Глава 1

Красный «Вольво» мчался по трассе, разрубая светом фар густую тьму. За окном автомобиля проносились заснеженные пейзажи, напоминавшие кадры из чёрно-белых фильмов. В салоне вовсю работала печка, и магнитола орала голосом Роберта Смита. Стоял поздний зимний вечер, дорога была пуста, и только изредка, словно отсветы далёких молний, мелькали на ней огни фар. Автомобиль уверенно вела девушка в роскошной чёрной шубке. Одной рукой она держала руль, а другой пыталась нашарить в бардачке сигареты, но пальцы раз за разом нащупывали всякий хлам. На переднем сидении валялась выключенная трубка радиотелефона. Оставив безуспешные попытки, она припарковалась у обочины, заглушила звук магнитолы, оборвав Смита на полуслове. Вышла из машины и закурила. Ей были знакомы эти места. Когда-то, задолго до перестройки, она приезжала сюда на лето. В одном из посёлков, бисером рассыпанных вдоль всей трассы, жила бабушка. Она задумалась: интересно, что с ней сейчас? Наверняка бабушки уже нет в живых, ведь прошло столько времени. Но от этой мысли внутри ничего не дёрнулось. Девушка курила, жадно втягивая морозный воздух пополам с дымом, и вертела головой по сторонам. Справа от шоссе, метрах в ста, тянулась полоса леса, за которой, в распадке, темнел лес покрупнее. Она знала, что за лесом начиналось настоящее поле, и в нём, посреди заснеженных бугров, как будто нарисованное тушью, лежало озеро. Летом она бегала туда с деревенскими девчонками, пускала венки на Ивана Купалу. Девушка словно видела его наяву. Озеро было круглое, с тёмным пятном далекого берега, по которому скользил, не отставая, свет фар. Оно казалось неправдоподобно синим и гладким, словно его нарочно залили водой. А над озером, на горизонте, поднималась, покачиваясь, мутно-красная луна. Мимо с шумом проехала фура, подняв снежный вихрь. Девушка поёжилась и тряхнула головой, избавляясь от воспоминаний. Вернулась в тёплый салон и вновь включила зажигание. Ей совсем не хотелось приезжать в этот убогий городишко. После пропитанного свободой и амбициями воздуха московских переулков, огней Тверской и авангардных вернисажей, город детства казался сплошной декорацией к фильму про конец света. Кладбище кораблей, кладбище надежд. Но выбора не оказалось: ей надо было сбежать из Москвы. От долгов, от кредиторов, от разочарований в «высоком искусстве». Она органически ненавидела этот город, несмотря на воспоминания. Ненавидела за серый, угрюмый цвет, за вечно хмурое небо и отсутствие элементарных удобств — в центре города воняли уличные туалеты, а горячую воду подавали по расписанию, как в лагере. Ненавидела за однообразные лица людей, лишённые московского лоска, за их унылые разговоры о ценах на икру и трудностях с поставками сахара. «Вольво» вдруг странно дёрнулся, скрипнув, и девушка крепче вцепилась в руль. Сердце пропустило удар: ей не хотелось застрять посреди трассы в стремительно расходящийся снегопад. Но мотор ровно урчал, и верная машинка мягко летела по дороге, не доставляя больше никаких неудобств. Девушка расслабленно выдохнула и уставилась вперёд. В придорожных рощах, припорошенных снегом, сгрудились тощие берёзки, заиндевевшие, неподвижные. И так же неподвижно лежало в сугробах чёрное небо, и так же застыли в нём звезды, как будто это была уже другая планета, другой мир, не имеющий ничего общего с тем, что остался там, на земле… Петропавловск-Камчатский встретил ледяным ветром в лицо и запахом гниющей рыбы. «Вольво» мягко замер у блочной пятиэтажки. Паромная переправа, как назло, не прошла бесследно — на глянцевой заводской краске алела предательская царапина. Девушка скрипнула зубами, прикидывая, во сколько ей обойдется это повреждение. Ведь отныне денег было в обрез. После долгой разлуки возвращение в отцовскую квартиру ощущалось восхождением на эшафот. Она смутно помнила этот дом и всё, что с ним было связано — сильные отцовские руки, мягкость платка из ангорской шерсти, запахи бабушкиных пирогов с брусникой, терпкие, густые духи мамы. Но тех запахов больше не было, их выдуло ледяным ветром времени. Осталась лишь пустота, которая периодически болела, как отсечённая конечность. Мать, красавица из далекого Ленинабада, с глазами, полными южного солнца, умерла слишком рано. Сгорела от болезни, оставив после себя лишь выцветшую фотографию в овальной рамке. После её смерти отец изменился до неузнаваемости. Стал замкнутым, угрюмым, отгородился от мира стеной молчания и всё больше времени проводил на работе. А когда возвращался домой, то компанию ему частенько составляли сомнительные бабы, чьи вульгарные голоса резали слух. Она, тогда ещё маленькая девочка, пряталась в своей комнате, затыкала уши, чтобы не слышать их пьяные разговоры и грубые шутки, чувствуя