски отозвалось теплом внизу живота. Но разум сейчас преобладал. Она понимала: останься она здесь с ним — у неё не останется никакой свободы. Он будет оберегать её, прятать правду, запирать в золотой клетке своей любви и страха. — Да, — тихо ответила девушка, всё ещё не глядя ему в глаза. — Привыкла.       Ибрагим наклонился ближе. Его дыхание коснулось её виска, горячее и неровное. Пальцы на её плечах сжались сильнее, почти до боли. — Лжёшь, — прошептал он ей на ухо. Голос стал ниже, хрипловатый. — Твоё тело помнит меня. Каждую ночь. Каждый раз, когда я прикасаюсь к тебе… ты дрожишь точно так же, как сейчас.       Грек медленно провёл ладонью по её руке вниз, до запястья, потом обратно вверх, касаясь шеи. Хюррем невольно вздрогнула. Её дыхание сбилось. — Ибрагим… — попыталась она возразить, но голос прозвучал слабо.       Он прижался лбом к её лбу, глаза в глаза. В его взгляде кипела смесь ревности, желания и отчаянной нежности. — Скажи, что хочешь уйти, — прошептал визирь, почти касаясь её губ. — Скажи это прямо. Но знай… если ты уйдёшь в свои покои сегодня, я всё равно приду к тебе. Потому что не могу иначе.       Его рука скользнула ниже, легла на её талию и притянула ближе. Тела почти соприкоснулись. Хюррем чувствовала жар, исходящий от него, твёрдость его груди, знакомый запах кожи и ладана.       Она закрыла глаза. Разум кричал «нет», но тело уже тянулось к нему, как всегда.       Ибрагим наклонился и поцеловал её — не нежно, а жадно, требовательно. Поцелуй был глубоким, почти яростным. Его рука запуталась в её рыжих волосах, слегка оттягивая голову назад, открывая шею. Губы скользнули ниже, оставляя горячие следы на коже.       Хюррем тихо застонала, пальцы сами вцепились в его плечи. — Ты моя, — прошептал он ей в губы между поцелуями, голос дрожал от сдерживаемой страсти. — Даже если ты будешь спать в другом крыле… ты всё равно будешь моей. — Ибрагим… не сейчас… — прошептала девушка, но слова утонули в новом поцелуе.       Паргалы оторвался от её губ лишь на мгновение, чтобы посмотреть ей в глаза — тёмные, горящие. — Тогда скажи «нет», — хрипло бросил он. — Скажи, и я отпущу тебя прямо сейчас.       Ибрагим не стал ждать ответа. Его губы снова нашли её рот — жадно, почти яростно. Поцелуй был глубоким, требовательным, словно он пытался через него удержать её, не дать уйти. Хюррем тихо застонала ему в губы, пальцы сильнее вцепились в его плечи. Она чувствовала, как его тело напряжено, как тяжело и горячо он дышит. — Скажи же, — прошептал мужчина снова, отрываясь лишь на мгновение, чтобы провести губами по её нижней губе. — Почему молчишь?       Но вместо ответа рыжеволосая сама потянулась к нему, целуя его с отчаянной жадностью. Разум кричал, что это ошибка, что завтра она пожалеет, но тело уже сдалось. Оно помнило каждое его прикосновение из той ночи.       Ибрагим издал низкий, гортанный звук и прижал её сильнее к двери. Одна его рука скользнула вниз по её спине, обхватила ягодицу и резко приподняла, прижимая её бёдра к своим. Хюррем почувствовала его возбуждение — твёрдое, горячее — даже сквозь ткань одежды. Она невольно выгнулась, притираясь к нему. — Ты сводишь меня с ума… — хрипло выдохнул он, целуя её шею. Зубы слегка прикусили кожу, оставляя лёгкий след. — Каждый раз, когда ты пытаешься уйти… я хочу запереть тебя здесь и не выпускать, пока ты не вспомнишь, кому принадлежишь.       Его вторая рука поднялась выше, пальцы уверенно развязали шнуровку на её платье. Ткань послушно сползла с одного плеча, обнажая кожу. Ибрагим тут же наклонился и поцеловал её ключицу, потом ниже — горячим, влажным поцелуем, который заставил Хюррем тихо всхлипнуть от удовольствия. — Ибрагим… — выдохнула девушка его имя, запустив пальцы в его тёмные волосы.       Визирь поднял голову, глаза были почти чёрными от желания. — Скажи, что хочешь меня, — потребовал он низким голосом. — Скажи, что несмотря на все свои решения… ты всё равно хочешь этого.       