Глава 10. О том, что было увидено, но не случилось
6 января 2026, 19:59Тому, кто вновь берёт в руки знание, следует сначала спросить: что в нём лечит, а что убивает.
Из трактата травника Элиаса.
Город внизу дышал нищетой. Это была не столица, а её забытая окраина, где улицы давно утратили свои имена, а дома, словно стыдясь своего жалкого существования, кособочились под тяжестью лет. Глина, лохмотья, закопчённые стены – всё дышало убогостью. Воздух был густым от запаха гари, кислого хлеба и всепоглощающей человеческой усталости. Внезапно, словно из ниоткуда, прилетел камень. Удар был глухим, с хрустом, пришедшимся по плечу. Маленькая девочка пошатнулась, едва не упав, но удержала равновесие. Худенькая, одетая в чужое, перешитое множество раз платье, которое ей было великовато. На её щеке алел свежий синяк, а губы были испачканы кровью. В руках она крепко сжимала книгу – старую, с истёртыми краями, будто её тоже таскали по улицам и били. — Дурашка! — раздался чей-то крик. — Опять у кого-то книжку украла! — А ну-ка, дай сюда! — подхватил другой голос. — Зачем она тебе? Ты же читать не умеешь! — Нам лишние акче не помешают! — визжали голоса, сливаясь в нестройный хор, перебивая друг друга. Это были мальчишки – такие же худые, грязные, озлобленные. Их глаза, слишком взрослые для детских лиц, выдавали голод, который всегда старит раньше времени. Девочка прижала книгу к груди, словно она могла стать её щитом. Пальцы побелели от напряжения. — Ш-ш… — тихо зашипела она, почти по-кошачьи. — Отстаньте, дьяволята. Голос её был хрипловат, но полон упрямства. — Умею я читать, — сказала она. — И не крала. Мне её тётушка Назира дала, кухарка. Она добрая. Мальчишки разразились хохотом. Один схватился за живот, другой сплюнул в пыль. — Слышали? Добрая! — Книжки раздаёт нищете! — Ну и ересь! — А ну-ка иди сюда, непутёвая, — рявкнул один из них, шагнув ближе. — Отдавай по-хорошему. Они сомкнулись вокруг неё кольцом – узким, душным. Девочка знала это движение, оно преследовало её во снах. И всегда заканчивалось одинаково. Что делать? – промелькнула мысль. Хотя ответ был известен наперёд. — Нет! Она резко нагнулась, схватила камень с земли. Рука дрожала. — Плохие! Уйдите! Кто-то отступил. На миг. Но самые смелые, наоборот, шагнули ближе. — Глупая девка, — протянул самый старший, выпятив грудь, подражая взрослым. — Твоя участь – за пьянчугой-отцом горшки прибирать. А потом, если сыщется дурак, – замуж. Он усмехнулся, прищурив глаза. — Хотя с таким языком тебя и муж часто по голове будет бить. Слова были заученными, чужими, но от этого не менее острыми. Они не были взрослыми, чтобы постичь все тонкости жизни, но трущобы учили лучше любых книг. Родители, грязь, безысходность без света – всё это вплеталось в их юные души, делая их жестокими и циничными. Кольцо сжалось, воздух стал ещё более удушливым, и девочка почувствовала, как страх начинает сковывать её. И вдруг, в самый критический момент, когда казалось, что всё потеряно, она почувствовала странное. Мир дрогнул, словно сотрясённый невидимой силой. Камень выпал из её детской ладони, и с глухим стуком ударился о что-то твёрдое и гладкое. О мрамор дворца. Рыжеволосая девочка вскинулась в постели, захлебнувшись воздухом. Сердце колотилось так, словно пыталось пробить грудную клетку и вырваться наружу. Ночь стояла густая, тёплая. За окном, сквозь ажурные узоры резных решеток, мерцала провинция – тихая, уверенная в себе, не знающая трущоб и голода. Комната была до боли знакомой, окутанной теплом и уютом. Шелк покрывал ложе, вышитые подушки мягко поддерживали голову, а масляная лампа разливала покойный, золотистый свет. Воздух был напоен нежным ароматом розовой воды и тонких благовоний, далекий от запахов дыма, грязи и крови. Она была маленькой. Ещё ребёнком. Хюррем часто дышала, глядя в потолок, где тени от пламени лампы складывались в причудливые узоры. «Почему мне это приснилось?» Щёки были мокрыми. Только сейчас она поняла, что плакала. Слёзы застыли липкими дорожками, будто не желая сходить, словно напоминание: что-то было неправильно. Она перевела взгляд и замерла. У окна, на низкой тахте, сидела женщина. Мама. Она задремала, склонив голову на спинку, словно лишь на мгновение прикрыла глаза. Лицо ее было безмятежным, прекрасным, почти неземным. Казалось, она не спит, а незримо оберегает, хранит сон дочери как величайшее сокровище. Хюррем судорожно вздохнула. И женщина, будто почувствовав это, резко открыла глаза. — Доченька… — мягко прозвучало в тишине. — Что-то случилось? Почему ты проснулась? Она поднялась сразу, не обращая внимания на смятые складки платья, подошла к постели. Ее движения были исполнены той нежной, уверенной грации, что присуща лишь матерям из самых светлых, самых заветных снов. Хюррем торопливо стёрла последние слезинки, что еще блестели на ресницах. — Ничего, мамочка… — голос дрожал. — Просто дурной сон привиделся. Женщина обняла ее, прижимая к себе. Хюррем вдохнула, и в груди ее разлилась знакомая, теплая волна. Запах корицы. Такой родной, такой успокаивающий. — Всё хорошо, звёздочка, — прошептала женщина, ее голос был нежнее шелка. — Ты в настоящем. В безопасности. Но на слове «безопасность» лицо матери едва заметно дрогнуло, словно легкий сквозняк пробежал по гладкой поверхности зеркала. Лишь на мгновение, но Хюррем почувствовала это. Безопасность. Как горькая насмешка. Как тончайшая паутина, которая рассыплется от первого же прикосновения. И словно в подтверждение ее страхов, глухой, тяжелый удар раздался откуда-то из-за стены. Обе вздрогнули. Мать тут же провела рукой по волосам дочери, жест, полный нежности и почти отчаянной попытки успокоить. — Спи, милая. Я проверю. Она отстранилась, собираясь уйти. Но Хюррем, словно испуганный птенец, схватилась за край ее сияющего платья — Нет… мамочка, — прошептала она. — Не уходи. Побудь со мной. Женщина взглянула на нее долгим, печальным взглядом, в котором отражалась вся глубина материнской любви и, возможно, скрытая боль. И улыбнулась. — Я разбужу тебя утром, — тихо сказала она. — Обещаю. Поцеловала в лоб. Тепло. Окончательно. Мир качнулся. Пробуждение было подобно резкому выныриванию из бездонной, вязкой пучины. Горло пересохло до ощущения песка, а тело горело изнутри, словно после изнурительной, изматывающей лихорадки. В висках пульсировал неумолимый ритм, будто там поселился молот, безжалостно отбивающий каждую секунду, не давая ни