16.

Две тревожные недели экзаменов пролетели гораздо быстрее, чем Дарья ожидала, и еще она совершенно не думала, как будет им благодарна. Эти недели помогли ей не думать ни о чем, кроме учебы, это было прекрасной возможностью переключиться; поэтому она бесконечно решала и решала, писала, читала, слушала. В дни экзаменов она, как правило, приходила домой и сразу ложилась спать от усталости, Дарья спала в эти дни так много, что проснуться было все сложнее. Мама делала попытки разговорить её, узнать как все прошло, иногда будила её со словами «а что ночью-то будешь делать?», но Дарья лишь раздраженно отмахивалась и засыпала обратно. Она мало ела, просто потому что либо спала, либо весь день училась, и заметно похудела, сама того нехотя. Щеки её впали, делая лицо старше и строже, а выбранное платье на выпускной стало немного большим. Наверное, ей это даже нравилось. Она забивала голову учебой не из любви к этому, не из-за великих планов на будущее, а лишь бы не думать так много о Мироне, о своем отъезде, о том, как дальше быть. Выкинуть это из мыслей полностью было невозможно, особенно по ночам, когда продолжать спать уже не получалось. Тогда она лежала в полумраке своей уютной комнаты, пока небо медленно светлело, а внутри её разрывало непрошенное, теплое чувство тоски. Дарья скучала по нему так сильно, что становилось невыносимо; если раньше она могла не общаться с ним днями или неделями, то могла хотя бы видеть его издали, а сейчас не было ничего. Эта сумасшедшая обсессия начинала её даже пугать. Он её забрал, сковал, впитал, стал образом, лицом, спокойствием. Он ей владел, даже не зная об этом. Она все видит в нем, а он все видит в ней. Конечно, это все выдумка.. В одну из таких ночей Дарья пыталась пробить его хотя бы в одной соц.сети, но не нашла ничего, словно человека с его именем просто не существовало за пределами школы и он превратился в дым. Это было так тупо, ведь ну кто не сидит в наше время в интернете? Она злилась на эту неспособность его найти, просмотреть хотя бы одну фотографию. После многих часов поисков она смирилась и поняла, что, скорее всего, он просто записан не своим именем, чтобы его никто не нашел. А ей так хотелось бы узнать, какой он в обычной жизни, не привязанный к работе, а просто в быту, с друзьями. Ведь они должны быть? Порой она тревожно прокручивала в голове мысли, что он просто взял и уехал, ни с кем не попрощавшись – с ней – и больше она его не увидит. И, главное, что он не придет на их выпускной, а она так и не узнает, было ли между ними что-то, кроме её собственных фантазий. При мысли об этом Дарья ощущала непередаваемое чувство упущения, и злости на свою трусость, что так и не сказала ему раньше. Даже если чувства её не взаимны, пускай она об этом узнает прямо, и не будет тешить себя иллюзиями. Совесть её будет чиста, ведь она сделала что могла. И когда все эти размышления слились в один большой комок нервов, она вдруг решила – очень спонтанно, внезапно, и твердо – если Мирон все еще здесь, если он придет на выпускной их параллели, она больше не будет молчать; потому что молчать было уже невозможно, почти преступно. Дарья не знала как и в какой момент, даже не знала что скажет ему, и что скажет он ей в ответ, но знала: это будет правильно, ведь терять уже нечего. ***  Эти нежные летние недели Мирон проводил в основном на стареньком велосипеде, объездив в округе все места, в которых не бывал за все годы здесь. Виной всему были разъедающие мозг и сердце мысли, которые хоть как-то можно было заглушить поездками, забитыми икрами от тугих педалей, и красивыми северными видами. Ему несказанно повезло, что он был лишь каким-то учителем музыки, и не имел под своим руководством класса, поэтому он мог наслаждаться этим отпуском уже с самого начала лета. Это было к лучшему, ведь каждый уголок школы напоминал о том, как все внутри перевернулось с ног на голову в его банальной жизни.  