Глава 2. Собственность Гермионы Джин Грейнджер

1988 год. 27 сентября. Ноги сами несли ее по винтовой лестнице, спотыкаясь на каждой ступеньке. Взгляд был прикован не к ступеням, а к предмету в руке — потертой розовой тетради с небрежно написанной надписью: «Собственность Гермионы Джин Грейнджер». Эта тетрадь, ставшая ее молчаливым компаньоном, теперь вела ее в лазарет. Она привыкла к ее весу в своей руке, к шершавой поверхности обложки, хотя еще совсем недавно этой тетради не существовало. Гермиона всегда считала, что ее личные вещи в безопасности. Она безоговорочно доверяла своим друзьям, своей «семье». Но сегодня ее вера в людей несколько пошатнулась. Обычный вечер, на удивление спокойный, даже не такой кошмарный, как все предыдущие. Она зашла в душ всего на минуту, чтобы взять полотенце и высушить волосы. К сожалению, теперь такие простые действия требовали от нее невероятных усилий в последнее время. Помыться, почистить зубы — это был минимум, который Гермиона заставляла себя выполнять. Не прошло и двух минут, как она выскочила из ванной, увидев на пороге комнаты старост Джинни Уизли. И не просто Джинни, а Джинни, держащую в руках эту чертову розовую тетрадь. Ее пальцы уже почти отогнули уголок, когда Грейнджер вырвала тетрадь из рук подруги. В тот момент напуганная и взбешенная Гермиона накричала на Уизли, бормоча что-то невнятное о личном пространстве и неприкосновенности частной жизни. Джинни, конечно же, не оценила такой реакции. Она ведь думала, что это просто блокнот с записями старосты — так ей сказала сама Грейнджер, когда подруга впервые увидела эту тетрадь. После этого, в тот же вечер, разразилась их первая за долгое время ссора. Джинни, глядя на Гермиону полными непонимания глазами, произнесла слова, которые до сих пор отдавались эхом в голове: — Я не узнаю тебя. Ты меня пугаешь. Гермиона не нашла, что ответить. Она просто прогнала Джинни из своей комнаты, сославшись на вспыльчивость и неудачный день. Но эта отговорка больше не работала. Быстрый, отчаянный стук в дверь лазарета. Еще и еще. — Мадам Помфри? Могу я?.. Сонные глаза целительницы уставились на Гермиону. На мгновение во взгляде Мадам Помфри мелькнуло раздражение — то ли из-за позднего времени, то ли из-за неожиданного визита. Но, увидев разбитую коленку Гермионы и ее взъерошенный, почти безумный вид, целительница промолчала. — Что-то случилось, мисс Грейнджер? Вы выглядите… — Плохо. Я знаю, — перебила ее девушка и села на ближайшую свободную койку. — Я очень спешила. Поппи Помфри подошла ближе, вглядываясь в Гермиону сквозь толстые стекла своих очков. Гриффиндорке не хотелось встречаться с этим взглядом. Ей казалось, что в этих очках отражается не она, а какая-то незнакомка, чужая ведьма, принявшая ее облик с помощью Оборотного зелья. Гермиона нервно сглотнула, прежде чем протянуть целительнице дрожащими руками розовую тетрадь. — Я много думала о том, что вы сказали. О моих друзьях, о родителях, которые меня… не помнят, — ее голос дрожал, губы подрагивали. — Вы говорили, что если я всем расскажу, мне станет легче. Что я не буду чувствовать себя такой одинокой… Она говорила слишком быстро, слова путались, натыкаясь друг на друга. — Я правда хотела рассказать. Была почти готова. Но сегодня я поняла, что не смогу… — ладони стали влажными от пота. — Вы ошибались. Мне не станет легче. Все станет только хуже. Я не хочу быть для них обузой. Не хочу, чтобы они смотрели на меня, как на… сломанную куклу. Я не хочу, чтобы они знали. Они будут жалеть меня, пытаться помочь… и все только испортится. Я не хочу этого. Они не смогут вынести этого. Зная, что мне нельзя помочь… — Успокойтесь, мисс Грейнджер, я не смогу помочь вам, если