малейшего шанса на тишину. Казалось, эти сны, многослойные и липкие, как смола, вытянули из неё все жизненные соки, оставив лишь хрупкую, пустую оболочку. — Шайтановы проделки… — хрипло выругалась Хюррем и с трудом села. Покои ещё хранили остатки тепла от камина, где лениво тлели угли, наполняя воздух мягким, почти ласковым жаром. За окном простиралась безмятежная ночь, настолько правильная, настолько спокойная, что её совершенство вызывало странное желание – то ли рассмеяться от абсурдности, то ли закричать от переполняющих чувств. Девушка потянулась к кувшину, жадно припав к нему. Прохлада воды лишь на мгновение коснулась обожжённого горла, но не принесла долгожданного облегчения. Хюррем знала: сон больше не вернётся. Его хрупкая нить оборвалась безвозвратно. Поднявшись, она подошла к зеркалу. Из глубины серебряной глади на неё смотрела женщина, чьи волосы растрепались, а глаза горели красным, словно после долгого плача. Она выглядела надломленной, как хрупкая фарфоровая статуэтка, пережившая падение и чудом не рассыпавшаяся на осколки. Это отражение хотелось стереть, уничтожить, разбить на мелкие кусочки, вытереть ладонью и сделать вид, что его никогда не существовало. Рыжеволосая медленно выдохнула, словно пытаясь удержать внутри что-то тёмное и неуправляемое. Сердце всё ещё билось неровно, а под кожей таился холод, не имеющий никакого отношения к ночной прохладе. — Я здорова, — упрямо сказала она себе. Слова звучали убедительно. Почти. Хюррем отвернулась от зеркала. Пусть и ночь. Пусть неподобающе. Ей отчаянно хотелось смыть с себя липкие, тягучие следы кошмаров. Горячий пар, обжигающая вода, гладкий белый камень – всё это должно было собрать её по кусочкам, вернуть телу ощущение целостности, а душе – хотя бы видимость того, что она на месте. Госпожа набросила лёгкий халат и, не оглядываясь, шагнула к двери.***
Каменные плиты коридора, казалось, впитывали в себя не только звук, но и само дыхание, оставляя после себя лишь призрачную тишину. Хюррем ступала почти бесшумно, будто боялась нарушить вековой сон дворца. И вдруг, посреди этой звенящей пустоты, она замерла. Осознание, острое, как лезвие, пронзило её разум, выжигая в нём болезненный след. Хамам. Вода. Пар. То удушающее, липкое объятие смерти, когда воздух превращается в безжалостного врага, а собственное тело становится западнёй, из которой нет выхода. Холодный спазм сдавил горло, перекрывая дыхание. Невольно Хюррем попятилась назад, делая шаг, затем ещё один, и в этот самый миг, когда её сознание было полностью поглощено ужасом, неожиданный голос за спиной сбил её с ног: — Хюррем? Что-то случилось? Почему не спишь? Она резко обернулась, сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь глухим эхом в ушах. Перед ней стоял Ибрагим. В шёлковом ночном одеянии, без пояса, словно только что покинул ложе. Рукава рубашки были небрежно закатаны до локтей, пуговицы расстёгнуты, открывая изящную линию ключиц. В полумраке коридора он казался слишком живым, слишком осязаемым для ночной тени, слишком настоящим для мира, где реальность смешивалась с кошмарами. Хюррем оглядела его с сомнением, медленно, внимательно, словно проверяя на подлог каждую черту, каждый изгиб. В голове мелькнула нелепая, но настойчивая мысль: а если это не он? Если это очередные дьявольские проделки его брата-близнеца Нико? Ибрагим уловил всё по одному взгляду. Он усмехнулся чуть мягко, чуть устало, и сделал шаг ближе. — Не переживай, — сказал он спокойно. — Это я. Твой очаровательный муж. Нико сегодня не ночует во дворце. Хюррем долго вглядывалась в его тёмные глаза – в ту самую игривую искру, знакомую и раздражающую одновременно. Потом её взгляд плавно, почти против воли, опустился к губам, всё ещё растянутым в ухмылке. И то, как он произнёс это – очаровательный муж – окончательно расставило всё по местам. Сомнений не осталось. Это был Ибрагим. Она выдохнула. — Ничего не случилось… — произнесла Хюррем. — Я просто хотела пойти в хамам, но… Она замялась, подбирая слова, и сама поняла, что не найдёт нужных. Ибрагим понял без них. Улыбка исчезла с его лица. В один миг он стал серьёзен. Сделал ещё шаг, окончательно преодолев расстояние между ними, и мягко положил ладони ей на плечи, чуть сжав – не удерживая, а как будто удостоверяясь, что она здесь. Живая. Настоящая. — В этом мире нет ничего, от чего я бы не смог тебя уберечь, — тихо начал Ибрагим. — Я готов отдать свою жизнь, если того потребует судьба. Но я бессилен, когда твой страх – ты сама. Его взгляд, прямой и непоколебимый, не отрывался от ее глаз. — Единственное, что мне подвластно, — голос его стал ниже, мягче. — Это быть рядом. Позволь мне. Он аккуратно взял её ладонь в свою, сжал уверенно, но бережно, и повёл за собой. — Ибрагим… куда мы? — Хюррем растерялась, не сразу осмелившись сопротивляться. Коридоры сплетались в петли, уводя всё глубже в дворец. Свет факелов редел, воздух становился влажнее, гуще. Сердце Хюррем билось неровно, словно заранее знало ответ. Резные двери выросли перед ними неожиданно. Рыжеволосая дёрнулась, когда Ибрагим распахнул их и ввёл её внутрь. Помещение было пропитано влагой и паром. Камень дышал теплом. В тот же миг горло будто сжали невидимые пальцы. — Ибрагим… — выдавила она, оглядываясь по сторонам, словно из теней вот-вот выползут кошмары. — Тише… Мужчина остановился, развернул её к себе и ласково приложил палец к её губам. Жест был настолько неожиданно нежным, что Хюррем замерла. Затем он провёл по линии рта, скользнул к подбородку. На одно короткое мгновение она забыла обо всём. Его взгляд. Движения. Голос. Мир сузился до этого пространства между ними. Она не сразу осознала, в какой момент визирь начал медленно спускать халат с её плеч, не раздевая, а словно снимая напряжение слой за слоем. Ткань скользнула, кожа ощутила прохладный воздух, и Хюррем резко вдохнула. Не от страха. От осознания. — Посмотри на меня, — сказал он тихо. — Не на воду. Не на пар. На меня. Его лоб почти касался её. — Ты не умираешь, — произнёс Ибрагим твёрдо. — Ты дышишь. Ты здесь. Её сердце всё ещё металось, но уже не билось в панике. Халат окончательно спал к ногам. Паргалы чуть отошёл, давая ей пространство, и медленно оглядел её с ног до головы. Это было не жадное, не торопливое оценивание, а скорее глубокое, сосредоточенное созерцание творения, ещё не готового к миру, но уже дышащего жизнью. В этой тишине, почти осязаемой, не было места