Письмо

От третьего лица

      Тяжёлые свинцовые тучи наливались серебром осенних дождей, висели подобно узникам на небе. Давили, прижимали, убивали. Ни один утренний солнечный лучик не мог, не смел проникнуть на землю. Да даже если бы и мог, то он бы не сумел скрасить настроение человекая лишившегося близкого.       Ядвига лежит на смятой постели. Во вчерашней одежде, с размазанным макияжем и запутанными черными волосами. Она смотрит в потолок. На нее не смотрит никто. Заплаканная, размазанная. Настоящая. Дверь закрыта на замок, нежданных гостей в комнате не будет.       Стрелки часов добежали до циферки восемь. Будильник отыграл короткую мелодию.       «Нужно собраться» — вязкая мысль появилась резко и неожиданно, расстекаясь по сознанию противно-правильной патокой. И в этом коротком, но таком действенном «нужно собраться» было все — встать, привести себя в порядок и наконец — выпрямить спину, поднять нос и надеть родную маску безразличия.       Ядвига буквально собирала себя по кусочкам с постели. Она медленно сняла с себя черное платье-комбинацию и откинула пиджак такого же цвета. Цвета траура. Руки дрожали невыносимо. Все дрожало. Девушка переступила снятые колготки и откинула их ногой от себя. Пусть валяются.       Зайдя в свою личную душевую, она не стала включать свет. Темнота ее спасала. Ядвига включила ледяную воду и без опасений встала под душ. Лёд обжигал. Кожа сжалась и покрылась бодрящим мурашками. В темноте все чувства обострялись. Вода колола подобно самым острым арабским шашкам.              Мысли. Мысли. Пустота. Ехать в квартиру бабушки сильная мука. На свежую рану сыпать соль и лить йод даже не так больно. И уж лучше бы Ядвига была вся изранена порезами и истекала бы кровью, нежели чувствовала безполгочдную тьму и пустоту внутри.       Время тянулось и быстро и медленно. Непонятно как-то. На улице темно. Но это может быть и утро, и вечер. Ядвига выключила воду. Неспешно поведя плечами, она закуталась в белоснежное махровое полотенце и прошла к массивному шкафу с дверцами-зеркалами.              Вчерашний макияж полностью смылся, а тело, кажется, за сутки сбросила килограммов восемь. Вид жуткий.       Стрельцова презрительно посмотрела на девушку в отражении и фыркнула. Открыла шкаф и больше не глядела на зеркальную поверхность. Она не выбирала. Просто сняла с вешалки широкие черные брюки, черную облегающую водолазку и такого же цвета кашемировое ширококе пальто. В твердую кожаную сумку положила паспорт и бутылку воды. Подкрасила тушью глаза, уложила брови и последний штрих — ее коронная красная помада. Так и не посмотрев в зеркало, она поспешила убраться из дома как можно скорее.       У массивных черных ворот коттеджа уже ждал такси. Белая красивая машина комфорт-класса, с небольшой царапиной на левой двери. Не заострив на это внимание, Ядвига села на заднее сидение и всю дорогу слушала музыку, наблюдая как капельки дождя соревнуются на стекле «кто быстрее добежит до конца окна».       За окном был настоящий калейдоскоп первой осенней грязи. Сухие осенние листья, дождевые лужи, смешанные с осадками от выхлопных газов автомобилей, пыль, разносимая ветром по всему Петербургу.       Бабушка жила в центре города, в большой современной двухкомнатной квартире на Большой Конюшенной. Масштабный балкон выходил на ДЛТ, первую пышечную и скульптуру красивого медного коня.       Таксист по просьбе девушки остановил машину у Казанского собора, она решила пройтись. Петербургское небо было серым, с черновато-желтым оттенком. Дождь не моросил, но ветер завывал на Невском. Выл как раненный волк, что с минуты на минуты совершит последний выдох. Тоскливо.       Ядвига шла торопливо, кутаясь в свое длинное чёрное пальто и закрывая лицо от своих взлохмаченных и снующих волос. Сильный северный ветер будто подталкивал ее идти быстрее, будто она что-то может упустить. Шаги становились ещё торопливее, почти походили на бег.       Стоило зайти за угол Большой Конюшенной, как ветер стих, продолжая выть на Невском. Стало спокойнее, и Ядвига наконец свободно вдохнула полной грудью. Замедлив шаг в два раза она завернула в не очень опрятный, но по питерски-крамивый двор. В воздухе перемешались запахи плесени и пышек. Странная смесь, но так похожа на Петербург. Роскошь и беднота, красота и уродство. Девушка открыла дверь и ей открылась безумно красивая парадная.       Мраморная лестница, ведущая наверх была ограждена прекрасной балюстрадой с разными балясинами. Две колонны подпирали потолок у самого начала сужающейся к верху лестницы. Хрустальная люстра и очень высокие потолки. Будто бы в дворце.              На секунду Стрельцова остановилась и внимательно оглядела огромные окна с резными рамами серого цвета. В парадной стояли несколько вазонов с большими зелёными расстениями.       Осторожно ступив на первую ступеньку, она прикоснулась к мягкому мраморному поручню, на котором не было не единой пылинки. Она поднималась на третий этаж, восхищаясь непривычной чистотой дома, находящегося в историческом центре. Пахло розами. Ее любимыми цветами.       Ядвига всегда классифицировала розы по цветам: белая — первый невинный взгляд, жёлтая — первая мысль влюбленности, розовая — первый поцелуй, алая — первая близость и бордовая — первая искушенность. Ядвига любила бордовые розы, но никогда не получала даже белых.              Она хмыкнула и поднялась на третий этаж. Нужная ей дверь была самой дальней слева. Минималистичная черная дверь с серебряной ручкой и лаконичным номером «18».       Ядвига ловко достала из кармана пальто ключи и вставила нужный в замочную скважину. Прокрутить не получилось. Двери открыта.

