17.

После слез всегда наступала такая стеклянная пустота; тихая, в выцветших оттенках, ледяная, свежая. Это ощущалось так странно и выматывающе, словно внутри что-то в очередной раз отмерло. Внутри Дарьи действительно отмерло в тот период жизни нечто очень важное, хрупкое. Она даже и не думала, что может быть так нескончаемо больно и тоскливо, что тоска по кому-то может быть физически невыносима. Те бесконечные три дня в поселке она проводила в прострации, Дарья не помнила саму себя в тот момент, она была чем-то бестелесным, неосязаемым. Она могла только лежать в кровати не вставая, бездумно смотреть в окно на мармеладное небо, а глаза, казалось, выплакали все слезы. Она ненавидела его. Ненавидела за чувство пустоты, за сбитое дыхание, за то, что он вел себя так, словно ничего не произошло; и просто холодно-безразлично попрощался с ней тогда. А что оставалось ей? А ей оставались лишь крупицы воспоминаний, его истории, несколько скетчей и одно фото в избранном, которое она не удаляла еще несколько лет, потому что видимо, все же любила делать себе больно. Глаза его темные и острые ненавидела, его ветвистые руки, и теперь избегала смотреть на мужчин в костюмах. Наверное, она даже знала. Знала уже тогда, стоя перед ним в том самом классе, что видит его последний раз, просто не признавалась сама себе, и, может быть, поэтому так отчаянно хваталась за него и пыталась поцеловать как-то по-особенному. Он был как винил на 78, как разбитый ночью сервиз, как самое болезненное, что только могло с ней быть. Ей хотелось бы забыть о нем как о страшном сне, но он еще долго преследовал её на жизненном пути. Порой ей снился тот последний школьный день: лазурные пустые коридоры, как солнце обливало эти стены, снился Мирон в жестких лучах и его на контрасте нежность. В том сне он принимал её, в том сне он любил её так, как она всегда мечтала, и её сердце склеивалось обратно. Оно склеивалось и разбивалось вмиг, когда она просыпалась среди холодной петербуржской ночи в пустой квартире и осознавала, что это был просто сон. Такой настоящий, реалистичный, жестокий. За что сознание поступало так с ней? задыхаясь, я крикнула: «Шутка все, что было. Уйдешь, я умру» улыбнулся спокойно и жутко и сказал мне: «Не стой на ветру» Вот и все, что нужно было знать о его отношении к ней в тот день. Она горевала так долго, что в какой-то момент привыкла к этой перманентной тоске и перестала её замечать. Вернувшись домой, первый месяц она просто наполнялась городом и его жизнью, мелочами. Дарья любила этот город — свой дом — такой беспричинной, безвозмездной любовью. В самый пасмурный и мерзкий день, или в самый солнечный, он лечил её душу. Она терпеть не могла вспоминать тот мрачный период своей недо-жизни; терпеть не могла и саму себя, такую жалкую и наивную, что убивается из-за мужчины, и терпеть не могла его самого. Хотелось слушать только печальную музыку, гнить в кровати, ничего не есть, и ни с кем не общаться. В чатах висели непрочитанные сообщения по нескольку месяцев, мама закидывала её сообщениями и звонками, на которые Дарья отвечала кое-как и однословно. Она слышала в голосе матери какую-то необъяснимую вину, но никак не могла разгадать какую. Возможно, она чувствовала что-то и знала, но Дарье было все равно. Это было время одиночества, тошной рутины, съедающих изнутри чувств, невозможность разделить с кем-то свою душевную боль; жизнь ощущалась как холодный сквозняк, как ледяные руки среди ночи, как отключенная горячая вода. Это продолжалось полгода, долгих полгода Дарья злилась, рыдала, много спала или много ходила, скроллила, и так по кругу. Анализировала, не хотела и не могла принять свою новую жизнь, в которой не было и не будет его; а затем в один из таких дней внутри неё что-то перещелкнуло. Вот так резко и внезапно, просто в один момент, когда тело и психика настолько истощились, внутри происходит пере осознание всей жизни. Дарья вдруг поняла, что не может продолжать так существовать, что ей нужна жизнь, о которой она так грезила. Эта нелепая любовь выжала из неё все силы, вымотала до истощения, еще немного, и она бы потерялась в собственном «я». Так в стуженном феврале зародилась в сердце новая жизнь, наполненная искусством. Дарья жила им, уделяла невообразимое количество времени: обошла все возможные выставки, бродя среди картин и арт-объектов, внимательно вглядываясь, вчитываясь, это дарило ей спокойствие. В тот период она почувствовала эту искру понимания, с чем хочется связать жизнь, и это было одно из лучших чувств, которые она испытывала. Уже в новом учебном году она поступила на искусствоведа, прекрасно осознавая, что работа с искусством, в общем-то, не имеет никакого глобального смысла. Но ей так хотелось изучать, понимать, говорить о нем, создавать; в тот период времени это было единственным, что вытащило её из той вязкой грязи. Родители возмущались, строили свои нереализованные планы и ожидания, а она взяла и подвела! Вот так взяла и нагло выбрала свое желание. Как бы ни старалась она забыть Мирона, но в голове прочно засели его слова о том, что ей суждено идти по этой тяжелой, неблагодарной дороге творца, и ей это помогло. Только в свои девятнадцать она поняла одну маленькую, но очень важную вещь — никто не полюбит тебя так, как ты сам. И какие бы люди не встречались ей на пути, никто не знал её так, как знала она саму себя. Только она сама могла разделить с собой все маленькие и большие радости, успехи, разделить боль, утешить себя. Разделить восторг к прекрасному, к любой мелочи жизни; знать все свои тайные желания и мысли, знать о каждом моменте, и всегда поддержать себя. Принимать в полной мере. Осознание этого было таким простым и до смеха очевидным, но таким тернистым, чтобы его постичь. Наверное, именно в этот миг ей стало легче. Дарья нашла, пускай и шаткую, но опору в самой себе, а не в ком-то еще. В двадцать она уже вовсю рассекала на практиках, изучала ветхие фрески и иконы в соборах, и с упоением сидела часами в Михайловском дворце. Она любила разговаривать с хранителями музеев, писать об увиденном, любила узнавать о творцах, о той части жизни, которая мало интересует зрителя. В свои двадцать она впервые начала отпускать и забывать с легкостью в сердце, потребовалось два года, чтобы ожить и взлететь ввысь. Голова была занята учебой и новой богемной жизнью: запахами старых музеев и ладана, бесконечными лекциями и поездками с практикой, и никакого свободного времени, чтобы позволить себе подумать о чем-либо сердечном. На двадцать первый год своей жизни она упорхнула из родительского дома, когда отец с матерью вернулись жить в Петербург. По всем канонам питерской жизни и интеллигенции, Дарья жила в старом и холодном фонде, спала на матрасе вместо кровати, скрипела половицами под ногами, а все важные вещи всегда были разбросаны по полу под рукой. Тогда-то она и влюбилась бесповоротно в современное искусство, неожиданно для самой себя. Познакомившись с ним на лекциях и выставках, она увидела всю свою личную боль и драму, творившуюся когда-то внутри. Она смотрела на перфомансы, на порой абсурдные и абстрактные вещи, и чувствовала выход своей тоске. Тогда Дарья поняла, что искусство должно выводить её из себя, чтобы она могла признать его настоящим. Все, что вызывало эмоции — негативные или позитивные — являлось для неё высшей степенью искусства, которое хотелось постигнуть. Оно должно было потрясать, расшатывать внутренние ориентиры, заставлять сомневаться, спорить, чувствовать сильнее. Оно происходило через восторг и отторжение, радость и злость, делало её другой на выходе. Классика теперь казалась ей бессильной, если её не оживлять новыми смыслами. Ей нравилось все, что происходило с ней в этот период богемной молодости: и пара часов сна в сутках, неисчесляемые литры фильтра, сидеть на полу среди музеев от усталости, держаться весь день на одном бутерброде с колбасой и легком флирте с юношами. Она была так молода и тонкокостна, и с красивым одиночеством в глазах. Порой она думала о своих школьных годах, о жизни в провинции, о всем, через что ей нужно было пройти, чтобы оказаться сейчас на нужном месте. Порой Дарья вскользь думала о нем, и тут же запрещала себе об этом вспоминать; ведь ничто не было выброшено из сердца. Его не