Глава 7

             — Ты никогда не рассказывала мне, почему жила на том острове одна.                     — Я не очень много помню, другим сиренам я не нравилась, они заботились обо мне по минимуму, но как только я достаточно повзрослела, они ушли. Мне не разрешали петь с ними, и мне не разрешали помогать им охотиться. Они говорили, что я приношу неудачу.              — Ты когда-нибудь охотилась?                     — Тебя бы расстроило, если бы я охотилась?                     — Нет. Что бы ты ни делала или делала, это не имеет для меня значения.                     — Тогда ответ не имеет значения. Я не буду охотиться на тебя.                     После этого ему снится, что он целует тебя, прижимает к песку и чувствует вкус соли на твоих губах от бриза. Он просыпается с ноющей болью и отчаянием, зарывается лицом в перья, теряющие свой аромат, и рычит в подушку.              

__________________

      Однажды ты находишь перья на его подушке, и он готовит множество оправданий тому, почему они у него есть.                     Ты не отвечаешь ему, смотришь на них, кладешь обратно и уходишь.       Он бежит за тобой, но ты уже скрылась в волнах. Когда он остается один в своей каюте, то подумывает о том, выбросить ли их в море…                     Но если ты никогда не вернешься, он не вынесет, если потеряет последнее, что у него есть от тебя.       Днем позже ты возвращаешься с блестящей серебряной цепочкой в руке, а к ней привязаны новые перья, перевязанные бечевкой. Это красивые маховые перья. Покрытые серебряными крапинками, и он берет их в руки, дрожа.                     — Держи их поближе, может быть, тогда эта сирена принесет удачу, — ты улыбаешься, демонстрируя клыки и ликование на лице, наблюдая, как он застегивает цепочку, и указываешь на место, где твои перья все еще украшают его подушку. — Тогда, если они потеряют свой блеск, попроси новые, у меня их много.              Тогда он все-таки целует тебя, в отчаянии прикусывая твою губу, когда твои перышки касаются его сердца. Ты кусаешь в ответ, прокусывая ему губу и слизывая кровь. Звук, который ты издаешь, — это воркование, песня, которая дрожит от его руки, обнимающей тебя за шею. Когда он задыхается из-за тебя, снова, и снова, и снова.                     Когда он ложится спать той ночью, обхватив рукой свое новое ожерелье, а твоя голова покоится у него на груди, он прикусывает то место, где ты порезала его своими клыками, и думает о твоем вкусе до самого утра.       

__________________

      Когда он пытается вернуть твои подарки, он понимает, что единственное, от чего ты, кажется, получаешь удовольствие, — это проведенное время и предложенная им еда. Ты смотришь на драгоценные камни, не признавая их ценности, тебе не нужна одежда или дорогие ткани, и ты знаешь, что украшения затерялись бы в волнах.                     Он не может придумать ничего, что мог бы предложить, что могло бы предъявить свои права на твою кожу, как это делает для него ожерелье.       — Я просто потеряю их, Калеб. Это будет пустой тратой времени.                     Он разочарован, и он думает об этом большую часть своих дней. Мучаясь от этой мысли, задаваясь вопросом.       Он видит тебя в новолуние, развалившуюся у штурвала, поющую в ночи, когда он видит колонну твоей шеи, где сверкает чешуя, и его рот наполняется слюной. Его шаги неуверенны, и он заключает тебя в свои объятия, зарывается носом в твою шею и вдыхает твой запах так же, как ты вдыхаешь его.                     От тебя всегда пахнет одинаково — морским бризом и мякотью кокоса. Сладко и солено, и этого достаточно, чтобы заставить его укусить.                     Твоя песня прерывается стоном, и ты прижимаешься к нему спиной, запрокидывая голову, чтобы он мог достать до большей части твоей шеи. Когда ты говоришь, твой красивый голос дрожит:              — Ты хочешь научиться быть сиреной?              — Я хочу оставить на тебе след, если ты не хочешь носить мои подарки.              Вздох вырывается из твоего горла, когда он присасывается к коже, его крюк впивается в дерево корабля, царапая его, и твоя рука тянется к его волосам, чтобы притянуть ближе или оттолкнуть, он едва ли может разобрать.              Он чувствует, как твои перышки трепещут на его коже, и, посреди спящей командой и лунного света, он отмечает каждую частичку твоей кожи, не покрытую чешуей. Пока ты поешь для него.       Когда ты отвечаешь ему взаимностью, он истекает кровью от твоих клыков, и это добавляет ощущение к тому, что он запомнит на всю оставшуюся жизнь.       