суетливым желаниям, лишь спокойная, почти болезненная сосредоточенность. У Хюррем не возникло ни мысли прикрыться, ни порыва убежать. Пространство словно накренилось, потеряло привычные углы. Воздух стал плотнее, и дышать оказалось труднее не от смятения, а от его взгляда, от того, как он удерживал её на месте. Она с трудом проглотила образовавшийся в горле комок. — Что теперь?.. — прошептала, почти не узнавая собственный голос. — Чего ты желаешь? Ибрагим посмотрел прямо в глаза. На мгновение уголок его губ дёрнулся тенью усмешки, слишком честной, чтобы быть игрой. — Есть множество вещей, которые я хотел бы сделать прямо сейчас, — сказал он медленно. — Но… всему своё время. Грек качнул головой, точно стряхивая наваждение, отвернулся и подошёл к крану. Металл тихо звякнул, когда он взял чашку. Хюррем не отрывала от него взгляда. По коже пробежали мурашки от возвращающегося осознания, от внезапной ясности, в которой она увидела себя со стороны. Она сделала полшага назад, когда Паргалы приблизился вновь, но он мягко обвил её талию рукой, не давая отстраниться. Прикосновение его ладони к обнажённой коже было одновременно непривычным и пугающе знакомым. Хюррем вздрогнула, когда он начал поливать её водой из чаши. Тёплая, живая струя скользнула по плечу, по спине. Она невольно закрыла глаза, и на одно короткое, мучительное мгновение провалилась в бездну кошмара. Удушье. Паника. Мрак. Реальность вернулась с его шёпотом, близким, настойчивым: — Смотри на меня. Она распахнула глаза и вздрогнула, резко втянув воздух, будто вынырнула с глубины. Мужчина был совсем рядом. Он поймал её взгляд и не позволил ему ускользнуть. Его ладонь на талии стала ощутимее, но не требовательной, а удерживающей, заземляющей. Ибрагим наклонился ближе, лоб почти коснулся её виска. — Посчитай, — спокойно сказал он. Грек снова зачерпнул воду и медленно, намеренно полил ей на спину. Не резко, а так, чтобы тело успевало принять ощущение, прежде чем разум запаникует. Рыжеволосая сглотнула и кивнула, едва заметно. — Раз… — прошептала. — Два, — подхватил он. — Три… Пар, ещё недавно казавшийся удушающим, теперь обволакивал её мягко, словно ласковое одеяло. Каменные стены вокруг обрели чёткость, пол под ногами стал твёрдым, а его руки, касавшиеся её, – настоящими. С каждым произнесённым числом, с каждым новым прикосновением воды, грудь её словно освобождалась от невидимых пут. Паника, ещё недавно бушевавшая в ней, отступала неохотно, цепляясь за последние островки страха, но всё же отпускала. И в этот момент Хюррем осознала страшное и ясное одновременно:***
В покоях Мустафы было светло. Утреннее солнце мягко ложилось на ковры, скользило по стенам, отражалось в медных сосудах. Всё выглядело слишком правильным, слишком живым для того, что творилось внутри неё. Мустафа сидел рядом, на низком диване, болтал ногами и увлечённо что-то рассказывал о занятиях, о тренировках, о том, как однажды он непременно будет лучше всех. Его голос то ускорялся, то сбивался, и в каждом слове было столько детской уверенности, что Хюррем почти физически чувствовала его тепло. Но сама она была не здесь. Мысль снова против воли вернулась к ночи. К ощущению влажного пара, к прохладе воды, к прикосновению рук Ибрагима. К тому, как он будто поднял её над бездной, позволив поверить, пусть на миг, что падение можно остановить. А с рассветом всё стало на свои места. Они не говорили. Даже не виделись. Как всегда, с первыми лучами солнца визирь покинул дом и растворился в обязанностях, в дворцовых коридорах, в реальности, где ночным клятвам не было места. И бездна снова тянула её к себе, медленно, настойчиво. Не желая оставаться наедине со своими терзаниями, Хюррем отправилась в Топкапы. — Тётя, — вдруг сказал Мустафа, дёрнув её за рукав. — Давай ты мне почитаешь? Как раньше. Она моргнула, возвращаясь в комнату. — Ну… — он улыбнулся, заговорщически понизив голос. — Ту книгу, которую ты сказала мне спрятать от мамы. Хюррем вздрогнула. Она часто захлопала глазами и машинально крепче сжала ладонь мальчика. Его пальцы были холодными непривычно и неприятно. — Что?.. — вырвалось у неё. — Какую книгу? Почему… почему я тебе так сказала? Мустафа расхохотался звонко и искренне, не заметив её побледневшего лица. — Ты что, забыла? — он наклонился вперёд, заглядывая ей в глаза. — Ты сказала, что мама разозлится. А я хорошо прячу секреты. Хюррем не засмеялась. Девушка внимательно смотрела на него, словно видела впервые. Поднесла их сцепленные руки ближе. — Мустафа… — медленно произнесла она. — Ты замёрз? Девушка перевернула его ладонь в своей. — Почему у тебя такие холодные руки? Шехзаде пожал плечами и отрицательно покачал головой. — Нет. Мне никогда не холодно, — сказал он спокойно. — Я всегда такой. Хюррем нахмурилась. В прошлую встречу... Она бы это заметила. Солнце за окном светило всё так же ярко. Мустафа всё так же улыбался. А холод в его ладони почему-то остался. Спустя минуту рыжеволосая вздохнула и провела ладонью по волосам, пытаясь отогнать накатившее беспокойство. Почему-то сердце забилось тревожнее, будто предчувствие уже заняло место под рёбрами. — Ладно, — сказала она наконец. — Неси книгу. Посмотрим, что там. Мустафа просиял. Он мгновенно подскочил, с тем особенным детским рвением, в котором ещё не было ни тени осторожности. Хюррем следила за каждым его движением, словно что-то искала или боялась упустить. Шехзаде опустился на колени, сунул руку в узкий промежуток между кроватью и стеной и с усилием вытащил старый фолиант. — Держи, тётя, — он бережно подал книгу. — В последний раз мы остановились здесь. Мустафа ловко раскрыл её на нужной странице. От фолианта исходил запах старости и трав – сухой и горьковатый. Запах не дворцовых благовоний, а чего-то приземлённого, настоящего. Хюррем провела пальцем по шершавой бумаге, и внутри что-то дрогнуло, болезненно знакомое. Как будто она уже делала это раньше. Строчки были выведены аккуратным, строгим почерком:«Если боль в груди стесняет дыхание и жар поднимается к горлу, надлежит остудить кровь и укрепить сердце. Варить тимьян с фиалковым корнем и мёдом, давать пить тёплым, до рассвета. К больному не допускать волнений, ибо страх губит быстрее недуга».
Хюррем затаила дыхание. Прочла дальше уже быстрее, жадно:«При потере сил и помутнении памяти полезны настои розмарина и шалфея. Руки лекаря должны быть спокойны, а разум чище воды, ибо дрожь передаётся больному».