вы будете… Этот слащавый, приторный тон целительницы действовал Гермионе на нервы. Словно она разговаривала с умалишенной, сбежавшей из психушки. Как будто эти приторные слова могли успокоить бешено бьющееся сердце, остановить несуществующую истерику. — Я хочу, чтобы вы пообещали никому не говорить, — голос, несмотря на внутреннюю дрожь, прозвучал твердо. Она наконец-то посмотрела Помфри в глаза. Взгляд скользнул по розовой тетради, пальцы нервно царапали кожу на руке. — Мисс Грейнджер, я не могу… Вы же понимаете. Я дала вам время, и каким бы ни было ваше решение… — Нет! Это мое решение! — Гермиона сорвалась на крик. Инстинктивно она наложила заглушающие чары на лазарет. — У маглов есть врачебная тайна! Разве у магов ее нет?! Вы должны сообщить родителям… но у меня их нет! У меня никого нет! Кому станет легче, если вы расскажете? Думаете, мне станет лучше, если узнают Гарри или Рон? Директор? Дыхание сбилось, ноздри раздувались. Резкая боль кольнула под грудью. Очередной симптом? Или просто стресс? — Успокойтесь! — резко сказала Помфри. Гермиона опустилась обратно на кушетку, с которой только что вскочила. Целительница молчала. Гермиона ерзала на месте, пытаясь угадать, что скажет Помфри. Насколько все будет плохо? Минуты тянулись бесконечно. Наконец Помфри, опершись о стол, посмотрела на Гермиону. В ее взгляде читалась материнская забота. Девушка давно не видела такого теплого взгляда, но слишком часто видела жалость. И это пугало ее больше всего… — Я могу пойти вам навстречу, — медленно произнесла Помфри. — Вы правы, это ваше решение. Но мне больно видеть вас в таком состоянии. И я не могу не сообщить директору Макгонагалл. Грейнджер хочет ответить. Уже даже поворачивает голову и открывает рот, но слова остаются недосказанными. Тихий стук в дверь пробивает на дрожь и она шарахается. Кого принесло в столь поздний час? Кого? И что он слышал? — Мадам Помфри. Извиняюсь за столь поздний час, но у меня проблемка в виде сломанной руки и я… Тук-тук. Темные кудрявые волосы, зеленые как изумруд глаза. Знакомое лицо и нахмуренные брови. Взгляд скользящий по ее силуэту, мгновенное смятение. Он выглядит так, словно ему совсем не больно. Он сказал сломанная рука? На деле это больнее, чем кажется. — Грейнджер. — Нотт, — она коротко кивает в ответ. Паника охватывает сильнее, когда девушка замечает его наблюдательность. Он смотрит на тетрадь в руке Помфри. Похоже у Гермионы начинает паранойя, потому как она думает, что он все знает. Что он слышал. Она быстро выдергивает своего розового «компаньона» из рук целительницы и натягивает уголки губ так, что видно ямочки на щеках. — Что-ж я, пожалуй, пойду. Не буду мешать вам. — отвечает она и направляется к выходу. Ждет пока Теодор отодвинется, но он стоит как вкопанный. Поднимает свои глаза и смотрит. Протяжно. Долго. — Грейнджер, разве ты уже закончила?.. — он ухмыляется, такое ощущение что насмехается. Тук-тук, Гермиона. — Я… — она не знает что ответить. Молчание всего секундное, но этого хватает что бы сердце ушло в пятки. Но стоит ей заметить его взгляд на своей побитой коленке, как она осекается и в привычном тоне отвечает. — Не страшно. Думаю тебе важнее. Теперь уже она оценивает глазами его руку, прижатую к животу. Становится интересно как он получил такую травму? Но спрашивать она не будет. Это вовсе не ее дело. Больше он ничего не отвечает. Дает ей пройти, аккуратно отодвигаясь в сторону. Никаких вопросов, только молчаливое согласие. И это не странно, ведь они не друзья. Он всего то такой же староста как и она. — Доброй ночи, мадам, — бросает гриффиндорка и с хлопком закрывает дверь, на ходу понимая, что так и не дала целительнице прочесть тетрадь.

