Пролог

Жизнь — крайне несправедливая штука. По крайней мере, моя жизнь точно не опекается Фемидой. Откуда такой вывод?

Итак, все началось в далёком тысяча девятьсот семьдесят девятом году, когда намоя бабушка, на тот момент семнадцатилетняя выпускница Островская Елизавета праздновала последний звонок: юноши и девушки, алкоголь, костры, природа, музыка. В ту чудесную и волшебную ночь и случилось ужасное зачатие мамы. Тот парень, видимо, много выпил и взял Лизу Островскую силой и утром его уже не было, а через девять месяцев появилась моя мама. Бабушка пострадала, порыдала, умылась и пошла дальше, отдав дочь на воспитание своей тётке, через сутки она уехала в Петербург — учиться, работать и уверенно подниматься по карьерной лестнице. Таким образом, моя мать видела свою маму только на некоторых каникулах, а отца своего не знала, но фамилию его носила гордо — Войцеховская Анна Леонидовна. Отношения между Елизаветой Александровной и дочерью были очень натянутыми. Анна родилась копией своего отца-насильника. Голубоглазая блондинка. Поэтому бабушка на свою дочурку смотреть порой не могла. Старая боль щипала не только глаза, но и сердце. Итак, прошли годы, и когда маме исполнилось восемнадцать она принципиально переехала в Петербург, мощодить глаза матери. Она жила в общаге, училась в простом ВУЗе, подрабатывала. Добивалась всего сама. Похвально. Елизавета Александровна, на тот момент уже успешный адвокат хотела помочь дочери, но та оставалась неприклонна. Она также выучилась на юриста по уголовным делам, в университете она и познакомилась с моим отцом — Стрельцовым Александром Александровичем. Папа был из богатой семьи, его родители закатили им огромную свадьбу и подарили большой загородный дом, наше семейное гнёздышко. Родители мечтали дочку, голубоглазую блондинку, похожую и на маму, и на папу. Папа очень любил маму и хотел, чтобы дети были похожи на нее, хоть они и были очень похожи. Голубоглазые блондины. А мама мечтала, только чтобы ее дети не были похожи на бабушку. Мечтали о дочке, но появился мой брат — Игорь. Голубоглазый блондин На этом они не остановились и через пять лет появилась я — самое большое разочарование в их жизнях. Как я уже говорила, меня зовут Стрельцова Маргарита и я полная копия своей бабушки — Островской Елизаветы Александровны. Немного о ней — поднималась бабушка с самых низов. Упорный и долгий труд, учеба и целеустремлённый характер дали свои плоды — она самый востребованный адвокат города, если не страны, имеет свою контору и целый штат сотрудников. Ее знают как «Железную леди» — высокая, худая, бледнокожая, черноглазая и черноволосая. Когда ей было девятнадцать ее исключили из комсомола за стиляжничество. И позорно обрезали волосы. Она никогда этого не стеснялась и всю жизнь проходила с каре, как бы крича: посмотрите, я не такая, я не стыжусь. Она имела властный, холодный и очень сложный характер. Но именно она была единственным человеком, от кого я чувствовала любовь. Своеобразную, но любовь. И сейчас, я стою на сером и сыром кладбище, напротив глаза размыто фокусируются на мраморной табличке — Островская Елизавета Александровна (09.12.1961 — 17.09.2024). Мой мир не рухнул, но определенно очень треснул. Бабушка — человек, который создал меня. Меня дерзкую, целеустремлённую, уверенную. И ее не стало. Все. Она всегда говорила мне на немецком — Держи лицо ледяной маской и тогда никто не посмеет сделать тебе больно. И я держала лицо. В самой холодной и ледяной маске. Делала больно всем, чтобы мне не сделал больно никто. Ветер бьёт в лицо. Мелкие моросящие капли сентябрьского дождя напоминают тиканье часов навсегда уходящего времени и жизни. Стою напротив мраморного надгробия. Черная плита без излишеств. Лаконично. Как любила бабушка. Ничего лишнего и отвлекающего. Человек умер, об этом должна говорить могила, а не о том, что денег у человека было до небес. Четко и по делу. Ворона каркает на старой берёзе. Холодно. Смертью пахнет. Сыростью, недавно вскопанной землёй и горем. Слезами. Стою у самого краешка недавно закопанного земляного холмика. На мраморном надгробии высечен ее портрет. В профиль. Как на древних монетах. Прямой нос, тяжёлый взгляд. Холодный камень. Холодное тело. Холодная душа. Не плакать. Помню наказ бабушки. Она всегда говорила, что я на ее похоронах не должна плакать. А не получается. Слезы застыли стеклом на глазах. Сжимаю до боли челюсти и сдерживаюсь. Не заплачу. Сделаю так, как она хотела. Руки дрожат. Не от холода. От боли. Рядом никого нет. Я одна. Все стоят поодаль. Родственники, коллеги, друзья. Людей непозволительно много. И все что-то хорошее говорят о покойной. Будто бы эти слова имеют смысл. Для нее теперь ничего не имеет смысл. Хмыкаю. Губы искривляются в жалком подобие усмешки. Нечто кривое, больше подожее на оскал. Не подходите ко мне. Душа трещит. В унисон сухим опавшим листьям березы. Я одна. — Ядвига, — слышу голос. Далеко где-то. Туманно, — Ядвига, будь готова, через десять минут уезжаем на поминки. — отец. Киваю и все. Сил нет больше не ни на что. Устала. Вместе с бабушкой умерла какая-то часть меня. А дальше все как во сне. Поминки. Черный цвет. Красные гвоздики. Стол. Соболезнования. Красные гвоздики. Стол. Соболезнования.