было в её жизни уже три года, а у неё все так же болит и свербит, просто уже не в той степени. Оно притупилось, не жило с ней постоянно, ей ведь удавалось не думать столько времени, но когда думала, то все откатывалось назад. Что бы он говорил ей на её рассказы о своей жизни? Восхищался бы он ей? Ей бы хотелось поймать его взгляд на себе хотя бы еще один раз; и чтобы он потерялся в собственной жизни, увидев её такой изменившейся. Однажды, ㅤㅤㅤㅤразбирая коробку, где было собрано всё за время школьного существования: учебники, письма, книги, у нее сперло дыхание. Все так сентиментально, но это… Из тетради вывалились ветхие лепестки, о которых она успела забыть, а тут они рассыпались у самых ног. Сам гербарий, сама попытка остановить время — трогательна. Он сорвал для неё эту черемуху в тот обычно-необычный учебный день, чтобы она улыбнулась, даже не предполагая, что эта иссохшая ветка будет храниться зажатая меж страниц так долго. Почему-то рука так и не поднялась выбросить эти рассыпавшиеся лепестки, и Дарья убрала их обратно, не зная для чего. Наверное, ей просто не хотелось терять эту маленькую, но связь. В двадцать два она позволила себе перестать быть одной. Она позволила себя любить, и ответить на эти чувства; позволила себе узнать какого это — когда отдают тебе, а не когда отдаешь ты. Время от времени их водили на открытия выставок, это была одна из любимых частей учебы для Дарьи, ей так нравилась эта атмосфера вокруг: речь авторов, общение с ними, гул голосов вокруг и как все внимают искусству, ходить в красивом костюме с фужером шампанского, и весь внешний мир словно переставал существовать. Она чувствовала себя органично среди творцов, даже не являясь им; ей хотелось быть ценителем и хранителем творчества. Ей была интересна сама попытка понять их, хотя бы малость заглянуть в их сознание и то, как они видят и воспринимают этот мир. Ей казалось это какой-то высшей степенью созерцания, очень уникальной и бесконечно сложной. Так, в один из таких вечеров, посвященный авангарду и огромным абстрактным полотнам, Дарья и отлетела в очередной раз. Она вглядывалась в потрясающую работу с цветом, текстурой и формой, когда услышала краем уха, как куратор говорит о нехватке волонтеров их центра. Она зацепилась за эту мысль мгновенно, и внутри появилось сильное желание отозваться, стать частью этого, приблизиться хотя бы на немножко. У неё за плечами никакого опыта, лишь сухие знания, а ей так хотелось делать! — Прошу прощения, я тут услышала, что вам требуются волонтеры? — Дарья не успела осознать, в какой момент стала такой смелой, что вот так подходит к незнакомцам. Она поймала на себе взгляд зрелого мужчины, и следом — взгляд молодых, горящих глаз. Он был правой рукой куратора музея, был старше её на два года, любил носить вельвет и есть апельсины. Этот набор странных фактов она запомнила о нем больше, чем все остальное. — Все верно, а вы?.. — Беркович заинтересованно посмотрел на неё сквозь линзы очков, подбирая слова. — Меня зовут Дарья, я учусь сейчас на искусствоведа, и мне очень хотелось бы прикоснуться к творчеству ближе, — она замялась, чувствуя себя самозванкой перед взрослым, мудрым человеком. — Ну, мы-то всегда за, — мужчина улыбнулся, переглядываясь с рядом стоящим юношей. — Только сразу хочу вас предупредить, что помимо этой своеобразной романтики, будьте готовы часто оставаться и на ночь, а порой нам приходится перекрашивать все стены за сутки, или переделывать полностью весь порядок полотен. В общем, форс-мажоры в нашем деле случаются постоянно. — Это вы меня так отговариваете? — она понимающе улыбнулась, впервые переводя взгляд на молодого человека, который тихо засмеялся от её слов. — Ни в коем случае, Дарья, — он обратился к ней, и у неё кольнуло в душе. Что-то в его манере говорить, так болезненно напоминало ей о Мироне, и о его обращении к ней. В тот вечер знакомства она остро ощутила эту нехватку, эту убийственную ностальгию: словно что-то неуловимое приблизилось к ней и тут же ускользнуло, лишь отголосок памяти. Никто ведь так и не смог заменить ей этих черных глаз, такой же четко проговариваемой «р» при произношении её имени, такой же понимающей полуулыбки, которую он всегда старался спрятать; и никто не мог вызвать в ней такое же ощущение понимания, желания открыться, такого же заполнения пустоты, которая была заполнена даже при одном взгляде на него, словно все детали встали на место. Дарья разозлилась на себя за такую слабость, за то, что снова вспомнила и лишь доказала себе этим, что ничего не было забыто. Она разозлилась и злость эта толкнула её заговорить с этим юношей, провести с ним весь остаток выставки. Они подолгу стояли вокруг полотен, всматривались, вчитывались, обсуждали их друг с другом, и это чувство потери снова заглушилось. бежар говорил о смерти как о сильнейшем оргазме, когда человек теряет свой пол, становясь идеальным существом — андрогином Они стояли напротив аннотации, невинно касаясь друг друга плечами, и от этого внутри разливалось волнение. Ей действительно не доставало нежности… — Интересная мысль, — Дарья задумчиво хмыкнула. — А ведь и правда.Так и ощущается смерть. Пускай и на мгновение, но, возможно, ты соединяешься с собой и своим началом, есть только душа. — Вы так говорите, будто пробовали, — тихо и с улыбкой сказал он. Она обернулась к нему, встречаясь со взглядом светлых глаз, наконец-то светлых, не темных… Влад смотрел на неё открыто, прозрачно, ничего не скрывая, и она сразу все понимала. — Может и пробовала, — ответила она ему с вызовом в голосе, и он засмеялся, очарованный ей. Как мало было нужно, чтобы вот так спонтанно и незапланированно кому-то понравится, ей ничего не нужно было из себя представлять, никем притворяться. Она была интересна просто потому что была, вот такая. Как это было странно и дико, ведь когда-то она убивала себя мыслями что должна быть кем-то особенным, чтобы её полюбили в ответ. И что он не выбрал её тогда именно по этой причине. Меж ними промелькнула искра взаимного интереса и симпатии; впервые за три года кто-то вызвал в Дарье просто человеческий интерес и был ей симпатичен. Она ухватилась за эту мысль как за панацею от одиночества. Их отношения закрутились так стремительно и импульсивно, что она даже не успела понять, в какой момент это произошло. Она стала помогать им с организацией на других площадках и видеть его слишком часто. Он так много говорил с ней и для неё: объяснял ей логику размещения, показывал, как свет должен падать на текстуру, как работают модульные конструкции. Дарья слушала и чувствовала, как внутри просыпается что-то, чего она давно не чувствовала — искру к жизни, эмоциональное возбуждение к делу. Она любила этот период своей жизни, наслаждалась им сполна, и внутри больше не жило это сжирающее чувство печали. Она любила запах краски и растворителя, любила концепции, продумывать маршруты по залу, размышлять над световым освещением. Любила зарождение еще одной формы искусства, любила помогать и воплощать. А еще ей нравилось как она могла разделить этот восторг и эмоции с Владом, который обязательно бы её понял. Он поцеловал её впервые весенним ранним утром у фонтана на Московском проспекте. Рассвет очаровательно заливал пряничные дома, а ледяные и колкие брызги долетали до сонного лица, пятнами растекались по штанам, волосы спутаны, а они стояли рядом под раскрытым зонтиком, закрываясь от этих капель и всего мира. В Петербурге жизнь удивительно замедляется, забывалось все то, что было до, и Дарья ощущала себя до странного живой. Счастливой даже после двухчасового сна, продрогшей и с урчащим животом. Он приглашает её на танец под шум воды, пока ветер все сильнее отбрасывает в их сторону брызги, кружит её и ведет, и она позволяет себе наконец-то отпустить контроль над всем вокруг и особенно над собой. А ведь нежность вызывает привыкание, она напрочь забыла. Он был её первым мужчиной; летними знойными днями они занимались любовью на незаправленном матрасе, словно из какого французского кинофильма. Дарья не представляла на его месте в эти моменты другого, но порой допускала мысль «а как бы мог касаться меня…»не называя никогда имени даже в голове. Она знала, как трепетно он любил её, и просто позволяла ему это делать. Дарья