Это не было совпадением. Осколки прошлого, которые так неохотно являли ей себя, вдруг выстроились в опасную, ясную линию: Врачевание. Вот чем она занималась. Не молитвы. Не вышивка. Не праздные беседы. Травы. Отвары. Пульс под пальцами. Дыхание. Жизнь, удерживаемая на грани. Наука слишком необычная для её нынешнего положения. Слишком… несоответствующая. Но внутри неё всё трепетало, наполняясь не страхом, а радостью узнавания. Словно она наконец-то прикоснулась к своему истинному имени, забытому, но никогда не утраченному. Хюррем подняла взгляд на Мустафу, её глаза сияли новым, обретенным знанием. — Ты понимаешь, что здесь написано? — спросила она тихо. Шехзаде пожал плечами. — Не совсем. Но ты всегда учила меня, что книги знают больше, чем люди. Она медленно закрыла фолиант. И в этот миг ей показалось, что холод в его ладонях стал чуть сильнее. — И как давно мы с тобой это читаем? И почему твоя мама против? Мустафа непринуждённо пожал плечами, словно говорил о чём-то обыденном, не стоящем тревоги. — Мне всегда было интересно, чем ты и папа занимались. Маме почему-то это не нравится. Говорит, не по моему статусу. Я должен думать о другом: о том, как стать хорошим правителем. Последние слова почти прошли мимо Хюррем, скользнули, не зацепившись. В голове уже звенело другое. — Я и папа?.. — она медленно подняла взгляд. — Наш Повелитель тоже изучал это? Мустафа кивнул без сомнений. — Да. Я не раз видел в его покоях рисунки. Такие же, как в этой книге. Он рассматривал их подолгу, а ты иногда спорила с ним. Ты иногда спорила с ним. Эта фраза ударила сильнее, чем она ожидала. Хюррем опустила взгляд, вновь раскрыла книгу и начала перелистывать пожелтевшие страницы. Бумага мягко шуршала, будто шептала что-то своё. Изображения точные, выверенные. Схемы человеческого тела, отмеченные знаками и пометками. Сердце. Лёгкие. Вены. Тонкие, изящные линии, будто кто-то пытался разгадать саму суть жизни, её сложнейшее устройство. В висках болезненно заныло. Ей не нужно было читать подписи, чтобы понимать смысл. Рука сама задерживалась там, где нужно. Пальцы касались рисунков так, будто помнили это прикосновение. — Ты говорил, что я просила прятать эту книгу, — тихо сказала девушка, не поднимая головы. — От мамы. Мустафа кивнул снова. — Ты сказала, что знание иногда пугает сильнее, чем незнание. Хюррем замерла. Это точно были её слова. Она знала это с пугающей уверенностью. Комната будто стала теснее. Солнечный свет, ещё недавно заливавший всё вокруг, потускнел, словно его накрыли тонкой, непроницаемой пеленой. …спустя мгновение Хюррем перевела взгляд на Мустафу и вздрогнула. Что-то с мальчиком было не так. Он сидел неподвижно, слишком прямо для ребёнка. Смотрел в одну точку, не моргая, будто взгляд его зацепился за нечто, видимое лишь ему одному. Грудь не поднималась. Ни вдоха, ни выдоха – пугающая, невозможная тишина. Кожа Мустафы побледнела, стала почти меловой. Сердце Хюррем пропустило удар, а затем заколотилось так, что загудело в ушах. В этот же миг из уголка его губ медленно показалась тёмная струйка крови. — Мустафа!.. — вскрик вырвался сам. — Аллах, что с тобой?! Она рванулась к нему, схватила за плечи, затрясла, не соображая, что делает, пытаясь вернуть его к движению, к дыханию, к жизни. — Мустафа! Мустафа, смотри на меня! — Тётя! Тётя! Голос. Живой. Испуганный. Мир качнулся и словно щёлкнул, вставая на место. Хюррем моргнула. Она сидела на полу, тяжело дыша, грудь вздымалась так, будто она сама только что вынырнула из-под воды. Перед ней на коленях был Мустафа – живой, розовощёкий, взволнованный. Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами, с тревогой, но без боли. Ни крови. Ни неподвижности. Ни мертвенной бледности. — Тётя… — осторожно позвал он. — Почему ты вдруг закричала? — Я… — Хюррем осеклась. Горло было сухим, язык не слушался. — Я не знаю… Ей показалось. Так просто. Так страшно. Девушка судорожно поднялась, опираясь рукой о край кровати, выдохнула, стараясь унять дрожь, машинально поправила платье, словно ткань могла вернуть ей контроль. Затем снова посмотрела пристально на Мустафу, проверяя каждую черту. Он был прежним. Только пальцы, когда он снова взял её за руки, всё так же окутывали кожу холодом. Хюррем резко притянула его к себе, прижала крепко, почти болезненно, будто боялась, что если ослабит хватку, то он исчезнет. — Прости, дорогой, — прошептала она, уткнувшись ему в волосы. — Я тебя напугала. — Ты дрожишь, — тихо сказал Мустафа. Хюррем медленно кивнула, не отпуская его. — Сейчас пройдёт. Двери неожиданно распахнулись. В покои плавно вошла Махидевран. Спина прямая, подбородок вздёрнут, шаги выверенные. Взгляд цепко прошёлся по комнате, по углам, по полу, по лицам, словно выискивая следы того, что ещё не успело исчезнуть. Потом она увидела их: Хюррем слишком бледную и Мустафу слишком прижатого к ней. По лицу черкешенки скользнула тень. В два шага она оказалась рядом и почти вырвала сына из объятий рыжеволосой, заключив его в свои руки – крепко, собственнически, словно закрывая от всего мира. — Госпожа, — холодно спросила она. — Что-то случилось? Почему мой сын выглядит напуганным? Взгляд, обращённый на Хюррем исподлобья, был настороженным и жёстким. В нём не было открытой вражды, только ожидание угрозы. Будто она уже решила: если опасность существует, то источник её стоит перед ней. Хюррем инстинктивно сделала полшага назад, почти виновато. — Всё… всё хорошо, Махидевран, — сказала она тихо. — Просто… Слова рассыпались. В груди всё ещё жило то видение: неподвижный мальчик, кровь, тишина. Она сжала кулаки в попытке прийти в себя. И вдруг – спасение: — Мама, — вмешался Мустафа быстро и легко. — Не переживай. Он повернулся к ней, уже совсем прежний – живой, уверенный, с тем самым светом в глазах. — Мы с тётей играли. А потом птичка в окно врезалась. Я испугался немного, — он пожал плечами, — Хюррем Султан меня успокаивала. Махидевран прижала сына к себе крепче, защитно. Но её взгляд не стал теплее. Он задержался на рыжеволосой, словно взвешивая: правда ли это или всего лишь удобная версия. Она не верила. Мустафа же, будто почувствовав напряжение, украдкой взглянул на Хюррем, и уголок его губ дрогнул в лукавой, почти взрослой улыбке. От этого по спине Хюррем пробежал холодок. Она улыбнулась ему в ответ мягко и благодарно. — Да, верно, — сказала она. — Я… пойду. Мустафа, ещё