После того разговора с Ниной ему было тошно от самого себя, от всего, что он сделал и не сделал одновременно. Первым порывом было уехать не оглядываясь, наплевать на все и вся, лишь бы не травить душу, но отчего-то он все-таки остался; хотя в его недо-квартире уже стояли собранными вещи, а билет на поезд куплен — на второй день после выпускного. Наверное, ему просто хотелось оттянуть этот переломный момент, хотелось еще хотя бы немного пожить привычной жизнью; и пускай он не приблизится к ней даже на метр, но глаза его обязаны будут запомнить последний раз её черты на этом грустном выпускном.  А пока что он одиноко ездил на скрипучем велике, слушая в наушниках подкасты, поглощая их один за другим, это было единственное, что перебивало его самого в голове. Он загорел под теплым солнцем и на его лице выступили едва заметные веснушки. Больше всего Мирон любил ездить вечерами на закате, которые здесь были особенными — чистыми, яркими, и очень масштабными, не загороженными высотками. Он специально старался выезжать к этому времени в поле, и мчаться, мчаться бескрайне..  Это было так умиротворенно и свободно, что от красоты момента щемило сердце. Он ехал зажав меж губ сигарету, такой взъерошенный, усталый и улыбчивый. Увидь его Дарья в таком виде, то определенно бы отпустила какой-нибудь комментарий, и порой он старался его выдумать. Как странно была устроена жизнь, как все спонтанно в ней и случайно, неожиданно… Еще год назад он жил своей обычной жизнью, в которой не было ничего важного: он был в этой же школе, в тех же кабинетах, пил этот же кофе, общался с теми же людьми, и думал о том, как бы ему уже уехать. С тех пор словно прошла еще одна жизнь, маленькая, но такая сносящая с ног, и он не знал что с ней делать.  Его лицо освещало закатное медовое солнце, а по траве скользил левитановский свет; Мирон подумал о том, как же жаль, что этот миг никто с ним сейчас не разделяет.  А в один из редких пасмурных дней, цепь во время езды порвалась и слетела, и он отправился на школьный двор чинить велосипед. Мирон заметил однажды в подвале — где он и одолжил велик —валяется запасная цепь, и в нем проснулось желание помастерить. И вот он сидел на корточках у снятого колеса, на дворе было прохладно и безлюдно, пальцы все в машинном масле, а на джинсах черные разводы. Мирон уже полтора часа возился с этой рухлядью, из чистого упрямства желая её починить, и несмотря на раздражение, ему было хорошо. Как-то так по-простому и по-человеческому хорошо, очень живо. Так бывает порой, когда проживаешь самый обычный и повседневный момент своей жизни, и тебя настигает безудержная любовь к этой жизни. Ему нравилось испытывать такое, и жаль, что чувство это возникало редко. Пока он был поглощен в дела и внезапное воодушевление к жизни, он не заметил, как сбоку за ним с добрым прищуром наблюдал директор.  — Мирон Александрович, а я издалека все пытался рассмотреть, кто это тут в грязи копается, а это ты. Мирон поднял голову, его немного застал врасплох рядом стоящий Николай Павлович, которого он глубоко уважал с первого дня. Он был на полголовы ниже, но на много лет мудрее, и крайне понимающ во многом с полуслова. Почему-то мужчина проникся к Мирону с первого дня, когда они еще только проводили дистанционное собеседование; то ли от удивления, что из культурной столицы к ним так просится музыкант, то ли потому что увидел неподъемную горечь в его глазах тогда. Тем не менее, Мирон всегда знал, что может рассчитывать на поддержку от этого мужчины с широким сердцем, пускай и никогда её так и не попросил. Они не были в доверительных отношениях, не общались за пределами работы и почти ничего не знали друг о друге, но между ними все равно было теплое взаимоуважение и легкие подколки. — Решил навыки механика освоить? А то я, если честно, не думал, что ты что-то умеешь руками делать, кроме клавиш, — мужчина радушно усмехнулся, не желая задеть этими словами.  