***

1998 год. 28 сентября. Морозная осень — её любимое время года. Опавшие листья, прохладный ветер, угрюмое небо… Раньше в этом виделась своеобразная красота, завораживала красочность ковра из разноцветных листьев, силуэты улетающих птиц, особая атмосфера Хогвартса. Сейчас же всё это давило. Голые ветви, холод, от которого мурашки бежали по шее, — всё это вызывало лишь внутренний дискомфорт. Липкий, холодный, чужой. Слякоть под ногами пачкала новые ботинки, купленные с Джинни и Луной. Девочки настаивали на смене имиджа, на красивых вещах, чтобы Гермиона больше выделялась. От Уизли, помешанной на моде, это было ожидаемо. Но Луна… её вкусы, мягко говоря, оставляли желать лучшего. — Герми! — знакомый голос. — На улице жуткий холод! Одела бы хоть шарф! Джинни. Во всей красе. Чёрное пальто с красными пуговицами, красный шарф, галстук почти не виден. Одета по погоде, в отличие от Гермионы, но у той были свои причины. Она не собиралась долго гулять, хотела лишь немного развеяться, побыть одной. В школе её постоянно кто-то дергал, и, похоже, на улице тоже покоя не найти. — Мы с Луной хотим погадать на картах. Пойдём с нами! — умиляющий взгляд Джинни заставил Гермиону остановиться на пути к озеру. — Я понимаю, ты занята, лучшая ученица и всё такое, но подругам тоже нужно уделять время, верно? Уизли улыбнулась и, не дожидаясь ответа, схватила Гермиону за руку. Ладно, в этот раз она позволит. — Верно, — сухо ответила Гермиона, следуя за Джинни. От холода изо рта вырывались клубы пара. — Но ненадолго. — Да-да, хорошо, — закатила глаза Уизли. — Есть предпочтения? — Что? — В гадании! На кого хочешь погадать? — Джинни игриво повела бровями, останавливаясь у входа в башню. Гермиона сняла мантию, бережно убрала перчатки в карманы. Тупо посмотрела на подругу, закусив язык. — На кого? — вопрос повис в воздухе. — Ох… Снова о Роне? Раздражение. Их недавний разговор ни к чему не привёл. Рон жаловался на недостаток внимания, «искры», а Гермиона в ответ заявила, что он сам ведёт себя как девчонка. Они что, ролями поменялись? Почему её всё это так раздражает в последнее время? — Ни на кого. Нет предпочтений. Буду просто… — Гермиона открыла дверь и увидела Полумну, сидящую на ковре в гостиной Когтеврана. Она тасовала карты. — За компанию. Джинни, кажется, немного расстроилась, но промолчала. Уселась рядом с Луной, потянув за собой Гермиону. Теперь все трое сидели в кругу, перед ними — карты Таро. Гермиона не любила гадания. Всё, что связано с будущим, пророчествами, вызывало желание сбежать. Но ладно. В этот раз ладно. Она останется. Неважно, что не верит в эту чепуху. — На что будем гадать? — мечтательно спросила Полумна, перестав тасовать карты. — На чувства? Будущее? Или на прошлые жизни? — Прошлые жизни? — переспросила Гермиона. — Я думала, гадают только на будущее… Разве не в этом смысл? — Нет, глупенькая, — фыркнула Полумна. — На прошлое тоже можно. Есть вещи, которые от тебя скрыты… Даже там, где ты уже был. Даже то, что ты помнил. Уизли подпрыгнула на месте и с громким «Давай!» тряхнула Луну за плечи. Блондинка начала гадать рыжеволосой ведьме, а Гермиона мысленно застонала. Первая карта легла на пол. Затем вторая. И третья. — Я вижу, что твоя прошлая жизнь была насыщенной, но ты не могла показать себя. Ты хотела признания, но тебя отвергали. — с каждым словом уши Гермионы вяли всё больше. — Это знак того, что в этой жизни тебе дан шанс исправить это. Показать себя. Джинни довольно кивнула. Веснушки и улыбка делали её такой яркой, амбициозной. Некоторые считали её стервой, но это те, кто её не знал. Гермиона знала её хорошо, иногда даже слишком. И потому не могла представить Джинни