увидимся. — Хорошо! — радостно кивнул шехзаде. — До свидания, госпожа, — произнесла Махидевран и слегка поклонилась. Хюррем ответила таким же кивком головы и направилась к выходу, чувствуя спиной чужой взгляд. Когда двери за госпожой захлопнулись, в покоях стало слишком тихо. Эта тишина звенела. Махидевран медленно опустилась перед сыном, так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Она взяла Мустафу за ладони, сжала их не сильно, но настойчиво, заставляя обратить на себя внимание. — Мустафа, — начала она негромко. — Я ведь говорила тебе, что врать нехорошо. Тем более мне. В её голосе не было крика. Лишь тонкая грань между лаской и сталью. Мальчик насупился, губы дрогнули. — Я не врал, мама! — резко ответил он, выдёргивая руки и скрещивая их на груди. — Правда. Шехзаде отвернулся, упрямо глядя в сторону. Махидевран несколько мгновений смотрела на его профиль – такой знакомый, такой родной. Затем её плечи чуть расслабились. — Хорошо, — сказала она мягче. — Я верю тебе. Мустафа не обернулся. — Но скажи, — продолжила черкешенка. — Что вы тут делали? Он промолчал. И тогда взгляд Махидевран сам собой скользнул по покоям: от постели к столику, от подушек к полу… и остановился. Книга. Лицо Махидевран мгновенно потемнело. Она сжала губы, в глазах мелькнуло раздражение – нет, тревога. Но она не сказала ни слова сыну. Ни упрёка, ни замечания. — Иди, — произнесла она, поднимаясь. — Погуляй с няней. Она жестом подозвала служанку и почти силой вложила в её руки Мустафу, словно отводя его подальше не только от себя, но и от того, что начинало ей не нравиться. Когда мальчик ушёл, Махидевран медленно подошла к столику и взяла фолиант. — Гюльшах! Слово прозвучало, как удар. В ту же секунду в покои поспешно вошла женщина и низко поклонилась. — Да, госпожа. Что прикажете? Махидевран не смотрела на неё. Она разглядывала книгу, словно та могла ответить на вопросы. — Почему я узнаю в последний момент, — произнесла девушка холодно. — Кто приходит в покои к моему сыну? Она подняла глаза. — Где были служанки? Почему рядом никого не оказалось? Гюльшах съёжилась под тяжестью взгляда и вопросов. — Простите, госпожа… — начала она поспешно. — Хюррем Султан велела всем выйти, когда пришла. Никто не посмел возразить… Махидевран медленно поджала губы. Наступившая тишина показалась Гюльшах бесконечной. Она не решалась даже вдохнуть. Наконец черкешенка заговорила: — Впредь я этого не потерплю. Её голос был ровным, но в нём не осталось мягкости. Она протянула книгу служанке. — А теперь… избавься от этого. Гюльшах взяла фолиант двумя руками, словно опасаясь обжечься, и склонилась в поклоне.***
— Кажется, мне стоит всё записывать, — сделала вывод Хюррем и, пошатнувшись, схватилась за прохладную мраморную колонну. Пол под ногами на мгновение поплыл. В висках шумело, будто билась кровь. Сразу две служанки оказались рядом, поддержали её с разных сторон. — Госпожа, вам плохо? — Позвать лекаря? Гул их голосов раздражал, резал слух. Хюррем резко выпрямилась, стряхивая чужие руки, и вдруг рявкнула, сама не узнав собственного голоса: — Замолчите! Ничего не нужно. Я отправлюсь к Валиде. Служанки тут же покорно склонили головы, отступив. Хюррем глубоко вдохнула, собирая себя по частям, и пошла дальше, держась с той выверенной грацией, за которой пряталась слабость.***
За стенами Топкапы жизнь будто бы исчезла. Город, некогда пестрящий запахами специй, криками торговцев и звонкими песнями на площадях, превратился в безмолвный, выжженный пеплом лабиринт. Дома сжимались друг к другу, словно боясь подставить свои стены ветру и смерти. Воздух был тяжёлым, пропитанным гарью, дымом костров, где сжигали павших, и терпкой, почти металлической горечью страха. Вдали поднимался последний шлейф дымного столба, и казалось, что он соединяет землю с небом в одно, немое проклятие. — Жена, отойди от окна! Не вдыхай заразу! — раздался тревожный голос в одном из домов. Муж выскочил, подхватил жену за плечи и едва успел закрыть лицо тряпкой, смоченной уксусом. — Сколько же ещё молитв нам предстоит прочесть? — спросила она, голос дрожал, а глаза, прикрытые вуалью, следили за дымом и пустынными улицами. — Ты же слышала последний указ Султана, — ответил он, сжимая рукоять кинжала, оставленного на случай мародёров. — Провизией нас обеспечит дворец. Дай Аллах Падишаху долгих лет жизни. Борются, как могут. Он указал рукой на улицу. Там, словно призраки, медленно двигалась стража в чёрном, лица закрытые масками из ткани и кожи. Они окуривали воздух дымящимися травами – можжевельником, полынью и сенной золой, чтобы «очистить» его от заразы. Их шаги были точными, ровными, и каждый звук казался слишком громким в этом гробовом молчании города. Даже ветер сдержанно скользил по пустынной мостовой, будто боясь потревожить смерть, что витала над Стамбулом. — Новые меры, утверждённые Сулейманом, — произнёс муж, и в его голосе звучала тяжесть ответственности и страха. — Никто не выходит без приказа, а тех, кто нарушит карантин… Женщина отшатнулась от окна. Каждый вдох давался с усилием, а каждая мысль возвращала к тому, что мир за стенами дворца больше не принадлежит живым. Сквозь полное молчание донёсся слабый, почти невнятный шёпот: — Аллах, спаси нас…***
В помещении без окон царила полутень. Слабый свет свечей отражался от затертых стен, бросая длинные тёмные тени на пол и тяжёлые деревянные балки потолка. Воздух был густым и трудно дышать. Старец с противным, резким голосом говорил Султану: — Введённые меры помогут избежать новых заражений, вы поступили мудро, государь. Он аккуратно поправил пенсне. Его волосы были редкими и седыми, кожа морщинистой, но движения точные и уверенные. Сулейман задумчиво почёсывал бороду, его взгляд блуждал по столу, усыпанному свитками, пергаментами и аккуратно разложенными зельями. — Топкапы тоже коснутся новые меры. Ибрагим, — он обратился к греку, стоящему рядом, склонившемуся над пергаментами и внимательно изучавшему инструкции и карты распространения болезни. — Вам с Хюррем придётся остаться здесь. Паргалы поднял глаза и склонил голову в знак понимания. Его мысли бродили, как тени по стенам, возвращая к событиям прошедшей ночи. Дышать стало ещё труднее, когда он вспомнил обнажённое тело девушки перед собой. — Ты знаешь, — продолжал Сулейман. — На севере империи болезнь уже унесла целую деревню и продолжает прогрессировать. В некоторых кварталах