Мирон усмехнулся ему в ответ, продолжая устанавливать цепь. — Да уж, приходится иногда учиться, не все же классику играть. — Ну да, ну да, тоже верно, — Николай присел на корточки рядом, разглядывая велосипед с видом знатока. — Эта развалюха ещё ездит разве? Я на ней двадцать лет назад последний раз разъезжал. — Еще как, — Мирон почесал лоб и на нем остался темный развод от запачканных рук, — Я на нем без остановки и ездил эти недели, и видимо доломал. Совестно как-то уезжать и бросать его вот так. — Все бы такими честными были, — он улыбнулся, наблюдая. Все смотрел, как Мирон сосредоточенно натягивает цепь, как его пальцы музыканта, такие длинные и изящные, пусть и неумело, но управляются с железом; и подумал о том, как его такого, в котором умещаются разные характеры и умения, будет не хватать.  — Слушай, Мирон Александрович, — сказал он, чуть склонив голову набок, — Я вот на тебя смотрю и не могу понять, что в тебе изменилось? Вот прям чувствую, а понять не могу. Губы Мирона растянулись в улыбке сами собой от этой неповторимой манеры речи Николая Павловича, ему всегда становилось от него по-домашнему уютно. Напоминало о детстве и взрослых разговорах. Он загадочно промолчал, заинтригованный тем, чем закончатся его размышления. — Прическа новая что ль? — он прищурился, — Да вроде нет. А может стиль сменил с костюмов?  Мирон приглушенно засмеялся и только отрицательно покачал головой, да пожал плечами, подыгрывая. — Энергетика от тебя другая идет, я это прям чую и вижу. А ты не чувствуешь разве?  — Не чувствую, я вам клянусь, — все еще тепло улыбаясь он поднял глаза на собеседника, делая передышку. — А я вот чувствую, — мужчина продолжал настаивать, все никак не унимаясь. — А может влюбился? — Николай восторженно и одновременно тихо предположил, с какой-то отеческой улыбкой. Мирон на секунду замер, словно его поймали на ужасной тайне, за которую казнят. Он стушевался, но тут же вернул невозмутимую маску на лицо. Это слово не было применимо к нему, оно было слишком светлым и даже наивным для взрослой жизни. Как угодно это называйте, но не так нежно. — Ну-у, видимо угадал! — Николай Павлович хлопнул в ладоши, — Ну а что, вы у нас парень еще какой, девчонки из старших классов всегда на вас засматривались, да и некоторые коллеги… — Ну все, хватит вам, — Мирон постарался сказать это как можно теплее и безобиднее, даже почти смущенно, лишь бы остановить поток слов. — Я ведь переезжаю, новый этап в жизни, как тут оставаться прежним? Вот и чувствуете именно это, наверняка. Директор посмотрел на него без малейшей обиды, с тихим пониманием, потом хлопнул себя ладонями по коленям, наконец поднимаясь. — Ладно, ладно, не лезу, — он приподнял руки вверх, — Главное, что это хорошие перемены, а остальное и не важно. Ты на выпускной-то хоть придешь, механик? Мирон поднялся вслед оттирая руки полотенцем и чувствуя, как немного утомился от такого смолл-тока, но все же пожал мужчине руку, обещая прийти.  ***  Результаты экзаменов пришли по меркам Дарьи слишком быстро, возможно, потому что она совсем не переживала и не ждала их. Последний результат за английский пришел ей, когда они все — и мама, и папа, были на кухне не сговариваясь. Меньше чем через неделю выпускной, а там уже и билеты в Петербург взяты, и она думала только об этом; даже правильней сказать — жила только этим.  В тот июньский вечер мама мыла плиту, а отец читал книжку за столом, и между родителями было такое непривычное уютное молчание, которое больше не давило, и Дарью это удивило. Она не хотела вклиниваться, и все-таки, не удержалась.  — За английский пришел результат, 85 баллов, — она пожала безразлично плечами, и это было наигранно. На самом же деле, ей все еще было важно получить одобрение от родителей, в эти моменты она снова была лишь маленькой девочкой перед ними. — Неплохо, — хмыкнул отец, вбивая её этими словами в землю. — Я почему-то думал у тебя выше результаты все будут, так училась весь год отлично. Внутри Дарьи рвется последняя струнка, на которой держалась надежда быть принятой и понятой, неидеальной, просто любимой. Она знала отца, знала, что он просто вот такой человек. Знала, что он не хотел обидеть или оскорбить, что он все воспринимает в лоб и без задней мысли, но отчего-то так тяжело внутри. Чувств было так много, а слов так мало, и все, что она смогла произнести было жалкое, и полное сарказма: «спасибо, так приятно, пап»   А хотелось бы… разве это не отлично? разве это так плохо? я ведь стараюсь даже больше ради вас, чем ради себя. Она замолчала, нервно наливая воду из графина и демонстративно громко ставя его обратно. Дарья уже хотела было уйти, когда услышала голос мамы. — С ума сошел что ли?, — она огрызнулась на мужа, видя, как Дашу это расстроило, и ей стало так обидно за своего ребенка. — Да у неё из всей этой школы маргиналов самый лучший результат, да и не это главное. Нет, чтобы похвалить дочь, вечно в негатив уходишь.  Дарья замерла, боясь даже пошевелиться и спугнуть этот мираж. Она сначала не поверила своим ушам, что после их натянутых отстраненных отношений, после этих ссор и холода, мать вступилась за неё. Не отмолчалась привычно, а высказалась. Маленький кусочек льда с её сердца откололся от этого порыва.  Отец поднял на них удивленный взгляд, не ожидая, что на него так ополчатся; ведь в его картине мира эти слова были безобидны и вполне нормальны, его воспитывали именно так, но смотря в грустное, поникшее лицо дочери, даже ему стало совестно. — Ладно-ладно, — сказал он тихо. — Главное, что сдала, я рад за тебя, правда. Извинения никогда не были его сильной стороной, и даже после самых сильных косяков он этого не делал прямо, лишь завуалировано. Дарья привыкла к такому, даже переняла эту черту от родителей, и ей было достаточно даже таких слов. Внутри все еще неприятно свербило, она лишь кивнула, принимая извинения; но уходя, она стиснула благодарно предплечье мамы, посмотрев той в глаза на секунду. Они не сказали друг другу больше ни слова, но на душе стало чуточку теплее. Уйдя в комнату, Дарья продолжила медленно перебирать вещи, которыми каким-то незаметным образом успела обзавестись, а теперь не знала куда девать перед переездом. Каждый день она жила в этой противной, перманентной тревоге, ожидание всего было невыносимо: и отъезда, и её глупого признания, в котором она уже была неуверенна. Эта мысль распирала грудь изнутри, это было невыносимо до разрыва аорты.  Она ложилась спать и чувствовала, как слова зреют внутри, просятся наружу физически. Она прокручивала их в голове, перебирала, отбрасывала, начинала заново. Знала, что если промолчит сейчас, то никогда не простит себе потом. Старалась предугадать любую его реакцию, каждую фразу, которую он может сказать в своей манере, и всегда это было не то. Ей никогда не предугадать исхода заранее, жизнь всегда переворачивала все совсем по-другому, поэтому ей оставалось подождать каких-то пять дней. ***  День выпускного выпал на еще один жаркий день: безоблачное синее небо, полный двор людей, разгоряченные лица, солнце пекло кожу, и повсюду голоса, смех, стук каблуков, обилие радости. Мирон был в этой атмосфере уже час, помогал подготовить аттестаты, и еле держался от орущей в колонках музыки, полная безвкусица.   К нему подходили ребята, говорили безгранично приятные слова на прощание, благодарили каждый за что-то свое, и он чуть было не растрогался. Несмотря на всеобщую радость, его не покидало тревожное необъяснимое ощущение, словно день этот его уничтожит. Он не знал причины, не мог это рационально объяснить, но ему просто было неспокойно.  