__________________

             — Сирены спариваются?              Ты моргаешь, лежа головой у него на коленях. Протягиваешь руку, чтобы ткнуть его в лоб:              — Ты считаешь меня животным?                     — Нет, нет. Я просто… — он запинается. Калеб давно перестал думать о том, что тебе нужно вспомнить о нем, ему просто нужно, чтобы ты была рядом. Навсегда. Он просто не знает, как спросить, — Мне просто любопытно, вы вступаете выходите замуж или… — он обрывает себя, чувствуя, как к щекам приливает жар.              Ты меняешь положение, вытягиваешь лапы с когтями, и поворачиваешься, чтобы встретиться с ним взглядом:       — Я, честно говоря, не знаю. Наверное, некоторые выходят, — похоже, тебя совсем не волнует этот вопрос, ты ищешь что-то в его лице. Острые золотистые зрачки, взгляд хищника.              Он гадает, что же такого ты видишь, от чего смягчается твое лицо, что заставляет тебя напеть долгую теплую ноту, и наклониться, чтобы прикусить его нижнюю губу:              — Может, эта выходит, — шепчешь ты, целуя его и притягивая к себе. — Ей очень нравятся пираты, видишь ли.                     Калеб давится словами и чувствует, как лопается тонкая струна его сдержанности, как это всегда бывает, когда ты касаешься его, кусаешь его, поешь для него. Он целует тебя, целует до тех пор, пока ни один из вас не может дышать. Ты можешь задерживать дыхание гораздо дольше, чем он, поэтому ты преследуешь его, а ему приходится держать тебя за шею, чтобы ты не гналась за ним. Чтобы он мог отдышаться.              Ты скулишь и пытаешься укусить его за руку, но в конце концов успокаиваешься, пока он жадно втягивает воздух. Немного посмеиваясь над его красными щеками и прищуренными глазами:              — Может, мне следует научить тебя задерживать дыхание подольше.              Он наклоняется к твоим губам и собирается вновь поцеловать тебя, бормоча:              — Может, и стоит.              Он не останавливается, пока ты не начинаешь задыхаться, отчаянно жаждая его. Он определенно понимает, как ты можешь уничтожать корабли. Он с легкостью последовал бы за тобой в бездну, если утопление на вкус как ты, это все, чего он хочет.

__________________

      — Почему ты поешь?                     Этот вопрос заставляет тебя замереть, ты сидишь на его кровати и доедаешь ломтики яблока. Сок стекает по пальцам, когда ты останавливаешься и смотришь на него. Острые клыки с хрустом прокусывают терпкую кожицу.                     Он сглатывает и переводит взгляд, когда ты вопросительно мычишь.              — Твое пение… Когда ты приходишь, ты усыпляешь команду, но не убиваешь нас. Я думал, сирены поют для охоты, но ты поешь часто.                     — Ты сказал, что тебе это нравится, — единственный ответ, который ты предлагаешь, и его сердце пропускает удар, подпрыгивает и грохочет.                     Он подходит к тебе, отодвигает тарелку с фруктами и приподнимает твою голову своим крюком, чтобы украсть ломтик, который ты все еще держишь во рту, своим. Пока он жует его, сладкий и сытный, он улыбается:                     — Так и есть.                     — Тогда зачем мне прекращать?                     — Мне многое нравится из того, что ты делаешь, — кончик его крюка покоится у тебя на горле, где вибрирует твой голос, и он смотрит, как блестят твои глаза, расширяются зрачки, — Ты бы делала все, что мне нравится, не прекращая, до конца времен? — дразнит он, и когда говорит, его рука проводит по перьям, танцует по чешуе и коже, обводя оставленные им следы.                     И все же, он подразумевает гораздо больше, чем удалось сказать, так много вещей, в которых он еще не уверен, что готов озвучить. Страх и отчаяние, что, возможно, ты сбежишь от него, если он привяжет тебя к себе. Даже если это все, чего он хочет. Привязать тебя к себе.                     Ваша сделка висит на волоске, и он задается вопросом, хочешь ли ты разорвать ее. Чтобы быть свободной.              Сирены должны быть свободными, думает он. Но он не может найти в себе сил сделать это.                     Твой голос звучит низким мурлыканьем, и его ноги дрожат. Несмотря на то, что он знает, что твои чары на него не действуют, иногда он думает, что это должно быть так. Заставляя его дрожать и падать на колени. Он может возглавить команду людей, убивать там, где должен, но он будет преклоняться перед твоими когтями вечно, если ты этого от него захочешь.                     Пока ты хочешь его.                     — Может быть, если ты сумеешь убедить меня, что это стоит усилий сирены, то я подумаю об этом, — поддразниваешь ты в ответ, взмахивая крылышком.       Калеб сделает так, чтобы каждое мгновение, проведенное с ним, стоило того. Предложит тебе свое сердце на блюде, свои кости и плоть, свою жизнь и свою кровь. Тебя мало интересует материальное, так что ты можешь завладеть самим его телом, чтобы поглотить или любить, ему все равно.              Пока это ты.       Пока его сирена никогда не покинет его, он больше ни в чем не будет нуждаться.