Хюррем закусила губу. Её тело горело. Между ног уже было влажно и горячо. Она знала, что если сейчас сдастся, завтра ей будет ещё тяжелее уйти. Но в этот момент она не могла сопротивляться. — Хочу… — прошептала она наконец, голос дрожал. — Хочу тебя…       Ибрагим издал торжествующий, почти рычащий звук и снова поцеловал её — глубоко, влажно, почти грубо. Одним резким движением он полностью спустил платье с её плеч. Ткань упала к её ногам, оставив Хюррем только в тонкой нижней рубашке.       Его ладони жадно прошлись по её телу — по талии, по бёдрам, поднимаясь выше, под рубашку. Пальцы коснулись обнажённой груди, слегка сжали сосок. Хюррем выгнулась и застонала громче, прижимаясь к нему всем телом. — Моя… — шептал он ей в губы между поцелуями. — Ты моя, Хюррем. Даже если уйдёшь в гарем… даже если будешь спать одна… по ночам ты всё равно будешь думать обо мне.       Он резко приподнял её, и Хюррем инстинктивно обхватила его ногами за талию. Ибрагим понёс её через комнату, не отрываясь от её губ. Через несколько шагов он опустил её на край широкой постели и навис сверху, прижимая своим весом.       Его рука скользнула между её ног, пальцы уверенно нашли влажный, горячий центр. Хюррем задрожала и тихо вскрикнула, когда он начал медленно, но настойчиво ласкать её. — Смотри на меня, — приказал он хрипло, не останавливая движений. — Я хочу видеть твои глаза.       Хюррем открыла глаза. Их взгляды встретились — тёмный, горящий у него и затуманенный страстью у неё. Она уже была на грани. Тело дрожало, бёдра сами двигались навстречу его пальцам. — Ибрагим… пожалуйста… — выдохнула рыжеволосая.       Грек наклонился и жадно поцеловал её, ускоряя движения. Хюррем выгнулась дугой, громко застонав ему в рот. Волна острого, почти болезненного удовольствия накрыла её с головой. Тело содрогнулось в сильном оргазме, пальцы вцепились в его спину.       Ибрагим не дал ей прийти в себя. Пока она ещё дрожала, он быстро освободился от своей одежды и вошёл в неё одним глубоким, мощным толчком.       Хюррем громко ахнула, обхватывая его ногами. Он начал двигаться — сильно, глубоко, почти яростно, словно хотел оставить в ней след навсегда. — Не уходи от меня… — рычал он ей в ухо между толчками. — Не смей…       Хюррем только стонала в ответ, полностью отдаваясь ему. В этот момент она уже не думала о решении переехать. Был только он — его тело, его жар, его страсть, которая поглощала её целиком.

***

      Утро пришло слишком быстро.       Сквозь тяжёлые занавеси пробивались первые золотистые лучи солнца, окрашивая комнату в мягкий, тёплый свет. Хюррем лежала на постели, прижавшись щекой к груди Ибрагима. Его рука всё ещё обнимала её за талию, даже во сне пальцы слегка сжимались, словно боялись, что она исчезнет.       Она не спала уже давно.       Тело всё ещё помнило вчерашнюю ночь — жар его кожи, силу его толчков, то, как он шептал ей «не уходи» и «ты моя», пока она дрожала в его объятиях. Каждый раз, когда она пыталась отстраниться, он прижимал её сильнее, целуя так отчаянно, будто хотел выжечь из неё желание жить отдельно.       Но теперь, когда страсть утихла и в комнате стало тихо, разум вернулся.       Хюррем осторожно высвободилась из его объятий. Ибрагим что-то тихо пробормотал во сне, но не проснулся. Она села на край тахты, глядя на него. Даже спящий, он выглядел властным и красивым — тёмные волосы разметались по подушке, мускулистая грудь медленно поднималась и опускалась.       Сердце сжалось.       «Я не могу так больше», — подумала она.       Каждый раз, когда девушка оставалась с ним, свобода ускользала. Мужчина обволакивал её своей заботой, своей ревностью, своей страстью — и она тонула. А правда, которую она так отчаянно искала, оставалась запертой где-то под землёй.       Хюррем тихо встала, подобрала с пола своё платье и накинула его на плечи. Ткань всё ещё хранила запах его кожи. Она подошла к окну и посмотрела на сад, залитый утренним светом.       Решение, принятое вчера, никуда не делось. Оно стало только твёрже.       Она услышала, как за спиной зашевелились простыни. Ибрагим проснулся. — Хюррем… — его голос был ещё хриплым со сна. — Куда ты?       