Среди этой толпы родителей, коллег и учеников, он невольно пытался найти черты Дарьи. Как бы ни пытался он себя одергивать, но понимал, что это бесполезно, он ведь все равно будет хотя бы из интереса высматривать эту девушку. Его глаза перебрали кучу лиц, прежде чем увидели именно её: это кремовое платье из шелка, оголенные плечи и верхнюю часть спины, как элегантно шею обнимал тонкий шарф и струился сзади по спине. Она сегодня выглядела как-то особенно взросло и изысканно, словно стала взрослее за это время, которое они не виделись. Мирон засмотрелся на её собранные волосы, на выпущенные передние пряди, потерянную зелень глаз, чистые линии губ.. Дарья так и не заметила его среди людей, не подошла к нему как остальные; он выдохнул облегченно, и одновременно разочаровано. Мирон старался отвлечься, стал через чур разговорчивым с другими, лишь бы не травить душу, но все равно натыкался взглядом на девушку; и когда он забывался и скользил им по её открытой шее и пресно-белым предплечьям, то в памяти всплывали слова её матери, они били его по рукам и он отворачивался. У него прекрасно получалось игнорировать её присутствие примерно половину праздника, пока не объявили тот самый злосчастный вальс, после репетиции которого все в его голове пошло под откос. И пока все вокруг аплодировали выходу ребят, он сдержанно и напускно-безразлично наблюдал за тем, как ладонь Ильи ложится на её лопатки.  Надо же, чему-то все-таки научился… Он следил за каждым движением их пары пронзительно, беспощадно, отмечая каждую неточность. Ему просто было так проще. По ушам бил звук рояля — абсолютно устаревшая и неподходящая сюда музыка. Мирон хотел найти любой изъян, лишь бы вынести эту тоску, но получалось плохо. Дарья двигалась и шла за партнером уверенно, грациозно, этого у неё было не отнять. Шлейф шелкового шарфа красиво следовал за ней в воздухе при поворотах, а он помнил как неровно она дышала ему в район шеи тогда.  Этот недо-танец длился всего полторы минуты, а по ощущениям все десять. Как бы то ни было, ребята справились довольно хорошо для тех, кто только месяц назад начал учиться с нуля. Они кланялись зрителям, и Дарья тревожно вглядывалась в толпу, искала, высматривала. Ну же, посмотри уже, я ведь всего в полувзгляде от того, куда ты смотришь Она провалилась в его глаза, невозможно было оторваться, как ни пытайся. Ей так упрямо хотелось, чтобы он смотрел именно на неё во время танца, хотелось видеть его темный взгляд, хотелось понять, чувствовал ли он что-то вообще? Он улыбнулся ей подбадривающе и поднял палец вверх, словно ничего не происходило. Губы Дарьи натянуто улыбаются ему в ответ, и ей не терпится остаться с ним наедине, ведь еще немного, и она сойдет с ума от паники.  И вот рука одноклассницы выдернула её из мыслей и потащила за собой в толпу выпускников, Дарья даже не успела осознать куда и зачем её ведут.  — Сейчас будем общую фотку делать, вот, держи, — девушка дала ей в руки синий шар на ленточке. — Ты такая красивая сегодня, просто принцесса! — И ты тоже.., — растерянно ответила ей Дарья, вставая с краю от одноклассников.  В последний день, когда она видит их всех, ей вдруг все начинает казаться до боли родным и светлым, забылось все плохое и мрачное, что происходило с ней за все время. Люди вокруг кажутся добрее и адекватнее, и становится так горько оставлять это всё позади. Они жмутся друг к другу теснее, чтобы уместиться на фото, которое будет единственной фиксацией того, что это было когда-то в их жизнях. Фотография бессмертна, она останется на ней такой неповторимо юной, влюбленной и потерянной.  Они улыбаются, корчат рожицы, готовые выпустить ввысь разноцветные шары, и она смотрит на то место, где видела его, и не находит. Вокруг пестрит праздник, а ей и дела нет до него, когда внутри все так переворачивается. Пройдут годы и она непременно будет жалеть, что упустила этот единственный день, когда можно быть выпускницей, и все из-за какой-то глупой любви; но сейчас все кажется таким незначительным, неважным, так в духе её годов.  