себя чужой и потерянной в собственном доме. Теперь уже взрослой стояла она перед обитой дерматином дверью, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях, и, собравшись с духом, нажала на кнопку звонка. — Кто там? — прозвучал хриплый, усталый голос отца. — Это я, Алика, — выдохнула девушка, стараясь придать голосу уверенность. Дверь медленно открылась, обнажив полумрак коридора. На пороге стоял её отец, полковник Битюгов. Он постарел, осунулся, облысел. Но взгляд остался прежним — жёстким, пронзительным, оценивающим. Сердце кольнуло болью: она не ожидала, что он окажется настолько стар. — Здравствуй, отец, — сказала Алика, стараясь скрыть под маской светской непринужденности бушующее волнение. — Здравствуй, — коротко ответил он. Квартира встретила Алику удушливым запахом табака. Обстановка так и осталась скромной, но приобрела черты спартанского стиля. Минимум мебели, пожелтевшие обои, выцветшие фотографии на стенах. Всё говорило о том, что здесь давно не было женской руки. На комоде по-прежнему стояла потрёпанная фотография матери. Грустная красавица смотрела с поблекшей фотографии надменно и холодно. Взглядом Алика пошла одновременно в мать, и в отца. На столе обнаружились початая бутылка водки, грязная пепельница, переполненная окурками, и тарелка с недоеденной колбасой. Немудреный холостяцкий ужин. — Проходи, располагайся, — сказал отец, махнув рукой в сторону продавленного дивана. Алика села на диван, чувствуя, как пружины больно впиваются в спину. Она оглядела комнату, пытаясь найти хоть что-то, что напоминало бы о беззаботном детстве, о счастливых днях, погребенных под толстым слоем пыли и разочарований. — Долго же ты собиралась, — сказал отец, садясь напротив неё. — Ну, Камчатка, конечно, не Москва, сюда не торопятся. — Были дела, — уклончиво ответила Алика. — Дела?! — отец вдруг взорвался, отчего Алика вздрогнула. — А я знаю эти дела! Вон, даже в нашей местной газете о твоих «делах» написали! Промотала мои деньги, изображая из себя богему! Я тут надрываюсь, во всём себе отказываю, а ты! Алика опустила голову. Она знала, что сейчас начнётся. Что отец будет читать ей мораль, вспоминать ошибки, упрекать в неблагодарности. — Ты думаешь, я не знаю, чем ты там занималась? — продолжал отец, повышая голос. — Ходила по этим своим вернисажам, якшалась с подозрительными типами, тратила деньги на всякую ерунду! И это вместо того, чтобы учиться! — Я хотела быть актрисой! — выкрикнула Алика в ответ, чувствуя, как в груди поднимается волна обиды. — И я была неплохой актрисой! В отличие от тебя, я хоть что-то делала, чтобы воплотить свою мечту! А ты что? Ты всю жизнь просидел в этой дыре, командуя уголовниками! Думаешь, это великое достижение? Отец опешил от такой дерзости. Он привык, что Алика всегда молчала, признавая свою вину, соглашаясь со всем, что он говорит. Но сейчас она была похожа на дикую кошку, готовую защищать свою территорию. Видимо, жизнь в столице её бесповоротно изменила. Но сдаваться так просто он не собирался. — Актрисой?! — отец усмехнулся. — Ты хотела сказать красивой куклой, которую использовали богатые дядьки! Ты думаешь, твой «талант» кому-то нужен? Ты хоть понимаешь, что ты… Что ты… — он запнулся, не найдя подходящего слова. — Что я? — Алика вскочила с дивана, сверкая глазами. — Что я шлюха? Ты это хотел сказать? Так знай, я никогда не продавалась! И никогда не делала ничего, что противоречило бы моей совести! — Да, только связалась с преступниками и осталась с голой жопой! Актриса! Алика закусила губу. История оказалась проста и банальна, как сюжет провинциальной мелодрамы. Красивая жизнь на поверку была не такой уж красивой. Однажды она приехала на съёмки фильма, который, разумеется, оказался мыльным пузырем. Продюсер сбежал с деньгами, съёмочная группа развалилась, а Алика осталась без средств к существованию. Да ещё и выяснилось, что московская квартира, сданная в аренду, тоже отошла мошенникам. По сути, ей некуда было возвращаться. — Не начинай, папа, — в голосе звенела усталость. — Не надо сейчас читать мне нотации. Я и так себя чувствую дурой, если тебе интересно. — А что мне, по-твоему, делать? Пожалеть тебя? Да ты сама эту кашу заварила! Поехала за этим… красавчиком, поверила его сказкам! Москва тебе, видите ли, нужна! Сниматься в кино… А чем тебе работа в ДК не угодила? Ведь музыкалку окончила, такая умница была. — Папа, остановись! — Алика повысила голос. — Ты меня сейчас как какого-то зека отчитываешь! Да, я совершила ошибку! Я поверила человеку, которого плохо знала! Но это моя ошибка, и я сама буду расхлебывать последствия! — Да ты хоть представляешь, что ты натворила? Ты в долгах, без жилья, без работы! И главное — ты связалась с аферистом! Кто