*      *      *

Стучат столовые приборы. Трещат маски. Слышатся томные вздохи и шепот. Поминают, рюмки водки стучат по деревянному столу.

— Сильная она была, Елизавета Александровна… Жалко, рано ушла, — мужской голос.

— Сама себе путь пробила. Закрытые ей двери с ноги выбивала… — женский голос.

Шумно, все суетятся. Перед глазами все плывет. А в голове набатом: Красные гвоздики, стол, соболезнования. Больно. Слезы застыли на сухих глазах. Будто бы лимонный сок попал. Сижу напротив Игоря. В нем ни капли горя. Только напускная тоска. Перебарываю желание воткнуть ему вилку в лицо. Вдох. Выдох. Вдох… — Ядвига Александровна, — некто незнакомый, не вижу его. Мужчина, в возрасте, голос такой. Спокойно-скользкий. Голова болит. Двигать не могу, — Ядвига Александровна, здравствуйте, — надо мной возвышается крепкая фигура «важного человека» в костюме. — Здравствуйте, — произношу излишне деловито, но ничего. Не нравится — уходите. Неспешно поднимаюсь из-за стола. Секунда. На глазах слез больше нет. — Меня зовут Альховский Дмитрий Сергеевич, я нотариус Вашей бабушки Островской Елизаветы Александровны. Пройдёмте со мной для обсуждения ее завещания, — его лицо неподвижно. Никакой мимики и эмоций. Сухое изложение фактов. Киваю. На бо́льшее нет сил. Цокаю каблуками по мраморному полу. Тик. Так. Тик. Так. Нашли время для обсуждения завещания. Стервятники. Лишь бы разделить бабушкино имущество. Они только рады, что она умерла. Алчные твари. Ненавижу. Дмитрий Сергеевич открывает дверь, пропуская меня во внутрь. В нос ударяет резкий запах кожи, коньяка и табака. По всей видимости кабинет директора ресторана. На кожаных креслах сидят мать с отцом, бумаги читают. Завещание. Тяжело. Воздух будто свинцовый. Потолок давит и приглушённый свет. А за дверью пир во время чумы. Мать не довольна. Брови сведены и и челюсть чуть вперёд ушла. Отец равнодушен. Впрочем, как всегда. Мертвую тишину нарушало тиканье часов. Тик. Так. Вдох. Выдох. Вдох… — Оставьте нас, Дмитрий Сергеевич, нам надо поговорить с дочерью, — отрезал отец. Безапелляционно, резко. На меня опустился его взгляд. Изподлобья, хмурые брови и поджарые губы. Расправленные плечи и какая-то контролирующая вальяжность. А я стою как нашкодившая третьеклассница под осуждающим взглядами родителей. Смешно до боли в горле. Он прочистил горло и произнес: — Бабушка переписала все на тебя, — охуеть. Бабушка меня безусловно любила, но чтобы так... — она оставила тебе все свои банковские счеты, движимое и недвижимое имущество, — пиздец. Тремор рук усиливается. А на обнаженной шее чувствую ее морозное дыхание. И аромат ее духов и сигарет в носу. Крепкие мальборо с ментолом и Dolce&Gabbana. Она