Она отрешенно смотрит в камеру, выжимает из себя улыбку, отпускает из пальцев шар. Цветные крапинки выделяются на небе, улетают все дальше, она отпускает такую долгую часть жизни, и почему-то хочется заплакать. В аттестате преимущественно «пять», откуда-то под боком появляется мама: обнимает её сдержанно, и совсем несдержанно улыбается учителям, даря им больше внимания, чем ей. Дарье тошно от обилия звуков и событий, и еще от того, что среди всего это вороха больше нет Мирона. Тогда она незаметно ускользает ото всех, забегая в пустую школу, боясь упустить что-то очень важное.  Дарья быстрым шагом идет сама не зная куда по этим лиминальным солнечным коридорам; на лазурные стены падает свет, так по-детски и ностальгически, даже волшебно, и эхо каблуков отскакивает от них. Она не знает наверняка, но почему-то чувствует, что найдет его в одном из кабинетов, ведь а где тогда ему еще быть? Ведомая неописуемым чувством, она толкает очередную дверь класса и находит его: усталого, до слабости в коленках красивого, задумчивого. Он обернулся, и в глазах его она уловила страх.  — А что вы делаете в литературном кабинете? — глупый вопрос, который первый пришел ей в голову, до чего же нелепица. Мирон натыкается на её трепетные ресницы, на распятые ключицы, которые было просто незаконно вот так открывать перед ним. Она улыбается ему неловко из-за того, что потревожила и ворвалась в личное пространство, не находя в его лице ответной реакции. В его голове куча мрачных мыслей, он наивно хотел скрыться и незаметно ускользнуть, оставить все позади, но она вновь отыскала его: неугомонная, прекрасная. — Честно, — он тяжело вздохнул, пытаясь что-то придумать. — Сам не знаю.  Он вымученно усмехнулся, смотря вниз, и она тихонько прыснула в ответ. В кабинете невыносимо солнечно, лучи обливали гладкие парты, окно распахнуто настежь, запах зелени и щебет птиц. Дарья нервно заламывает пальцы, не зная, как и с чего начать. И нужно ли?.. — А вы, Дарья?, — он проникает взглядом ей в легкие. — Почему вы здесь?  Вот так прямолинейно и внезапно прибивает её к месту этим вопросом, словно уже знает заранее все, что она хотела сказать. — Я хотела найти вас, чтобы просто поблагодарить перед отъездом, — июньский кабинет задробился как на картинах пуантилистов перед её глазами от волнения. — Все-таки, именно благодаря вашей помощи я смогла адекватно пережить эти холодные полгода.  Так банально, через чур поэтично и сиропно, но очень правдиво, и все слова продуманные заранее испарились; просто потому что не было еще таких слов, которые могли бы описать весь тот спектр чувств. Мирон стоял перед ней убрав ладони в карманы брюк и внимательно слушал, рассматривал её лицо, не перебивал.  — Просто хотела поблагодарить за ваше не безразличие, что вы всегда проявляли ко мне доброту и уважение, когда я в этом нуждалась, пусть и не признавала это в моменте, — она перевела взгляд на вид за окном, лишь бы не смотреть на его реакцию. — Вы действительно прекрасный учитель, ведь относитесь к — почти всем — как к равным, порой так не хватает подобной человечности, но вы её всегда даете.  Мирон слушал её внимательно, безропотно, он и не думал, насколько важно было ему услышать это именно от Дарьи, словно только в её словах нашел подтверждение, принял их искренне. Его убивала её трогательность, и то, как она слишком очевидно нервничала, неровно дышала. Он следит за её жестикулирующей рукой, и борется с желанием поймать успокаивающе её ладонь в свою. Мирон испытывал невозможный ужас от понимания, куда идет их разговор. Ему тоже хотелось бы сказать многое ей в ответ, но лучше, все-таки, нет.  — Дарья, спасибо вам, я даже не могу подобрать слов, чтобы выразить всю благодарность, — он говорил ей эти слова, а она совсем его не узнавала, что-то переменилось в нем за эти недели, создавая меж ними пропасть. — Я тоже рад, что нам удалось познакомиться, поддержать друг друга взаимно в непростой период. Я в вас верю, что бы там дальше ни было, знайте это.  