отчужденной, лишенной своего огня. Мысленно закатив глаза, она посмотрела на Луну. — Теперь я? — спросила прямо. Раздражения на лице не было. Она научилась его прятать. Улыбка Луны вернула к реальности. — Да… — протянула Луна. — Теперь ты. Луна начала тасовать карты. Некоторые выпадали из её рук, чего не было с Джинни. Тревожный звоночек? Гермиона не знала. Не разбиралась и не хотела. Когда первая карта легла на пол, Гермиона охнула. Дурак. Как всегда, прекрасные карты. Она фыркнула от собственного сарказма и уловила смешок Джинни. Выпали ещё две карты. Луна молчала. Гермиона уже решила, что та не знает, что сказать, и хотела было встать, сославшись на дождь, который вот-вот начнётся. До озера всё же хотелось дойти… — Я вижу, что в прошлой жизни ты была умна и находчива. Вижу, что ты скрывала свой потенциал от чужих глаз и в конце концов была несчастна, потому что в тебе видели замкнутую девушку, неспособную на любовь. Ты прожила одна и умерла в несчастье. Гермиона сглотнула. Стало не по себе… Луна специально? Нет, это же Луна. Подруга. — Ну их к нарглу! Это бред, — вспыхнула Джинни, видимо, решив, что Гермиона расстроилась. — Но в этой жизни тебе дан шанс всё исправить. Тебе дан тот, кто достоин твоей любви, но теперь не он, а ты не видишь его потенциал… И кто же это, интересно? Черт, о Роне? Гермиона определенно хотела уйти. Это сущий бред! — Ну-ну, Луна. Герми у нас умнейшая ведьма столетия, она не пропустит одарённого красавца. — Гермиона бы посмеялась, если бы не оцепенела от странного чувства. — Мне, наверное, пора… — Гермиона Джин Грейнджер! Мы только начали. Давай, Луна хотя бы второй вопрос задаст. — Джинни скулила, как подбитая собака. Ладно. В последний раз ладно. Девушки быстро придумали вопросы. Гермиона даже поучаствовала, вкинув свои «Хорошо» и «Давайте». — Итак… Джинни Уизли, как тебе справиться с грядущими проблемами… — Луна загадочно улыбнулась и вытащила карты. Раз. Два. Три. Все три легли на пол. — Думаю, тебе нужно больше стараться, попробовать креативные варианты решения задач. Возможно, даже слишком безбашенные… — последнее слово прозвучало так, будто Луна попробовала его на вкус. — В общем, просто больше старайся видеть и слышать… Собирать. Грейнджер мысленно закатила глаза. Ну конечно, советы для Уизли. Когтевранка предложила ей… креативные решения? Как будто сама Джинни не была воплощением настоящей креативной бомбы. Было бы проще спросить иначе: бывали ли когда-нибудь её собственные решения миролюбивыми и спокойно продуманными? Конечно, нет! И даже сейчас Уизли затащила её гадать, прекрасно понимая и зная, что Грейнджер ненавидит подобные вещи, считая их полной ерундой. Они были знакомы давно, подруга, несомненно, знала её взгляды и привычки. Тогда какой вообще смысл был всё это затевать? Наверное, потому что девочки опять скучают по ней — несмотря на то, что видят друг друга ежедневно. В то время, пока Гермиона пребывала в собственных мыслях, пытаясь избавиться от назойливых сомнений, Лавгуд уже закончила раскладывать её карты. По крайней мере, одну. — «Путеводная звезда». Карта гласит, что твоё спасение в будущем лежит не в размышлениях, а в интуитивных действиях, идущих от сердца. Говоря образно: тебе нужно идти путём сердца, а не ума, — Луна быстро вытащила следующую карту и перевернула её рисунком вверх. — Твои трудности совсем не зависят от твоей воли. Они, как болотная сеть, незаметно затягивают свою жертву всё глубже и глубже. Вопрос лишь один: хватит ли сил освободиться? Гермиона слушала вполуха, почти равнодушно следя за выражением лиц девушек. Было даже забавно видеть, как подруги увлечённо пытаются предугадать её будущее. Её проблемы. Девушка