искренне пыталась убедить себя, что этого достаточно, им ведь хорошо и легко друг с другом, что еще нужно? Они шли по неровной и грязной тропе, резво перескакивая через лужи, пачкая обувь, и помогая друг другу протянутой ладонью. С двух сторон — болото и несколько мертвых душ. Она слышит отдаленно кукушку и её моментально отбрасывает в детство на даче. Помнится, всегда с замиранием дыхания Дарья слушала песнь кукушки и то, как она рассказывает об оставшихся годах жизни. Так вот бывает остановишься посреди огорода, присядешь на траву и смотришь в небо, прислушиваешься, улыбаешься. Вот и сейчас она улыбается, только не останавливается и уже не прислушивается к ней, то ли из-за несерьезности, то ли из-за страха. — Сейчас бы камеру в руки и снимать тебя здесь на черно-белую пленку, — произносит она мысли вслух, осматривая местность. Пустынно, свободно и пугающе. Так тихо, что после города эта тишина жутко оглушает, ставит тебя в неловкость и застает врасплох. — Типаж у тебя подходящий для таких мест. — И как бы ты описала его? — У тебя черты лица немецкого офицера. Острые, немного холодные и одновременно манящие. Поэтому, надень на тебя прямо сейчас шинель и поставь около этого болота, то документальный кадр, не иначе! — А твой типаж напоминает мне учительницу, причем литературы. Такая же вечно собранная и строгая, а во взгляде у тебя одновременно надменность и нежность. Интересно, как это умещается в одном? Как ты это делаешь, Дарь? Вокруг безлюдно и спокойно, солнце иногда слепит глаза, и они улыбаются. Все их разговоры были пропитаны взаимопониманием, чем-то таким, что понимали лишь двое, и она так привыкла к его присутствию, к его игривому «ну Дарь». Наверное, она могла бы быть счастлива, не будь её сердце таким упрямым, не принимающим. Даже через полтора года Дарья все еще держала его на расстоянии вытянутой руки, не позволяя подойти ближе, не хотя этого. Ей не хотелось совместной жизни, чтобы все было как у всех, по этим странным канонам человеческих отношений. Она даже не называла все то, что между ними отношениями, комом поперек горла вставали слова «мы встречаемся, мы вместе». В свои двадцать четыре она вновь осталась одна, разбитая и бессильная. Это было её осознанным решением, она ведь действительно этого хотела, но почему-то было так невыносимо холодно. Просто в одно утро, когда она открыла глаза и посмотрела на него, на долю секунды перед глазами — она готова была поклясться — она увидела Мирона. Он смотрел на неё в упор так близко, и она так нежно ему улыбнулась, как никогда не улыбнется Владу. Была ли эта сонная дымка, или часть сна, или сознание просто решило так жестоко над ней поиздеваться, она так и не знала. Но знала, что больше так не сможет. Это утреннее виденье уничтожило её, сломало, вернуло обратно в этот круговорот обсессии, и она поняла, что никогда не сможет полюбить его так, как когда-то полюбила Мирона. Этот мужчина не давал ей никаких шансов, не сделал и половины того, что делал другой, а она все так же нездорово помешана. Это не закрытый гештальт, это неумение отпустить прошлое, это первая любовь, которая всегда самая запоминающаяся. Иногда Дарья думала — ну почему ты стал ею? Однажды она работала над выставкой посвященной Пражским заключенным, а особенно — нацарапанным надписям на стенах, где были отсчеты дней, слова раскаяния, даты, имена близких людей. Посреди инсталляций зрителей ждал перфоманс, в котором каждый желающий мог бы нацарапать подручными средствами имена людей, которые оказали на них сильное эмоциональное воздействие, оставил след в душе. Она выцарапала отверткой его имя на стене, прямо под своим. Одно-единственное имя, хотя могла бы еще десять. Но почему-то ей захотелось оставить только его, вот такая маленькая тайна. Как можно было столько лет помнить о человеке, который почти ни разу так и не дотронулся до тебя? Между ними были лишь мимолетные касания пальцев и этот рваный недо-поцелуй. И вот прошло шесть бесконечных, световых лет, у неё в кармане успешный диплом, и в кругах музеев она почти что своя, а внутри у Дарьи дует ветер. Друг сказал ей однажды: «я пытаюсь увидеть