Стамбула уже фиксируются случаи с кровавым кашлем и высокой смертностью. Мы должны исключить все риски, чтобы болезнь не добралась до дворца. Поэтому покидать Топкапы отныне разрешено только тем, кто ведёт прямую борьбу с Кровавым мором. Ибрагим склонил голову, сжимая пальцы на свитках. Он понимал: новость для Хюррем будет, возможно, тяжёлой. — Что ещё доложишь, Гюрхан Эфенди? — спросил Султан, не отрывая взгляда от карты, на которой отмечены очаги болезни и маршруты поставок продовольствия. Старец, тяжело вздохнув, чуть склонился, опираясь на посох, и медленно заговорил: — День и ночь мы кропотливо изучаем записи, — Гюрхан указал сухой, узловатой рукой на тетрадь с изящным, непривычно мягким почерком. Чернила на некоторых страницах были свежими, на других выцветшими, будто прошли сквозь время. — Есть несколько направлений, несколько… путей. Но всем им нужно время. На осмысление. На проверку. Спешка здесь – худший из советчиков. Сулейман кивнул. Его пальцы, тяжёлые, властные, неожиданно бережно легли на край пергамента, словно он прикасался не к бумаге, а к чему-то живому, хрупкому. Ибрагим чуть отвёл взгляд. Султан выпрямился. — А что по другому вопросу? — спросил он уже иначе. Ровно. Без интонаций. В комнате сразу стало тяжелее дышать. Гюрхан замедлил движение, аккуратно закрыл тетрадь и положил ладонь поверх, будто запечатывая её. — Мы наблюдаем, Повелитель, — ответил он уклончиво. — Процесс… протекает иначе, чем прежде. Есть признаки, которых не было раньше. Реакции не те. Он запнулся, подбирая слова. — Стабильность редко бывает подарком, — тихо заметил Сулейман. — Именно, — подтвердил старик. — Последний… случай требует осторожности. Ибрагим сжал пальцы за спиной. — Опасно? — уточнил Султан. — Потенциально, — ответил Гюрхан после короткой паузы. — Для всех сторон. Но мы не допустим повторного случая. Ни в коем разе. Сулейман медленно вдохнул. — Продолжайте, — сказал он наконец. — Но без лишнего шума. Гюрхан склонил голову. — Как вам будет угодно, государь. Вскоре Гюрхан Эфенди, тяжело опираясь на посох, покинул помещение. Дверь за ним закрылась негромко, но в тишине этот звук показался почти оглушительным. Свечи потрескивали, отбрасывая дрожащие тени на стены, и воздух всё ещё хранил терпкий запах трав и чернил. Несколько долгих секунд между визирем и Султаном не было сказано ни слова. Сулейман стоял неподвижно, глядя в одну точку, словно перед ним разворачивалась картина, доступная лишь ему одному. Затем он медленно повернулся. — Как Хюррем? — спросил он негромко. — Её самочувствие? Ибрагим прочистил горло, прежде чем ответить. На миг в нём вспыхнула нерешительность – редкая и потому особенно заметная. — Стабильно, Повелитель, — произнёс он ровно. — Но… она ищет ответы. Ищет настойчиво. А я не знаю, как, и главное, что, ей дать. Сулейман слушал внимательно, не перебивая. Его лицо не выдавало ни раздражения, ни тревоги, но в глазах мелькнула тень. — Может, — сказал мужчина после паузы. — Пора перестать держать дверь, в которую так упорно стучат? Как думаешь, Паргалы? Ибрагим медлил с ответом. — Может, — наконец откликнулся грек. — Но тогда ищущий должен сам обнаружить ключ. Он говорил спокойно, почти философски. Но в глубине души мысли шли совсем иным путём. Там, где не было ни мудрости, ни покорности. Хотелось спрятать этот ключ как можно дальше. А дверь – заколотить, замуровать, стереть сам факт её существования. Сулейман коротко кивнул, будто услышал больше, чем было сказано вслух. — Ладно, — произнёс он. — Я понял тебя. Он отвернулся к столу, где лежали карты и донесения, будто разговор подошёл к логическому концу. — Отправляйся к себе. Поговори с Хюррем. Соберите самое необходимое, — добавил Султан, не оборачиваясь. — Впереди лишь непростые времена. И каждому придётся сделать выбор, даже если он ему не по нраву. Ибрагим склонился в почтительном поклоне.***
В покоях матери Султана, как всегда, было свежо – пахло розовой водой и тенью власти. Здесь даже воздух казался упорядоченным. Завидев гостью, Валиде поднялась, на строгих губах появилась сдержанная улыбка. — Хюррем, — произнесла она тепло. — Рада вновь тебя видеть. Как ты себя чувствуешь? Девушка ответила едва заметной улыбкой, больше жестом, чем выражением чувств. — Всё хорошо, Валиде. И только произнеся это, она заметила фигуру в углу. Хатидже. Она сидела на низкой тахте, как всегда, отстранённая. Взгляд её был пуст, неподвижен, ни тени интереса к происходящему. Она даже не повернула головы, когда Хюррем вошла. Лишь медленно перебирала бусины чёток, одна за другой, будто отмеряя что-то невидимое. — Как она? — негромко спросила Хюррем. Валиде отвела взгляд. В этой краткой паузе пряталась вся глубина материнской печали, сдержанной и привычной. — Боремся, — ответила она просто. Хюррем повела плечами, ощущая на коже неловкость, холодок, будто шагнула туда, куда лучше было не входить. В памяти всплыли слова Ибрагима: «Тебе не понравится то, что ты узнаешь.» — Проходи, — сказала Валиде, делая приглашающий жест. — Садись. Выпьем шербета. Рыжеволосая послушно прошла дальше и опустилась на подушки напротив. Служанка бесшумно поставила между ними поднос с тонкими стаканами, наполнила их рубиновым шербетом и так же тихо исчезла, словно растворилась в воздухе. Холод стекла приятно остудил пальцы. Хафса села напротив, выпрямилась, сложив руки на коленях. Её спокойствие было отточенным, выстраданным годами власти и утрат. Женщина всмотрелась в девушку, будто пыталась прочесть в её взгляде что-то скрытое. Потом аккуратно, почти тихо, спросила: — Тебя что-то беспокоит? В Ибрагиме дело? В тот раз он вызвал тебя… Хюррем неожиданно резко ответила: — С супругом мы всё решили. Не о чём беспокоиться. Я пришла узнать о Назлы… Валиде втянула воздух, взгляд стал строже, губы чуть сжались: — Да, я тоже хотела это обсудить. Зачем ты к ней наведывалась? Тем более стража уведомила тебя о моей воле. Губы Хюррем коснулась лёгкая улыбка. — Зачем? — повторила она. — Валиде, вы правда не понимаете после всего? Она сделала глоток шербета, ощущая, как холодок напитка слегка сбивает пульс. — Она ведь наказана по вашему приказу. — Эта девочка… — Валиде заговорила медленно, подбирая слова. — Она подвела. Оставила тебя одну в хаммаме. Сбежала от страха, пока ты… умирала. Что мне оставалось? Нельзя поощрять слабость. Особенно среди слуг, отвечающих за твою жизнь. Хюррем выгнула