одновременно испытывала странные чувства досады — ведь никто из них не знал истинного положения дел. Гермиона твёрдо решила хранить свою тайну, отказываясь делиться секретом. Что бы ни говорили карты, какими бы мудрыми ни казались их советы, никакой помощи она не примет, оставаясь верной собственному выбору. Любопытство подруг выглядело детским, вдвойне занятным благодаря собственному знанию настоящего финала. Луна наклонилась над картами, вытаскивая третью, завершающую. — Эта карта подскажет итог твоих трудностей, покажет возможный конец пути, — последняя картонка опустилась на пол, и Лавгуд легко перевернула её, едва успев взглянуть на надпись. Смерть. Девушки не успели отреагировать, услышать её тихое восклицание или осмыслить происходящее. Из окна раздался резкий звук удара, а вслед за ним — громкий хруст стекла. Взоры мгновенно устремились в направлении окна. Кровавое пятно, алые брызги, медленно поползли вниз, оставляя за собой кровавый отпечаток перьев погибшей в неудачном полёте птицы. Джинни и Луна продолжали смотреть перед собой, застывшие от неожиданности. Они о чём-то шептались, но Гермиона не замечала этой суеты. Карие глаза были погружены в неподвижность карты, поглощающей своим чёрным именем. Движимая внезапным импульсом, она машинально положила руку поверх карточки, снова спрятав слово обратно. Делая её немой и безмолвной. Оставляя её неизвестной.

***

1988 год. 3 октября. Стол бы полностью завален бумаги. Причем совершенно разными — от эссе по Трансфигурации, до собранных в стопку отчетов старосты. Одним словом сплошной бардак, который никак не хотелось разобрать. Гермиона все откладывала это на потом, надеясь что найдет в себе силы разложить все по местам, но каждый день находилась новая отговорка что бы этого не делать. Она и раньше не была заядлой перфекционисткой, бросала вещи где придется, но всегда знала где и что лежит. Сейчас же… Требовалось больше времени на поиски. Уборка была бы отличным решением, но руки чесались, отказываясь работать. Все время тянуло в постель. В последние время это стало ее своеобразным хобби, просыпаться в мире грез. Она до сих пор не понимала этой тяги к кровати. Возможно причиной усталости было эмоциональное состояние, но не отрицается что таковым была и ее… недостаточность. Невозможно. Невозможно. Как же, это, блять, тупо. Девушка потерла виски, опрокинув голову назад и прикрыла глаза. Знакомая ноющая боль уже стала привычной. Слишком знакомой и это перспектива пугала не меньше, чем провал ЖАБА. Другой человек бы уже смирился со своей участью и потратил оставшиеся время на удовольствие от жизни, но только не она. Надежда на выздоровление еще пылала, не смотря на то что была далека от суровой реальности. Значимо было только то, что выход просто пока не найден. Это не значит что его нет, верно? Рука потянулась к стоящей на столе склянке. Мадам Помфри все же пыталась помочь, как могла. Зелье что она дала было тошнотворно сладкое и голубое как ясное небо, с которым Гермиона так боялась попрощаться. Глоток. Потом еще один. Оставила половину на потом, не хочется вновь бегать в больничное крыло, иначе другие точно прознают про ее тайную жизнь. Боль скоро должна отступить, оставив после себя только отвратный привкус на губах. Но к этому было легче привыкнуть, нежели глотать воздух от своего недуга, надеясь что прогулка на свежем воздухе поможет. Бланк старост. Вечерние патрулирование… Вчера она не ходила на него. Отпросилась, сославшись на плохое самочувствие, но сегодня, пообещала, не подведет. Ей попросту придется пойти. Терять это место отнюдь не хотелось, и ей безусловно было известно, что Маккгонакал бы не отобрала у нее