Все её ожидания и мечты обрываются, летят вниз, и сердце вместе с ними же. Она не знала его хорошо, но все же узнала достаточно, чтобы понять, что все эти слова были не те. Дарья видела это, ощущала всем своим естеством, она видела, как его это тяготит; и ей стало вмиг так обидно за саму себя, за все эти дни напрасной тревоги. — Это все, что вы можете мне сказать?, — эти наглые слова сами вырвались изо рта, и Мирон растерянно замялся от подобной дерзости. Дарья пронзительно вглядывалась в его лицо, а он впервые не знал что ей ответить. Как же давно он не ощущал на себе этого личного, женского гнева в свою сторону; и до чего же это было необычно-волнительно. Она смотрела на него расстроенно, даже разочарованно, так наивно.  — А вы ожидали чего-то еще? — так безразлично, чуть ли не насмешливо. Кого же ты пытаешься обмануть? Дарья устало запрокидывает голову назад, усмехаясь; пытаясь справиться с этим удушливым напускным равнодушием с его стороны. Ну ведь не могла же она так ошибиться? Ведь это же все неправда? Ей не могло показаться…не могло же? или… Наполненная раздражением, бессилием сказать хоть слово в ответ, она молча и резко сокращает дистанцию между ними, подходя слишком близко. Обдает его медовым запахом тела, смотрит на него снизу вверх долю секунды, а затем касается его губ как-то рвано, неуклюже. Все не так, как она планировала, но даже лучше, честнее. Так долго она ждала момента, чтобы сказать как она его отчаянно, гибельно, невозможно…  Мирон чувствует тепло и влажность её губ, и эта глупая, отвратительная маска падает моментально. Забыв вдруг обо всем, он путается пальцами в её мягких волосах, давая себе мимолетную слабость, вольность. Разрешая себе хотя бы раз ощутить какого это — касаться её чуть дольше обычного, обнять своими губами её, пускай на миг. Нежные, и слегка обкусанные, они кружили ему сознание, и ему хотелось бы забальзамировать их в этом моменте, и так и не знать, что будет после.  Кроткая и ведомая им, она позволила ему сжать чуть сильнее свои волосы у самых корней, не веря всему своему счастью. Его щетина покалывала её кожу, и казалось, душа сейчас может отделиться от тела, не выдержав.  — Я люблю вас, — признается она на одном дыхании, и у него болит сердце.   Они замерли в этом близком, тесном положении: её руки на его жилистых плечах, и его на нежном лице.  — Дарья… — обрывает он её имя, силясь найти правильный ответ на эти чувства. Она, кажется, заходится лихорадкой на этом моменте, в кабинете невозможно душно и жарко, в стекло бьется раздражающе муха, и пока все одноклассники веселятся, она почему-то стоит здесь и отчаянно ждёт. Ну же, давайте, сломайте меня окончательно. Взорвите меня, убейте, уничтожьте. Но главное скажите, что любите, ну пожалуйста… — Я знаю и прекрасно все замечаю, — в его интонации так много заведомого «но», что пол кружится из-под ног. — Вы не представляете, как сильно нравитесь мне в ответ, даже больше чем следует, но я не могу себе этого позволить. В этом была вся мука и тяжесть — она действительно успела его полюбить, он знал, что это не очередная просто-симпатия, это было глубже. Будь все наоборот, ему было бы проще. Не начни он испытывать к ней зарождающихся чувств, то было бы проще. Как же пара секунд могла принести столько счастья? И как эти же пару секунд могли принести столько боли?  — Но почему?.. — голос её унизительно дрогнул. — Я теперь свободный человек. Вы теперь свободны от обязательств.  Возможно ли это было объяснить? Как объяснить было это чувство невозможности, моральных принципов, эти двенадцать долгих лет между ними, которые не могут дать ему выстроить что-то зрелое, серьезное? Как бы не злился он на её мать тогда, и все же, Нина действительно была права — она так юна и беспечна, и он совсем не впишется в её новую жизнь, как и она не впишется в его.  — Дарья, вы и правда симпатичны мне как личность, но не более, — он вытолкнул эти жестокие слова из себя, почему-то все так и не убирая рук с её предплечий.  