бровь, глаза сузились: — Странно. А я видела ужас в её глазах. Бред. Она кричала о Иблисе, о проклятии, о том, что мы все сгорим. Вы называете это слабостью? В комнате повисла пауза. Хатидже в углу тихо переставила бусины чёток, едва слышно. — Что она увидела, Валиде? — сжала кулаки Хюррем, голос стал холодным, твердым. Несколько ударов сердца – молчание. Хафса поджала губы, словно пыталась удержать слова, затем медленно откинулась на подушки, почти сдаваясь. — Травма, дитя моё… — тихо произнесла женщина. — Ты была без сознания. Кровь. Паника. Слуги в ужасе. Она молода… Впала в истерику. С кем не бывает? Хюррем резко обернулась, глаза её сверкнули, как клинки. — Довольно увиливать, госпожа. Слова упали тяжело, нарушив выверенный покой. Даже воздух, казалось, сгустился. Валиде медленно подняла на неё взгляд: внимательный, холодноватый. — Ты дерзка, Хюррем, — сказала она без раздражения, но с предупреждением. — Потеря памяти не даёт права забывать меру. — А ложь? — так же тихо ответила рыжеволосая. — Ложь меру знает? Хатидже в углу на мгновение перестала перебирать чётки. Бусины замерли между пальцами. Валиде склонила голову, всматриваясь в гостью пристальнее. — Ложь – это оружие, милая, — медленно ответила Хафса. — И, как любое оружие, его применяют для защиты. Я защищала тебя. Защищала покой династии. Хватит твоего сумасбродства. Успокойся же! В Хюррем поднялась буря. В одно мгновение она вскочила, опрокинув столик, который с грохотом рухнул на пол. Шербет разлился по ковру, словно кровь, отражая в темной жидкости ярость в глазах девушки. Она перевела дыхание, стараясь взять себя в руки. — Защищали? — прошипела она, голос дрожал от сдерживаемого гнева. — Вы называете это защитой? Когда вы скрываете правду, которая может пролить свет на то, что произошло на самом деле? Валиде поднялась ей навстречу, и их взгляды встретились, словно два острых клинка, готовых к схватке. — Похоже, девушку следовало бы казнить сразу, дабы не мучить. Но я поступила по совести, опять же, ради тебя! Хюррем горько усмехнулась, но краем глаза уловила тревожное движение. Хатидже металась из стороны в сторону, словно испуганная птица, ищущая укрытия от бури, которую устроили мать и сестра. В глазах её пылала дикая, оголённая паника. Губы дрожали, приоткрывались, будто она кричала, но звук так и не рождался. Девушка резко дёрнулась, словно собираясь сорваться с места и бежать куда-то прочь, однако нога запуталась в тяжёлых складках платья. Хатидже неловко пошатнулась и рухнула на пол. — Хатидже! — Хюррем сорвалась с места мгновенно. — Ты слышишь меня? Поднимайся! Она опустилась рядом, подхватила сестру под локти, пытаясь поднять, но та отчаянно забилась, вырываясь, как загнанное животное. Её тело сотрясала дрожь, щёки были залиты слезами, а во взгляде плескался неоформленный, первобытный страх. И вдруг – резкая перемена. Когда взгляды их встретились, Хюррем замерла. В глубине глаз Хатидже мелькнуло нечто пугающе ясное, чуждое её прежней пустоте. Этот взгляд удерживал, приковывал, будто не позволял отвернуться. Хюррем не успела и вдохнуть, как услышала едва различимый шёпот: — Тьма… тьма… Слова царапнули слух. — Иди туда… — дыхание Хатидже коснулось её щеки. — Наш дом стоит на крови и костях. Загляни под землю… туда, где клетки. Хюррем будто окатило ледяной водой. Ужас ударил в грудь, выбив дыхание. — Хатидже?.. — прошептала она, судорожно вцепившись в плечи сестры. — Что ты сказала? Повтори! — Хюррем, что ты делаешь?! Резкий голос Валиде прорезал воздух. Она оттолкнула Хюррем, заслонив собой дочь, прижала Хатидже к груди, укачивая, словно ребёнка. — Валиде, она говорила! — Хюррем не могла отвести взгляда. — Я слышала её! Хафса бросила на неё строгий, почти укоряющий взгляд, одной рукой продолжая гладить волосы Хатидже, другой накрывая её плечи. — Хюррем, — сказала она твёрдо. — Она не может говорить. Ты это знаешь. Пауза была тяжёлой. — Уйди, прошу тебя. Не пугай её больше. Хюррем осталась стоять, оглушённая, с гулом в ушах и ощущением, будто под ногами только что приоткрылась трещина – глубокая, тёмная, зовущая.***
Хюррем казалось, что она сходит с ума. Слишком много совпадений, слишком много трещин в привычной ткани мира. Сначала статуи, неподвижные, но будто следящие. Затем Мустафа с его ледяными руками и пугающим видением. Потом Хатидже, чьи губы, по словам всех, не способны произносить ни слова, и всё же говорившие. Зачем разум играет со мной в такие жестокие игры? Она вышла в сад и глубоко вдохнула. Воздух был наполнен ароматом жасмина и роз, тёплый, живой. Солнце мягко касалось кожи, листья тихо шелестели над головой, и этот обычный, правильный мир понемногу возвращал ей опору под ноги. Здесь и сейчас. Я здесь. Хюррем шла по узкой тропе, выложенной светлым камнем, и мысленно повторяла маршрут, указанный служанками: налево у фонтана, затем прямо, мимо старого платана к конюшням. Их самих она оставила позади намеренно. Не хотелось чужих взглядов, не хотелось вопросов, сочувственных вздохов или, что хуже, докладов. Сад был почти пуст. Где-то вдалеке перекликались птицы, журчала вода, и от этого звука внутри на мгновение вновь всколыхнулась тревога. Хюррем замедлила шаг, сжала пальцы, ощущая, как ногти впиваются в ладонь. — Не сейчас… — прошептала она себе. — Только не сейчас. По мере того как дворцовые стены оставались позади, тишина менялась. Она становилась глубже, грубее, пахла сеном, кожей и лошадьми. Конюшни уже были близко. И тут она почувствовала это. Не звук. Не движение. Взгляд. Рыжеволосая остановилась. Сердце сделало лишний удар. Она медленно обернулась – никого. Только тень от деревьев, только спокойствие сада. Но ощущение не исчезло. — Ты снова это выдумываешь, — тихо сказала она сама себе. Она шагнула вперёд, и в этот момент услышала скрип. Почти незаметный. Как будто кто-то переступил с ноги на ногу. — Кто здесь? — спросила девушка, и голос её прозвучал увереннее, чем она ожидала. Хюррем сделала ещё шаг, и вдруг из полумрака конюшни отделилась фигура. Тень дрогнула, вытянулась, и знакомый голос прозвучал так буднично, словно не таился здесь, среди запаха сена и тёплого дыхания лошадей, а ждал её по праву. — Госпожа? Не ожидал увидеть вас так скоро. Она остановилась резко, словно натолкнулась на невидимую преграду. Сердце на мгновение сбилось с ритма, но, распознав лицо, Хюррем позволила себе выдохнуть. — Рустем… Рыжеволосая