значок, но все равно девушка не желала подводить нового директора школы. У директора проблем было навалом и без лишней кудрявой головы с Гриффиндора. Школа изменилась а вместе с ней и люди и атмосфера. Маккгонагал явно старалась создать для учеников привычную обстановку, быть похожей на Дамблдора, но ученики лишь склоняли головы, отводя глаза. Воспоминания были у каждого и стоило вспомнить как они пронзали грудную клетку. Ей это было знакомо… Но директор справиться. Она сильная. Помутневшие глаза сново вернулись к изучению бумаг. Если верить им, то сегодня на патруле вместе с ней будет Паркинсон. Не самый плохой вариант, обычно она просто молчит, либо же и вовсе не приходит, так что… Гермиона просто понадеяться, что она поступит как и всегда. Она быстро поднимается с дивана, хватает свою сумку, которая почти пуста и выскальзывает из башни. Сейчас в замке не так кипит жизнь и голоса слышатся реже, ведь наступил вечер. Мало кто хочет быть пойманным Филчем, потому многие засели в спальнях. Не отказалась бы и она от такого решения, да только было непонятно что лучше. Ночная прогулка по темным коридорах в тишине или надоедливой сон. Когда она проходит в конец коридора, где обычно ждет встречи со вторым старостой, то голоса и вовсе затихают. Потихоньку студенты исчезают, готовясь к завтрашнему дню, оставляя за собой тишину. Наверняка и ее друзья уже тоже в своей гостиной. Навряд ли они спят, скорее Рон играет в шахматы, а Джинни с Гарри обсуждает квиддич. Любимое ими занятие, от которого лично у Гермионы вянут уши. К ним стоит зайти, хотя бы завтра. Их времяпрепровождение стало значительно меньше и от того не по себе. Это же твои друзья, так будь для них подругой, а не второсортным прицепом. — Грейнджер? Она медленно поднимает карие глаза, встречаясь взглядом с парнем. Он все еще одет в школьную форму, уроки давно прошли, видно ему было досадно переодеваться. Возможно, он был занят чем то… — Нотт. — она кивает. — Разве сегодня не очередь Пэнси? Кусает губу, когда ловит себя на мысли, что ужасно выглядит. Растрепанные волосы и круги под глазами. Не от недосыпа нет, просто быстро устает. Глаза болят. — Я ее заменяю. — хмыкает Теодор и достает из кармана мантии пачку сигарет. — Малышка Пэнс сегодня слишком занята. Слова застревают в горле, когда хочется язвительно спросить о ее занятие. Но быстро вспоминается предвзятое отношение слизеринки и Гермиона решает, что нет. Компания Теодора будет терпимее, нежели сука Паркинсон. — В школе нельзя курить! — не зная зачем говорит она, слова будто сами вырываются сквозь приоткрытые губы. — А еще нельзя трахаться, прогуливать и выпивать, но это мало кого волнует, — парень бросает на нее короткий взгляд и закуривает, делая первую затяжку. — Не читай мне нотации. Когда он подмигивает ей, то глаза распахиваются. Это не флирт, а его привычное поведение, и все же он ее смущает. Девушка мотает головой, тяжело вздыхая и укоризненно смотрит на него. — Было лучше, когда ты молчал. — она выдыхает и идет вперед. Парень не отвечает ей. Просто догоняет и держась на расстоянии, продолжает путь. Патрулирование не продлиться долго, Гермиона это знает. Скоро она сможет вернуться к урокам, а после ляжет спать. Утром все повторится вновь, как круговорот мыши в колесе. Гриффиндорка спотыкается и чуть не валится на пол. Ее невнимательность становится отвратной. — Грейнджер, ты выглядишь так, будто вот-вот упадешь. Скажи честно, это мое невыносимое обаяние так безжалостно валит тебя с ног? — Теодор лениво поправил значок, излучая пафосное самодовольство. — Если что, могу отойти, чтобы ты не получила сотрясение. — О, Нотт, твоя «невыносимость» способна разве что вызвать