Глава 6

      В следующий раз ты навещаешь его не под звуки своей песни. Ты прокрадываешься на его корабль, и он просыпается от того, что ты стоишь над ним. Улыбка на твоем лице и нож в руке. Он просыпается от острого лезвия у его горла и стонет, когда до него доходит осознание:                     — Если ты хочешь убить меня, не жди, пока я проснусь.                     Ты смеешься, отскакиваешь назад и кладешь его нож.              — Тебя трудно напугать.                     — Я привык к угрозе.                     Он почти умирал раньше, ему нечего бояться, кроме как потерять тебя.                     — Скучно.                     — Что ты принесла сегодня?                     Он садится в постели, одеяло сползает вокруг его талии. Обнаженная кожа привлекает твой взгляд. Он наблюдает и борется с ухмылкой и гордостью, когда замечает, как ты сглатываешь. Как ты опускаешь взгляд на его грудь, следуешь линиям шрамов на его коже, вплоть до того места, где одеяло собирается вокруг его живота.       Твои перья взъерошиваются, трепещут и щелкают, и ты заставляешь себя отвести взгляд, когда понимаешь, что он тоже наблюдает за тобой.                     — Ты спишь беззащитно.                     — Это сон, это, естественно, уязвимое состояние, кроха.                     — Глупо. Твоя кожа мягкая.              — Неужели?                     Он знает, что у него нет чешуи, но уверен, что его тело немного крепче, чем у обычных людей. Ты киваешь, тыкая его в живот, и от тепла твоей кожи ему становится слишком жарко. Ты замираешь от прикосновения, затем раскидываешь ладонь по его прессу, наблюдая за этим. Чувствуя, как мышцы под твоей рукой подрагивают.                     — Мягкий, — шепчешь ты. — Неудивительно, что сирены любят пожирать людей.                     Он смотрит, как ты облизываешь свои клыки. Золото вокруг твоих зрачков расширяется вместе с самими зрачками. Поглощая твой взгляд в золоте и черноте.       Он никогда раньше не чувствовал себя добычей для кого-либо, но не может сказать, что ему неприятно это жгучее ощущение на коже.                     Если бы ты захотела обглодать его кости, он бы позволил. Заточить об него клыки, утопить его, обхватив горло своей рукой. Усыпить его навеки своей песней.                     Ты наклоняешься ближе, словно тебя тянет бессознательно, чтобы обнюхать его шею. Твои перья шелестят, и крыло расправляется, и, когда он говорит, он знает, что его голос дрожит:                     — Это то, чего ты хочешь?              Тебя пробирает дрожь, когда его дыхание касается твоей щеки, нос на мгновение касается кожи его горла, прежде чем ты встряхиваешься. Отстраняешься, и он тут же скучает по этому. Хочется снова подставить свое горло под твои клыки. Хочется уложить тебя на свою кровать и посмотреть, какие звуки он сможет из тебя вытянуть.                     У него нет сомнений, что ты будешь петь для него прекрасно.                     — Я ничего не принесла.                     — Ничего?                     Ты качаешь головой, сидя на краю его кровати и наблюдая за ним.                     — Мне было скучно. Океан мне наскучил. Поэтому я пришла повидаться с тобой.              Ты пришла просто повидаться с ним, и желание растворяется в тепле, радости и потребности прикоснуться к тебе. Просто прикоснуться к тебе. И он это делает, протягивая руку, чтобы убрать перья и прядь волос с твоего лица, слегка очерчивая линию твоей щеки. Он все еще во сне, думает он, балансируя между явью и блаженным неведением. Когда ты слегка склоняешь голову в его руку, всего на мгновение, он видит, как твои глаза закрываются, а лицо смягчается.                     В ту ночь вы сидите и разговариваете обо всем, что ты видела под волнами. О существах, которых ты встречала, и которых он не мог себе представить. О мире, который принадлежит тебе, но которым ты все равно делишься с ним.              Он слушает, и слушает, пока вы оба не засыпаете под лунным светом, льющимся через окно.              