твой взгляд без боли в нём», она тоже, тоже пыталась! А сцена разворачивает обзор изнутри — в панораму вне, и радость легче найти там. Промозглым осенним днем она бесцельно бродит вдоль каналов Питера, на плечах темное пальто на два размера больше и тонкое платье из шелка, а в неизменных проводных наушниках печально поет Земфира; ведь музыка Земфиры это про отчуждение, иногда ощущение жизни как безвременья, а не только про любовь, и ей становится легче. Вчера она состригла свои длинные русые волосы, и сейчас элегантно мерзла с короткой стрижкой у воды. Так банально и так по-женски, но так целительно! Этим пасмурным днем она вновь навязчиво скучала, представляла, и пыталась принять то, что ей никогда не найти его в этом большом печальном городе. А может, стоило бы как в той песне? сегодня лучший день чтобы забыть тебя разлюбить тебя я буду как тень *** В октябре Петербург был для неё особенно очаровательным, меланхоличным; небо давило, было тяжелым и низким, листья прилипали к туфлям, а руки в середине месяца уже начинали мёрзнуть. Дарья бежала по мокрым улицам на премьеру «Анюты», которую очень ждала. Больше всего она ожидала не саму балетную постановку, а сам поход в любимый Мариинский, в который ей всегда было приятно возвращаться. Она любила это величие, бирюзовые и золотистые оттенки, эту предвкушающую тишину перед самым началом, и как на разогреве хаотично играют музыканты. Где-то на подкорке сознания она всегда помнила, что Мирон когда-то был частью этого театра, порой она воображала как он сидел в этой оркестровой яме, с кем и как мог переговариваться. И каждый раз, когда она приходила сюда последние шесть лет, где-то внутри неё жила надежда — а вдруг? Вдруг она увидит его сидящим за клавишами, услышит его музыку, посмотрит тайно из тени. Но этого не случалось, либо она просто приходила не в то время. Как бы то ни было, но время лечило, и за полтора месяца ей удалось вновь забыть и жить дальше, почти не думая о прошлом. Ведь, в конце концов, сколько можно было страдать? Бесконечная трагикомедия! Так что она просто продолжит корчить рожицы в зеркале, иронизировать с коллегами и с самой собой, относиться ко всему чуточку легче и с долей цинизма. И ходить в театры, разумеется. Первый акт был наполнен гротескной музыкой, грациозной пластикой тел, щемящей нежностью, и он пролетел непозволительно быстро! На антракте она спустилась в партер, это был еще один её любимый ритуал каждый поход в театры. Дарья любила стоять возле оркестра, смотреть вблизи на сцену, рассматривать величественной красоты потолок, задрав голову. Вот и сейчас она сделала все то же самое, находясь в самой сути театра; она облокотилась о бархатный барьер, за которым начиналась оркестровая яма, и просто наблюдала. Дарья смотрела как музыканты убегают на перерыв, как фотографируются девушки в красивых платьях, как люди болтают друг с другом; она благоговейно скользила взглядом, а потом вдруг умерла. Среди всей этой вечерней какофонии лиц и звуков мелькнуло вдруг его лицо. Дарья молилась, чтобы ей просто показалось, но вот она присматривается и понимает — нет, не показалось. Она увидела его и сердце упало в ноги, и затоптали это сердце ступни её, как его затоптали однажды. Дарья увидела его и подумала, что сходит с ума, что у неё начались галлюцинации и он снова жалко мерещится ей в лицах прохожих. Но вот она смотрит на его плечи широкие, на всю ту же горбинку на носу, на зрелое, изменившееся лицо, на угольные отросшие волосы, которые он зачесал назад; и внутри становится отчего-то страшно, а не трепетно. Она смотрит на него и вот ей снова восемнадцать лет и живот сводит спазмами, и она снова не знает как себя рядом с ним вести. Она никогда не знала, и ей так и не удалось узнать. Дарья фантазировала не раз о том, что бы она сделала в такой момент? Подошла бы с улыбкой и поприветствовала как старого наставника, или сделала бы вид, что не заметила, или просто холодно сказала «здравствуйте». Но сейчас все это позабылось, она стоит и тело парализовало, отчего-то сложно сделать выдох и снова вернуться к себе. Ей хочется подойти и окликнуть, и