Она поступила на эмоциях, а он взял на себя ответственность за них; она могла злиться и ненавидеть его за это, не понимать, пускай так, лишь бы не ныряла в него с головой, забывая о себе.  — Не смейте говорить, что ничего не чувствуете, — она почти захлебнулась. — Я вам все равно не поверю. В ней кипит ярость и непреодолимая боль, которую она пытается сдержать изо всех сил. Она ведь видела каждый его внимательный взгляд, каждое невесомое касание, которое больше не предназначалось никому. Дарья не могла принять этот отказ, ведь он был фальшивым, она это знала точно. Ну почему, за что он так с ней? Не может ведь он быть так жесток к ней, не мог же он притворяться все это время? — Возможно и так, — он отошел от нее, повернувшись в полупрофиль, не смотря больше на неё.  — Почему же тогда не оттолкнули меня сразу?, — вдогонку спрашивает, надеется добиться честности.  Мирон молчит, не зная что сказать в ответ, дышит через сомкнутые челюсти, осязает физически её тревожную энергетику. Лучше пускай она уходит, иначе его сердце просто не выдержит этой вины. Он знал, что поступает как последний эгоист, как трус, едва ли это было по-мужски, но это был его выбор, и он его окончательно сделал. Мирон всегда придерживался мысли, что если суждено — их пути еще непременно пересекутся, в лучшее время.  — Вы молчите, потому что знаете, что я права, — из последних волевых сил она пыталась достучаться, все исправить. Слезы стояли где-то в горле, душили и не давали вдохнуть. Мерзкое, унизительное чувство, которое захочется стереть из памяти. Она смотрела на его ничего не выражающее лицо и видела перед собой того самого учителя, каким он был для неё когда-то в детстве: неприступного, холодного, строгого. Совсем не того, кем он был с ней в те редкие моменты наедине. Она-то ведь думала, что смогла растопить это сердце, но видимо ошиблась. Смотря на него сейчас, Дарья уже заранее осознала, что все это бессмысленно, что она убежит отсюда ни с чем; но крохотная надежда все никак не отпускала.  — Дарья, не забывайтесь, пожалуйста, — он резко повернулся к ней, а в глазах куча льда, можно застыть даже в такую жару. — Вы замечательная девушка, умная, талантливая, вы обязательно встретите того, кто вам нужен, но это увы, не я.  а как быть, если тот кто мне нужен, сейчас так безжалостно отвергает в ответ?.. что вы на это скажете? Дарья молча и понимающе кивает, принимая, сдаваясь. От этих слов ей становится в стократ хуже, чем если бы он просто грубо её отверг. Вся её уверенность, вся эта нежность внутри разбивается, она просто втопчет её в эту летнюю грязь. Ей так до жути обидно и пусто от того, что она все омрачила своим признанием, что даже попрощаться нормально с ним теперь не сможет. Это её главный за все годы жизни позор.  — Хорошо, я вас поняла, — мрачно и безжизненно говорит она, прежде чем уйти. — Всего доброго вам. И убегает прочь. Дарья быстрым шагом несется по коридорам и лестницам, и из глаз неконтролируемо хлынули слезы. Она не может осознать, что видела его последний раз, и все вот так до бесконечности глупо получилось. Кто-то нужен тебе, а кому-то не нужен ты. Ужасная, несправедливая аксиома жизни. Ей не нужен ни этот выпускной, ни это платье из шелка, ни этот поселок, который её в итоге сломал и добил. Она незаметно ускользает, обходя толпу людей, не имея в себе сил на веселье. Ей оставалось лишь пережить эти вечно тянувшиеся три дня до отъезда, и она начнет жить заново. Постарается как-нибудь склеить себя по частям, починить, выправиться обратно, и постарается забыть его голос глубокий, манеру говорить, и это строго-волевое лицо.  Возможно однажды, спустя много лет, она наткнется на него в осеннем Петербурге, уже взрослая и пережившая эту трагедию, и посмотрит на него без каких-либо эмоций; или же вмиг пропадёт обратно. Возможно, всему действительно свое время, может быть, любовь это лишь пауза между музыкой и тишиной; но поверить в это Дарье было сейчас невозможно.