__________________

             После этого он не видит тебя две недели, и его гложет тоска. Он проживает свои дни с неимоверным голодом и раздражением от того, что не может просто пойти и найти тебя, как ты находишь его.                     Он никогда не спрашивал, как тебе всегда удается находить его корабль, легко выискивая в волнах.                     Когда он вновь увидит тебя, а он увидит, он обязательно спросит.       

__________________

      Наступает рассвет, когда ты вновь приходишь навестить его. Ты приносишь с собой ящик, который удерживаешь когтями, и который он помогает тебе поднять на борт своего корабля.                     — Моя команда так хорошо спит, когда ты рядом, — дразнит он, пытаясь притвориться, что недели без тебя не причиняют боли его душе. Ты пожимаешь плечами, не обращая на них внимания. Твое внимание всегда сосредоточено только на нем.                     На вашей сделке.                     На его жизни?                     Он не уверен.                     —Я принесла тебе подарок.                     — Подарок?                     — Это не часть нашей сделки. Ты поделился со мной, поэтому я делюсь с тобой, — ты подталкиваешь ящик к нему, и он подхватывает его одной рукой, перенося в свою каюту, а тебя — следом. Поставив ящик на пол и открыв его, он видит множество фруктов, каких никогда в жизни не видел, а также несколько знакомых. Пропитанные морской солью, но свежие.                     — Я спросила лемурийцев, и они сказали, что их безопасно есть людям.                     В его руке — ярко-красное яблоко. Цена этого ящика намного превышает все, чем он делился с тобой, несмотря на все его попытки, и он в который раз осознает, что никакая стоимость или сокровище не имеют значения для сирены. Тебе нравится то, что нравится, и этому нет цены.                     — Тебе не нравится? — ты склоняешь голову, в голосе появляется беспокойство, а на лице проступает хмурость, подчеркивающая шрамы у губ.              Он улыбается, достает нож и начинает вырезать. Он отрезает ломтик яблока, а затем вырезает ушки и протягивает тебе. Ты тыкаешь в него и смеешься:              — Кролик?                     — Ты их видела?                     — Я видела морских зайцев, но знаю и о кроликах, — твой веерообразный хвост вздрагивает, и ты засовываешь яблоко в рот. Говоришь, жуя: — Вкусно.              Действительно вкусно, думает он, откусывая ломтик. Он никогда не ел ничего столь восхитительного. Он делится с тобой всем содержимым ящика и думает о том, как может отплатить за эту доброту.       

__________________

                    — Я могу отличить твой голос от голосов других людей, знаешь, Калеб.                     — Ты так меня находишь?                     — Нет, не совсем. Каждый предмет в океане звучит по-своему, у твоего корабля свой звук. Форма, ткань парусов, то, как он рассекает воду. Я могу отличить его благодаря этому. Так что я следую за звуком, к тебе.                     — А если меня больше не будет на корабле?                     Будешь ли ты искать его среди волн?              Найдешь ли его?                     — Тогда я буду прислушиваться к твоему голосу и найду тебя так. Рано или поздно, — ты киваешь, но в твоем голосе есть что-то, требование, собственничество, которое близко к его собственному.              Это заверение, что ему никогда не сбежать от тебя, и он находит утешение и удовлетворение в этой мысли. Жесткий край признания, что он никогда не сможет перехитрить свою сирену, да и не захочет.                     У него определенно нет намерения отпускать тебя.              

__________________

             В следующий раз, когда ты приносишь сокровище, ты более нерешительна.                     Твоя песня на этот раз печальная и тоскливая, и он выходит на палубу своего корабля и обнаруживает свою команду без сознания, корчащуюся в муках.                     Он проверяет их, прежде чем его взгляд находит тебя. В твоей руке — драгоценный камень, который, как он знает, могла бы купить ему больше кораблей, чем целая армада, и ему становится дурно.                     — Я не думаю, что найдется пират, который отказался бы от этого, — говоришь ты, голос надламывается, и от этого пения у него разрывается сердце.                     Он смотрит на эту вещь, сверкающую среди твоей чешуи, и ему хочется смеяться. Все богатство мира в его руке, каким же пиратом он будет, если откажется? Когда он видит выражение в твоих глазах, влажных и тоскующих от боли, он протягивает руку, чтобы вытереть слезы.                     — Я думал, ты помнишь, что я не очень хороший пират.                     Твое дыхание прерывается, и ты прижимаешь его руку к своей щеке, выбрасывая драгоценный камень за борт, и печаль растворяется в утешении и облегчении. Песня становится легче, и он сидит с тобой в вороньем гнезде, наблюдая за восходом солнца, прежде чем ты уйдешь.              