Сестра Султана не обернулась сразу. Собралась с силами и только потом повернулась к нему. Ибрагим сидел на кровати, обнажённый по пояс, и смотрел на неё внимательно. В его глазах ещё теплились остатки ночной страсти, но уже появлялась настороженность. — Я возвращаюсь в свои старые покои, — сказала она спокойно, но твёрдо. — В гарем. Сегодня же.       Ибрагим замер. На мгновение на его лице снова мелькнула та самая тень — тёмная, острая. Но он быстро взял себя в руки. Медленно встал, не отводя от неё взгляда. — Значит, ты всё-таки решила, — произнёс он тихо. В голосе не было гнева, только тяжёлая, почти болезненная горечь. — После всего, что было ночью… ты всё равно хочешь уйти.       Хюррем опустила глаза на мгновение, потом снова подняла их. — Да. Я не могу больше оставаться здесь. Каждый раз, когда я рядом с тобой, я… теряю себя. Ты меня защищаешь. Ты меня прячешь. Но мне нужна правда, Ибрагим. А не только твои руки и твои поцелуи.       Паргалы сделал шаг к ней. Остановился в двух шагах, словно боялся, что если подойдёт ближе, то снова не сможет отпустить. — Я люблю тебя, — сказал он просто и тяжело. — И я боюсь потерять тебя. По-настоящему потерять. Не только тело… но и тебя саму.       Хюррем почувствовала, как в горле встал ком. Она сделала полшага вперёд и мягко коснулась его груди ладонью. — Я знаю, — прошептала она. — Но если ты меня действительно любишь… дай мне свободу. Хотя бы немного. Позволь мне искать ответы самой.       Ибрагим долго молчал. Потом медленно накрыл её руку своей ладонью и прижал к своему сердцу. — Хорошо, — сказал он наконец. —Переезжай в свои покои. Но знай одно, Хюррем…       Грек наклонился ближе, почти касаясь губами её лба. — Я не отпущу тебя далеко. И если тебе будет нужна помощь… если станет опасно… ты придёшь ко мне. Не к Рустему. Не к кому-то ещё. Ко мне.       Хюррем не ответила. Только кивнула. Она знала, что это не конец. Это только начало новой дистанции между ними — болезненной, но необходимой.       Когда она вышла из покоев, Ибрагим остался стоять посреди комнаты, глядя ей вслед. Его кулаки были крепко сжаты.

***

      Хюррем медленно шла по саду, хотя солнце уже стояло довольно высоко. Воздух был свежим, наполненным ароматом роз и жасмина, но внутри у неё было тяжело и мутно. Разговор с Ибрагимом всё ещё звучал в голове.       Каждое его слово ложилось на сердце тяжёлым камнем. Она сама приняла решение переехать в старые покои, сама настояла на дистанции — и всё равно чувствовала себя виноватой. Как будто предала его. Как будто предала ту страсть, что вспыхнула между ними вчера ночью.       На душе было тяжело. Очень тяжело.       Хюррем подошла к мраморной скамейке в тени старого платана и тяжело опустилась на неё. Она закрыла глаза, пытаясь хоть немного успокоить мысли, когда услышала ровные шаги по аллее.       Она открыла глаза. По дорожке, неторопливо и уверенно, двигался Нико. Хюррем мгновенно напряглась. Тело само подобралось, словно готовясь к защите. Брат Ибрагима заметил её реакцию и широко, почти радостно улыбнулся.       Он приблизился, остановился в нескольких шагах и глубоко, изящно поклонился. — Госпожа, доброе утро, — произнёс мужчина приятным, бархатным голосом. — Вы сегодня прекрасно выглядите. Даже несмотря на все недавние… переживания.       Хюррем коротко кивнула в ответ, не улыбаясь. — Доброе утро.       Она посмотрела на него прямо и спросила без обиняков: — Почему вы здесь, Нико?       Нико сделал вид, что сильно удивился. Брови взметнулись вверх, на лице появилось почти комичное выражение недоумения. — Как почему? — он развёл руками. — В городе карантин. Болезнь гуляет по улицам. А я — брат Великого визиря. Куда же мне ещё идти, как не под защиту дворца?       Хюррем прикрыла глаза на мгновение. Вопрос действительно прозвучал глупо. Она сама понимала это.       Нико внимательно изучал её лицо, словно пытался прочитать каждую мысль. Потом тихо сказал: — Вижу, между нами до сих пор лежит недопонимание. Всё-таки мы так и не уладили тот… неприятный момент.       Хюррем резко взглянула на него. Глаза сузились. — Не будем развивать эту тему.       