хочется, чтобы он заметил первым; а затем он укалывает её кожу своим взглядом, таким безразличным и пустым, каким смотрят на мимо проходящих людей, пока не наткнутся на знакомое лицо в толпе. Его лицо не выразило никакой эмоции, но глаза… Дарья видела, как глаза его кричали от ужаса и удивления такой нежданной встречи, она была почти уверена в том, что увидела в них неподдельное чувство вины и сожаления. Только сейчас она заметила, что он был здесь не один. Мирон придерживал аккуратно за талию женщину: такую статную, красивую, равную ему, и Дарье вмиг захотелось исчезнуть с лица земли. Конечно же, он был не один. Конечно же, он просто не мог быть один. Он ведь не она, и не будет тратить годы жизни впустую никого к себе не подпуская, он ведь такой взрослый, мать его. Кто они были друг другу? Собеседники, любовники, любовники-собеседники? Или того хуже — неужели жена? Ей почти невыносимо думать об этом — с чего бы вдруг — словно у неё был какой-то шанс в его сторону. Она видела перед собой зрелого, мудрого, уверенного в себе мужчину, который теперь совершенно не вязался с северной глубинкой, и невозможно было подумать, что он мог быть там каким-то учителем музыки. Она уже хотела было скрыться в толпе, ускользнуть незаметно, но было поздно, ведь он шагнул в её сторону, утягивая за собой и свою спутницу. Наверное, ему действительно было всегда на неё все равно. — Дарья, — произнес он приглушенно и голос его дрогнул с непривычки, ведь он так давно не обращался к ней по имени. — Здравствуйте. А я думал сначала, что мне показалось. Она смотрит на него в ответ, и ей совершенно не хочется вымученно и лицемерно ему улыбаться, снова делать вид, что она вовсе не держит обиды, будто ничего не происходило. — Здравствуйте, — все же натягивает на себя усталую, неискреннюю улыбку, до жути глупую. — Я тоже думала, что мне показалось. Это было так несуразно и нелепо — кидаться такими сухими фразами после болезненной разлуки двух душ, словно им больше нечего было друг другу сказать, хотя говорить можно было бесконечно много. Мирон смотрел на неё неотрывно, проникал ей в сердце как пули, словно пытался понять и изучить досконально все изменения в ней за пару минут, и пауза между ними затянулась почти до скандального надолго. — Это Дарья, я преподавал её классу музыку в школе, — он развеял эту неловкую тишину, представляя её стоящей рядом женщине. Его женщине. — А это Мария. Женщина приветственно кивнула ей и протянула свою изящную руку, которую Дарья машинально пожала в ответ. Невозможно было выразить словами всю ту горечь при одном взгляде на неё: на ту, которая могла свободно касаться его плеч, стоять и идти с ним бок о бок, делать все то, что не смогла когда-то она. Она смотрела на Марию, пытаясь понять и увидеть то, что он не увидел в ней, и все Дарьины надежды развеиваются, разлетаются к черту на куски. Она-то думала, что прошли годы и ей стало никак, что увидь она его однажды, то не почувствует ничего; она ведь такая самодостаточная, умная, гордая, а перед ним будто снова маленькая девочка. — Кто бы мог подумать, да? — Мария тепло усмехается, глядя на него светящимся взглядом. — Что такой пианист работал столько лет в поселке, до сих пор не укладывается в голове. Дарья криво улыбается ей в ответ, не сводя своего тяжелого взгляда с него, а он не отводил своего. Да, кто бы мог подумать. Кто-то не может представить, а я видела и помню его в этом, и мы разделяли вместе одну тоску на двоих, а где же была ты? Она так повзрослела и изменилась, и, кажется, ту прежнюю Дарью, которая когда-то так отчаянно целовала его на выпускном, он узнал лишь по этим меланхоличным зеленым глазам и тусклой родинке на правой щеке. Мирон вглядывался в её заострившиеся черты лица, на короткую стрижку, которая ей неожиданно шла и делала старше, на открытую лебединую шею, и его рука упала безвольно вниз с талии женщины. В сердце было так много вины и желания повернуть вспять все эти лета, что он не мог выдавить и слова, мог только смотреть, смотреть, смотреть. — Приятно, что бывшие ученики ходят в театры, — Мария одобрительно улыбнулась, рассматривая Дарью. — Да, мне