__________________

      После этого момента ты приносишь ему вещи, стоящие гораздо меньше. Вещи, которые находишь и которые тебе нравятся, вещи, которыми можешь поделиться с ним. Больше нет стремления отдать долг, и ты больше не приходишь к нему, полная печали.              Однажды его команда поет на палубе, громкие, разудалые голоса, которые не идут ни в какое сравнение со звуками, слетающими с твоих губ. Когда ты навещаешь его, т не заставляешь их замолчать и не усыпляешь, а сидишь у двери его каюты и с любопытством слушаешь.              — Люди тоже поют?                     — Конечно, это поднимает дух, делает их счастливыми.                     Ты смотришь на него:              — Это звучит плохо.                     Он смеется, удивленный разочарованным выражением твоего лица, но он видит, как хмурость превращается в более мягкую улыбку, когда ты закрываешь глаза, чтобы послушать.                     — Но это звучит счастливо.                     — Не все из нас могут звучать как сирены, — произносишь ты.                     — Сирены, которых я знал, звучали прекрасно.                     У него нет точки отсчета, когда он слышал, как они поют, они пронзительно выкрикивали свой зов смерти, и он хотел больше никогда не слышать этого шума.              Каждый раз, когда ты говоришь, или поешь, или дышишь, он слышит музыку. Если бы ему пришлось выбирать между всеми песнями сирен и твоей, это был бы простой выбор.                     — Твой голос прекрасен, — говорит он, и в его словах сквозит искренность, он протягивает тебе ломтик манго. Он наблюдает, как твои перья взъерошиваются, как ты опускаешь голову. Берешь его и отворачиваешься, пока ешь.                     Он хочет слушать, как ты поешь и говоришь, вечно.                     — На тебя он никогда не действовал, — говоришь ты. — Когда мы встретились, всякий раз, когда я прихожу. Ты никогда этого не чувствуешь.              Он предполагал, что ты просто не использовала свою силу на нем, оставила его вне своего заклинания, ему интересно, должен ли он считать тебя такой красивой, если ты не можешь его околдовать. Он понимает, что ему все равно, находится ли он под чарами или нет, он счастлив. Каждую секунду, что проводит с тобой.                     — Может, у меня иммунитет.                     — Но ты все равно находишь его прекрасным?                     — Только твой.                     Всегда только твой. Он объездил весь мир и видел многое, но он всегда будет находить красоту только в тебе.                     Ты сияешь в свете свечей, и он протягивает руку, тепло улыбаясь.                     — У нас есть музыка, не хочешь потанцевать?                     Твой взгляд скользит по когтям, а затем на его руку:              — Я не умею?              — Я тоже, но это должно быть весело, так что все в порядке, верно? Пока тебе весело.                     Ты моргаешь и берешь его за руку. Его крюк замирает в нерешительности, прежде чем ты отпускаешь его руку, берешь крюк и кладешь его на свою талию, снова беря его руку в свою.                     — Твой крюк меня не пугает.                     Горло сжимает от желания, бегущего по венам, он давится словами. Придвигаясь к тебе ближе, он пытается заставить себя пройти через движения, которые видел в танцах других. Это неуклюже, это не льется, не как музыка с твоих губ, но ты смеешься каждый раз, когда он спотыкается, и прижимаешь голову к его груди, чтобы подпевать.              Калеб понимает, слишком поздно, гораздо позже того, как это случилось, что он влюблен.