Нико кивнул, принимая её слова, но тут же добавил с лёгкой улыбкой: — Всё-таки мне интересно… Ибрагиму вы не доверяете? Раз поверили тогда в то, что услышали. Впрочем, не удивительно...       Рыжеволосая резко поднялась со скамейки. Голос стал жёстким, почти холодным: — Вчера вы извинялись передо мной. А сегодня… делаете пропасть ещё больше. Для чего? Дело ведь не во мне, я понимаю. В Ибрагиме. Но не стоит. В этой борьбе не будет выигравших.       Нико выслушал её внимательно, не перебивая. В уголках его губ всё время играла едва заметная усмешка, словно каждое её слово его забавляло. Он слушал так, будто наслаждался спектаклем.       Хюррем уже собиралась закончить разговор, когда зацепилась за одну фразу. «Впрочем, не удивительно.»       Она нахмурилась, пристально глядя на него. — Что вы имели в виду, когда сказали «не удивительно»?       Нико помолчал пару секунд, глядя на неё с тем же спокойным, слегка насмешливым выражением. Потом тихо, почти ласково задал ответный: — А вы помните свою свадьбу, госпожа?       Вопрос ударил неожиданно, как холодная вода в лицо. Хюррем замерла. В голове мгновенно стало пусто. Она попыталась ухватиться за хоть какое-то воспоминание — платье, слова имама, руки Ибрагима, запах цветов… Но там была только тьма. Густая, вязкая, непроницаемая. Она выпала в осадок. — Я… — голос прозвучал слабо. — Нет. Не помню.       Нико медленно усмехнулся. Улыбка вышла мягкой, почти сочувствующей, но в глазах мелькнуло что-то острое, хищное. — Как странно. Такое яркое событие — свадьба. Обычно женщины помнят каждую деталь. А вы — ничего.       Хюррем тряхнула головой, пытаясь собраться. — Я в принципе почти полностью не помню свою жизнь, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — После того, что произошло… многое стёрлось.       Нико кивнул, будто именно этого и ожидал. — Да, верно. Травма. Потеря памяти. Все вокруг только об этом и говорят.       Он сделал маленький шаг ближе, но не настолько, чтобы она почувствовала угрозу. Голос стал тише, почти доверительным: — Знаете, что самое интересное? Я вам рассказывал, что Ибрагим всегда говорил, что никогда не женится. Никогда. Он считал брак цепью, оковами, которые только мешают человеку жить по-настоящему. «Любовь — это слабость», — повторял он мне много раз. А потом вдруг… женился.       Нико сделал паузу, внимательно наблюдая за её реакцией. — И самое любопытное — свадьба произошла очень тихо. Почти тайно. Без пышных торжеств, без гостей, без привычного шума гарема. Пока вы… были не в себе. Пока лежали без сознания после того самого «падения».       Хюррем почувствовала, как внутри всё похолодело. Она невольно сделала шаг назад и упёрлась спиной в ствол платана. Нико продолжал мягко, почти ласково, но каждое слово ложилось тяжёлым грузом: — Конечно, я не утверждаю ничего дурного. Просто… странно, не правда ли? Человек, который всю жизнь бегал от брака, вдруг женится на женщине, которая в тот момент даже не могла сказать «да» или «нет». И никто вокруг особенно не удивился. Все приняли это как должное.       Мужчина слегка наклонил голову, изучая её лицо. — Вы никогда не задумывались, почему ваш муж так отчаянно не хочет, чтобы вы вспоминали прошлое? Почему каждый раз, когда вы приближаетесь к правде, он становится особенно… заботливым?       Хюррем молчала. Сердце колотилось тяжело и часто. В голове крутились обрывки: прикосновения Ибрагима, его слова «я сделаю для этого всё возможное и невозможное», его страх, когда она спрашивала о прошлом.       Нико заметил, как она побледнела, и мягко улыбнулся. — Я не хочу вас расстраивать, госпожа. Просто… иногда правда бывает неприятной. Особенно когда её так старательно прячут. Даже от самой себя.       Он отступил на шаг и снова поклонился — вежливо и изящно. — Приятной прогулки. Если вдруг захотите услышать больше… вы знаете, где меня найти.       Нико развернулся и не спеша пошёл дальше по аллее, оставив Хюррем стоять у платана с тяжёлым, ледяным комом в груди.       Она медленно опустилась обратно на скамейку. Руки дрожали. Свадьба… пока она была без сознания. — Он женился на мне, когда я даже не могла сказать «да»…И Султан дал добро...