машинально обернулась, скользнула взглядом по дорожке, по саду за спиной, туда, где остались служанки и любопытные глаза дворца. Этот жест был выработан страхом, и он не остался незамеченным. Рустем чуть наклонил голову, в его взгляде мелькнула тень понимания. — Что такое, госпожа? — спросил он негромко. — Вас что-то беспокоит? Хюррем провела ладонью по волосам, словно пытаясь привести в порядок не причёску, а рассыпающиеся мысли. — Нет… — ответила она после паузы. — Просто день немного странный. Рустем усмехнулся краем губ. — Во дворце иначе не бывает. Он жестом указал вокруг: на тёмные балки под потолком, на стойла, где лениво шевелились лошади, на пыль, вьющуюся в солнечных лучах. — Я рад вам, — добавил он уже мягче. — Принял бы вас, как полагается, но увы. Здесь лишь сено да эти благородные создания. — Он кивнул в сторону стойл. — Зато можем прокатиться. Это место хорошо глушит мысли. Хюррем медленно прошлась взглядом по конюшне. Запах сена вдруг резанул память – не воспоминанием, а его тенью. Было что-то важное, связанное с этим местом, но разум упрямо отказывался схватиться за нитку. И потому вопрос сорвался сам, почти шёпотом: — А где моя лошадь?.. Рустем посмотрел на неё внимательно, без обычной насмешливости. Его ответ был тих, но окончателен. — Её больше нет, госпожа. Он сделал паузу, давая словам дойти до неё. — Альбора. Она умерла от старости. Служила ещё вашей матушке. Выносливая, спокойная. Терпеливая, как немногие. Имя отозвалось внутри глухо, как удар в пустоту. Хюррем вздрогнула, и кожа на руках покрылась холодной рябью. Она обвела взглядом стойла: десятки глаз, тёплых, блестящих, чужих. Ни один из них не ответил узнаванием. Она закрыла глаза. Альбора… В груди что-то дрогнуло. Не образ, не картина, а ощущение. Тяжесть седла, покачивание корпуса, мерный стук копыт под сердцем. Чувство надёжности, будто мир под тобой не рухнет, пока ты держишься за гриву. Но всё это растворилось прежде, чем обрело форму. Хюррем прижала ладонь к груди, будто пытаясь удержать ускользающее. — Значит… и она ушла, — прошептала она, оставив фразу незавершённой, как обрыв воспоминания. Рустем молчал. Его взгляд задержался на ней дольше, чем позволяла учтивость. Тишина конюшни сомкнулась плотнее. — Хорошо, госпожа, — произнёс мужчина после короткой паузы, ровно и почти нежно. — Не стану тревожить вашу душу. Он повернулся к ней вполоборота. — Но, быть может, вы пришли сюда не случайно? Возможно, у вас появились вопросы? Хюррем вздрогнула, словно эти слова попали точно в цель. Она шагнула ближе и подняла взгляд: прямо в его холодные, внимательные глаза, где не отражалась суета дворца. — Они действительно есть, — сказала девушка медленно. — И их слишком много, чтобы притворяться, будто всё в порядке. Вы ведь и сами это знаете. Рустем на миг отвёл взгляд. Его внимание привлекла лошадь в соседнем стойле – светлая, с золотистым отливом в гриве. Она нетерпеливо ткнулась мордой в решётку, требуя ласки. Он позволил себе это укрытие: протянул руку, провёл пальцами по тёплой, шёлковистой гриве, словно чужая живость помогала ему сохранять хладнокровие. — Вам удалось увидеть Назлы Хатун? — спросил он как бы между прочим. — Может быть, это помогло вам что-то вспомнить? Слова были выверены, интонация спокойная, но в самом вопросе скрывалась осторожная настойчивость. Хюррем сразу это почувствовала. Она поджала губы, взгляд стал напряжённым. Он не требовал ответа. Не давил. Но и не оставлял пространства для пустоты. Рустем, как искусный игрок, раскладывал камни так, чтобы она сама увидела путь. Он тоже не говорит напрямую, — подумала она. Не врет, но и не открывается. Подводит. Проверяет. — Почему вы спрашиваете? — наконец произнесла рыжеволосая, не отвечая прямо. — Вас правда интересует то, что со мной происходит… или нечто иное? Рустем медленно погладил лошадь и повернулся к ней полностью. Усмешка исчезла, лицо стало серьёзным, почти жёстким. — Потому что никто другой этого не сделает. Даже ваш муж. Пауза вышла нарочито короткой. — И вы уже успели в этом убедиться. Мужчина отвернулся к лошади окончательно, словно разговор был закрыт. Его плечи слегка напряглись, движения стали резче – он провёл ладонью по шее животного, задержался. Хюррем вдруг показалось, что в этом жесте скрыто раздражение, возможно усталость. Или сожаление. Она проследила за его рукой… и только тогда заметила кольцо. Перстень был скромный, без камней, тонкий ободок тёплого металла. Ничего броского, но именно он почему-то резанул взгляд, будто попал в незажившее место. В груди что-то дрогнуло, под рёбрами больно кольнуло, а по глади памяти пошла зыбкая рябь. …Поляна в лесу. Запах хвои и прогретой земли. Они сидели прямо на траве: пыльные, растрёпанные, совсем ещё дети. Солнце било в глаза, где-то неподалёку фыркал конь, лениво щепал зелень. — Ну и зачем тебе эта безделушка? — Хюррем поморщила нос, взяла его руку, рассмотрела перстень с преувеличенным пренебрежением. — Ценности в ней никакой. И оно большое слишком для тебя. Рустем покрутил кольцо между пальцами, серьёзный до смешного. — Она будет мне напоминанием, — ответил он. — О том, что ко всему по-настоящему красивому и ценному путь всегда трудный. Она выгнула бровь, прищурилась. — И только-то? — Не только, — фыркнул он, закатывая глаза. — Ещё о том, как я сегодня катал тебя по лесу, а Буран едва нас не сбросил. Хюррем рассмеялась звонко, легко, так, как давно уже не смеялась. — Ему просто твоё занудство надоело! И тут, из-за деревьев, раздался встревоженный голос: — Хюррем! Дочка! — Кажется, твоя мама собрала целый полк янычар, чтобы нас найти… Воспоминание оборвалось так же внезапно, как и возникло. Хюррем прижала ладонь к груди, где тепло воспоминания ещё пульсировало, мягкое, почти утешающее, словно кто-то на мгновение позволил ей опереться на утраченное прошлое. Сердце билось неровно, но уже не от страха, а от ясности, которой так долго не хватало. И всё это рассыпалось. Она перевела взгляд на тропу, и словно наткнулась на холодную стену. Ибрагим стоял неподвижно, в тени кипарисов. Его фигура была слишком собранной, слишком выверенной, будто он не пришёл случайно, а ждал долго и терпеливо. Лицо не выражало ничего: ни ревности, ни гнева, ни тревоги. Эта пустота пугала сильнее любой ярости. Воздух между ними мгновенно сгустился...Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!