знает, какие у него дела? Может, он вообще с криминалом связан! — Не придумывай! — Алика поморщилась. — Андрей, конечно, был легкомысленным. Но он не преступник! — Да, только обул тебя, как лохушку! Ты думаешь, я тут, на Камчатке, как в медвежьем краю, ничего не вижу, ничего не слышу? Москва — это клоака, там всякие типы водятся. И ты, моя дочь, вляпалась в эту клоаку по самое не хочу! В его резких словах сквозила не только ярость, но и плохо скрываемая тревога. — Я просто ошиблась! И, кстати, ты тоже мне помог вляпаться во всё это! — огрызнулась Алика. — Это ещё почему? — Битюгов опешил и нахмурился. — А кто внушал мне всё детство, что я бездарь? Что ничего не добьюсь, а мои мечты — пустая трата времени? Если бы ты поддерживал меня, может, я была бы сейчас звездой! Лицо Битюгова дрогнуло. В глубине суровых глаз мелькнула плохо скрываемая боль. — Да ведь я… Я просто хотел, чтобы у тебя была нормальная жизнь, семья, стабильность, — Битюгов заметно растерялся. Он любил дочь больше жизни, и сейчас ему было больно видеть её несчастной. Но ещё больнее были её упрёки, словно лезвием царапавшие сердце. Он хотел её уберечь, но, видимо, только сломал ей крылья. — Стабильность, такая, как у тебя? Жить в тени тюремных стен, видеть только отбросы общества? Спасибо, не надо! Я хочу жить полной жизнью, рисковать, ошибаться! И если я упаду, я сама поднимусь! Без твоей опеки! Алика с трудом сдерживала слёзы. Эта ссора была не первой и, к сожалению, не последней. Они всегда спорили, потому что были слишком разные. Он — с его консервативными взглядами и желанием уберечь её от всего плохого, не понимая, что своими методами душит ее. Она — с её бунтарским духом и жаждой свободы. Два разных полюса, обречённых на вечное противостояние. Битюгов вздохнул, провел рукой по лицу. — Ладно, дочка, извини, я погорячился. Волнуюсь за тебя очень, — он замолчал, потом тихо добавил: — И это, Алика, будь осторожнее. Здесь тебе не Москва. Здесь сейчас законы другие, и жизнь — другая. Поэтому шибко не высовывайся, не шляйся с кем попало. Вон, сиди дома, смотри телевидение. Алена смягчилась. Она подошла к отцу и обняла его. — Я знаю, папа. Спасибо. Обещаю, что буду осторожной. Но не гарантирую, что буду сидеть на одном месте. Она понимала, что, несмотря на все их разногласия, он любит её. Просто любит по-своему, по-отечески, немного грубо и неуклюже. И она была благодарна ему за то, что с годами он стал мягче. Не таким, как в детстве. Отец никогда не улыбался, но в детстве Алика рисовала его с неизменной улыбкой на лице. На карандашном рисунке он всегда держал её за руку и широко улыбался нарисованной девочке с цветком в волосах. Мать при этом словно пятилась к краю листа, чувствуя себя лишней в тандеме отца и дочери. Её маленькая Алика не старалась нарисовать похожей — просто набор ломаных линий, складывающихся в фигуру человека. Понять, что это нарисована именно мама, можно было только по чёрным завитушкам, призванным изобразить кудри. Мать всегда была где-то на периферии — отчуждённая красавица, которой быстро наскучила игра в семью. Она никогда не целовала Алику, не читала книжки на ночь. Но ту не задевало её равнодушие. Она мечтала только о том, чтобы суровый неулыбчивый папа превратился в того папу с альбомного листа. Вот только с годами он всё больше отличался от нарисованного идеала. Алика открыла дверь в свою комнату. Здесь всё осталось таким же, каким было в школьные годы. Те же выцветшие ситцевые шторы с наивными цветочками, ковёр на стене, с выбившимся в нескольких местах ворсом, плюшевая собачка в углу письменного стола. Как инородно теперь она смотрелась здесь в своих заграничных шмотках, пропахшая дорогим табаком и французскими духами. Лоскуток от кутюр, небрежно брошенный на домотканую ткань провинциальной жизни. С грустью опустившись на скрипучую кровать, Алика машинально стянула с себя платье. Взгляд зацепился за старые фотографии на стене: вот она, смеющаяся, с огромным бантом в волосах, рядом с лучшей подругой Леной, вот – выпускной, где она, наивная и полная надежд, держит в руках аттестат. Сколько воды утекло с тех пор… Сколько иллюзий разбилось о жестокую реальность. Алика подошла к окну и распахнула его, впуская в комнату прохладный воздух ранней весны. Тишина здесь была оглушительной и непривычной после гула московских улиц. Скинув с себя остатки одежды, она надела старую, вылинявшую футболку, найденную в комоде. Её запах, запах детства и беззаботности, на мгновение вернул Алику в те времена, когда жизнь казалась простой и понятной. Закрыла глаза, стараясь отогнать дурные мысли. Завтра будет новый день. Возможно, самый важный в её жизни. И она должна быть к нему готова. Она должна быть сильной. Она должна выжить.