От первого лица

      И что за хуйня? Одни ключи принадлежали бабушке, вторые мои. Кто там? Осторожно, почти не слышно опускаю ручку и медленно открываю дверь. Щелчка не было. Захожу в квартиру и решаю пока не закрывать дверь. Господи…       Осторожно снимаю каблуки и становлюсь ниже на десять сантиметров. Чувствую уязвимость. Колющую изнутри. Из сумки достаю острый нож. Знаю, это холодное оружие и если что меня привлекут к ответственности, но как-то все равно.       Страх сковывает движения, но возбуждает мозг. Адреналин закипает в крови. Вцепилась в рукоятку ножа, как за последнюю надежду на спасение. Иду медленно по коридору. Справа будет большая арка в кухню-гостиную. Резко поворачиваюсь. Пусто. Никого. Не уж то просто бабушка дверь не закрыла и умерла.? Абсурд.       Вроде как квартира пустая, уже успел появится лёгкий налет пыли. Но чье-то присутствие оказалось особенно остро. Будто кто-то здесь есть. Или был. Будто бы вся целостность бабушкиной квартиры была нарушена. Из светлой кухни иду в ее кабинет, все также крепко держась за нож.       Когда бабушка была жива, ещё три дня назад, она с большим неудовольствием и нежеланием впускала меня в свой кабинет. С детства он у меня ассоциировался с запретной зоной. Зайду туда — случится страшное. Заходила. Не случалось.       Дохожу до конца коридора и встаю напротив черной двери. Квартира бабушки была минималистичной. Елизавета Александровна ненавидела, когда много вещей. Все просто, но дорого. С некоторыми элементами роскоши: огромные зеркала, винная полка, большие окна, хрустальная люстра, которая особенно выделялась своей необычностью и барочной роскошью среди простого с виду интерьера. Оттенки были белые, черные и серые. А ещё в гостиной висела большая картина Шагала. Портрет моей бабушки в молодости. Точнее, в 1985 году, когда ей было уже 35 лет.       Прикасаясь к ручке кабинета с определенной лаской. Осторожно приоткрываю дверь и вхожу в комнату. Темные шторы задвинуты. Пахнет деревом и табаком. Ее любимыми ментоловым Мальборо. Ничего не тронуто. Ноутбук на столе выключен. Кожаное чёрное кресло задвинуто за стол. Все так, как она оставила. Порядок на столе — порядок в голове. Наворачиваются слезы. Как завороженная иду к столу. Отодвигаю кресло и сажусь в него.       По спине пробегают мурашки и плакать больше не хочется. Чувствую, как моя кровь кипит. От ярости. От силы. Будто бы смерть бабушки стало для меня неким толчком для чего-то. Ощущаю тонкое эфемерное присутствие бабушкиной власти, которая скоро станет моей. Каждый волос, ресница, ноготь. Везде ощущаю силу. Пробивающую и возвышающую.       Отодвигаю первый ящик. Красная пачка Мальборо и сложенное письмо. Осторожно достаю и то и другое. Любопытство побеждает и я вскрываю конверт. Написанные буквы были кривые, написанные спешно, дрожащей рукой. Обычно бабушка писала всегда красиво. Ровно и четко… Глаза забегали по строчкам, по несколько раз перечитывая слова,

«Дорогая Ядвига, если ты читаешь это письмо, значит я уже умерла и ты сидишь в моем кресле в моем кабинете. Я не злюсь, можешь не волноваться, я хочу, чтобы это кресло и кабинет стали твоими, как и все, что принадлежало мне при жизни. Завещание уже прочитано, ты все знаешь. Хочу предупредить тебя, не сдавайся, если твои родители захотят отнять что-то, не поддавайся. Мои люди найдут тебя после твоего семнадцатилетия, я все продумала. Запомни кодовое слово, они тебе его скажут, когда придет время. Это слово — сражение.

Мой близкий друг, с ним ты познакомишься чуть позже, будет тебе помогать в делах, с которыми ты справиться в силу возраста не можешь. Он — мое самое доверенное лицо. Имей это в виду.

Я знаю, что как бы трудно тебе не было, ты не сдашься. Никого не бойся, нигде не плачь и никого ни о чем не проси. Борись до конца и не опускай руки. Все получится! Будь счастлива!

С любовью, твоя бабушка!»

      

      Не заплачу. Нет. Хватаю из ящика пачку ее Мальборо и зажигалку. Не успеваю опомниться как оказываюсь на балконе с видом на Конюшенную. Нервно чиркаю зажигалкой. Палец натираю чуть не в кровь. Руки дрожат. Не получается. Сука!       Огонёк. Искорка. Ментоловая сигарета обжигает рот и лёгкие. Буквально выжигает изнутри всю боль, заполоняя пустоту дымом. Мысли отвлекаются. Улетают куда-то далеко. Там, где ничего нет. Ни боли, ни радости. Ничего. За спиной раздались шаги.