рядом. Здесь. В этой комнате. Ее незримым присутствием пропитано каждое слово, каждый осудительныц взгляд матери и сердитая мимика отца. Она за моей спиной. Она крепкой стеной защищает меня даже после смерти, даже когда ее нет на этом свете, а от ее живой осталась лишь подпись на листах завещания. В голове пульсирует. Кружится. Плывет. Все. Ее. Теперь. Мое. С ума сойти. Непонятное чувство больной уливленной радости. И что дальше? Что они сделают? Как быть? — И что вы от меня теперь хотите? Чтобы я от всего отказалась? Скажу заранее, можете меня хоть резать, вешать, морить голодом – я не откажусь ни от копейки, — спокойно выдавливаю я сквозь зубы. Тремор. Пальцы мнут друг друга за спиной. Разряды тока подводится по спине волной мурашек. Они этого не видят. Витя лишь мою невозмутимость, вздернутый к верху нос, взгляд сверху вниз и ледяную маску. Но...Что. Будет. Дальше? Мать отбрасывает все бумаги на массивный стол и раздражённо вздыхает. Идентично отцу поджимает губы и, закатывая глаза, смотрит на меня. Оценивающе, выжидающе. Как лев смотрит на льва перед схваткой. Взвешивает силы, понимая, что ее сила превосходит мою. — Ничего, — произносит она. Офигеть. Охуеть. Мне кажется, в этот день меня уже ничего не сможет удивить. — Старухины деньги станут твоими, когда тебе исполнится восемнадцать, пока что она выделила тебе специальный личный счёт с несколькими миллионами, к которому я и твой отец, собственно, доступа не имеем. Она продумала все… –отвращенно усмехается, кривля губы в подобие какой-то змеи с эпилепсией, — я не стану заявлять права на наследство и оспаривать завещание. Мне ее черные деньги не нужны, можешь быть спокойна, но, — она замедлилась. А все, что было до слова «но» — лошадиное дерьмо, — я настоятельно тебе рекомендую по достижению твоего совершеннолетия переписать на меня не адвокатскую контору. Мысленно усмехаюсь. Понятно где собака зарыта. — Если доживу до восемнадцати, может, и перепишу. Я могу идти оплакивать бабушку? — ехидно усмехаясь спрашиваю риторически. Мать будто не слышала последнего предложения цедит: — Мы подпишем согласие на завещание с нотариусом и завтра тебе надо будет съездить в ее квартиру, имей это в виду. А контору ты перпишешь как миленькая, спорить не стану, просто знай: тыэтосделаешь. Точка. Я не дура. Ничего я не перепишу. Обойдешься. Тоже спорить не стану. Но ни от одной копейки не откажусь. В память о бабушке. — Считай так, я ухожу, — на одном выдохе произношу и сразу скрываюсь за дверью, слыша только последнее слова отца «Мразь». Пусть будет так. Мне без разницы.

Бабушка умерла, но я чувствую, что она стоит стеной за моей спиной. Охраняет, защищает и оберегает.