как искусствоведу крайне интересно все, что связано с искусством, — ей вдруг так упрямо и по-детски захотелось выставить себя на показ, чтобы он узнал и увидел, какой она без него стала. — Не просто как зрителю, а профессиональным взглядом. — Вот как, это чудесно, — женщина чуть ближе прижалась к Мирону, и это движение было таким естественным и домашним, что у Дарьи на мгновение потемнело в глазах. Он был сдержан, не отвечал взаимной тактильностью, он, кажется, вообще перестал замечать происходящее вокруг. Эта встреча окатила его ледяной водой, сожалением, а внутри было такое сильное чувство потери, что физически сдавливало легкие. — Вы все-таки пошли по этой тропе, — смог произнести он, ностальгически и грустно улыбаясь ей. — Вам это очень к лицу. У неё внутри стекло бьется, и она не знает, как теперь жить спокойно дальше. В зале прозвенел первый звонок, и ей так не хотелось завершения этой болезненно-сладкой и невыносимой встречи. Вот-вот прозвенит третий, и они разойдутся каждый по своим жизням; они уйдут в свое совместное будущее, а она снова будет собирать себя по частям. Разве было это справедливо? — А вы не вернулись к музыке? — поинтересовалась она, сжимая в руках клатч до заломов кожи. — Вернулся, — Мирон тяжело вздохнул, не зная как уместить за минуту все то, что произошло в его жизни. — Порой играю здесь, но чаще гастролируем по стране с концертами неоклассики, это Мария меня затащила в это все дело. Ну разумеется, она была музыканткой. Так идеально подходящей ему, куда Дарье было с ней тягаться? Все то, что она осознала, отрефлексировала за эти годы, в том числе и в отношениях — кануло далеко и глубоко. Все обнулилось, и она вернулась к началу. В ушах неприятно вибрировал второй громкий предупреждающий звонок, и музыканты возвращались к своим местам. Она хваталась за эти последние минуты, словно они могли что-то изменить и вернуть все былое. — Это замечательно, я рада за вас, — а радости не было и в помине. — Жаль, что нам не удалось услышать вас тогда. На этих словах она увидела в его касании глаз то, что так давно хотела — что он помнил, ничего не забыл, как и она. Да толку-то? — Приходите на наши концерты, Дарья, — Мария обратилась к ней с искренней добротой, касаясь её обнаженного плеча. — Вы обязательно должны послушать, как ценитель. — Спасибо, я обязательно приду, — она нагло соврала им в лица. Люди сбегаются к своим местам, шуршат внизу ноты, и нужно уже уходить, но ноги не слушаются, они приросли к двухвековому полу. Они смотрели на лица друг друга, которые попытались однажды закопать, забыть, похоронить в недрах памяти, и ощущали, как внутри что-то умирает и одновременно воскресает; что-то еще незнакомое, непонятое. Но времени понять не осталось, и женская ладонь оплетает мужскую, утягивая за собой. — Я очень рад был встретить вас, Дарья, — говорит он, стараясь уместить в голос всю признательность, все невысказанные чувства. — И, надеюсь, не последний. Она прощально кивнула ему в ответ, не успев придумать ответ, да и нужен ли он был? Она глубоко дышала, пытаясь унять дрожь, чувствуя, как прошлое накрывает её с головой, и ей захотелось просто сбежать домой. Они ушли смотреть второй акт, а Дарья выбежала прочь в октябрьский вечер, вокруг зажглись одинокие фонари, и ей кажется, что сейчас она упадет и собьет все колени в кровь. Эта встреча раздавила её, вжала ступней в мокрый асфальт, сбила все её ориентиры. Не хотелось назад, не хотелось вперед, хотелось ничего и всего. Она не знала, увидит ли его еще раз, и нужно ли это было ей, ему, им. Наверное, она была ему даже благодарна за всё пережитое, за этот бесценный опыт. Сложись все иначе, возможно, она не нашла бы себя и свое дело, жизнь не завела бы её на ту выставку и работу впоследствии, ведь она готова была отдать ему себя без остатка в свои восемнадцать. Наверное, он это понимал уже тогда, или просто не хотел именно её.  Но сегодня она видела в его лице смятение, неверие, что-то очень чужое и знакомое одновременно, и то, как ему тоже не хотелось уходить. Но вот все повторилось, так быстро — яркая судорога прощанья, мгновенный оргазм разрыва.