приступ икоты. Причина моей бледности — попытки вместить в голову весь материал к ЖАБА, пока ты, очевидно, тратишь время на тренировку своего «обаяния» перед зеркалом. — Гермиона фыркнула, закатив глаза. Слизеринец громко цокнул и покачал головой. — Я спорил на то, что ты давно прочла все учебники. Дальше они шли в тишине, нарушаемой только их торопливыми шагами. Гермиону не напрягал Нотт, нет, просто его присутствие было лишнем. Она питала надежду, что Паркинсон, как это обычно бывает, просто не придет. Удивительно, что именно в этот раз, она соизволила отыскать себе замену. Теодор и так был старостой со Слизерина, она видела его чаще, чем других. Казалось только этому парню было не плевать на свои обязанности. Если не обращать внимание на его халатное общение, то он являлся самым нормальным среди своих. Гермиона не могла вспомнить ни одного яркого инцидента с ним, который бы подорвал его репутацию «Хорошего мальчика». На фоне его безупречного облика выделялся только его отец, который в данный момент отбывает срок в Азкабане. За мужчиной числились: умышленное убийство, причинение тяжкого вреда, использование запретных заклинаний, пытки и участие в деятельности разыскиваемых лиц — и это лишь некоторые из его преступлений. Гермиона находилась в зале суда, когда ему вынесли приговор, но семья Ноттов подала апелляцию на повторное рассмотрение дела. Вскоре должно было пройти новое слушание, но Грейнджер была уверена, что приговор останется прежним — «поцелуй дементора». Это не смущало её ни на каплю, учитывая обстоятельства. Нотт старший, по описаниям, был отвратительным и пугающим человеком, который погубил множество жизней во время войны. По крайней мере, именно так его характеризовали на суде. Подумав об этом, Гермиона взглянула на Теодора, который расслабленно шагал рядом с ней. Парень не выглядел как сын этого дьявола. Но… всегда есть исключения. И, как говорится, не суди книгу по её обложке. — Блять! Гермиона подпрыгнула на месте, когда Тео рухнул на пол. Из-под его ног с шипением выскочила миссис Норрис, напоследок сверкнув своими красными глазами. — Похоже, это не я валюсь с ног, — произнесла Гермиона, с улыбкой наблюдая, как слизеринец встает и отряхивает одежду. — Ха-ха, — ответил Тео с улыбкой, от чего Гермиона почувствовала неловкость. — Чертова кошка. — В этом я с тобой соглашусь, — тихо произнесла Гермиона, скользя взглядом по его пыльной школьной форме. — О чем ты задумалась? — вдруг спросил парень, и уголки ее губ медленно начали опускаться. Делиться с ним мыслями — плохая идея. По многим причинам, которые лучше оставить внутри себя. Она не могла позволить себе быть уязвимой, особенно рядом с Ноттом, у которого была репутация, отчасти унаследованная от его отца, у которого в жизни было много темных страниц. Такие откровения могут быть использованы против нее, и она прекрасно это понимала. Люди, как правило, не готовы принять сложные мысли и чувства. Для большинства существовали только черное и белое — и ей не хотелось, чтобы её мысли о последствиях войны были восприняты как слабость. Вместо этого она постаралась углубиться в свои раздумья. Гермиона знала, что это важно — разбираться в своих чувствах, но делиться ими с кем-то… это было бы совсем другое дело. — О последствиях войны, — наконец, правдиво ответила она. Не соврала, по сути, но оставила много вопросительных знаков. — Ты поэтому так пристально разглядывала меня, пока мы шли? — Приподнял бровь Тео. — Ах, я-то думал совсем другое… Гермиона в очередной раз раздраженно фыркнула, игнорируя его колкость. Сейчас ее мысли были слишком тяжелы, чтобы вестись на его обычные шутки. — Я думала о твоем отце, — тихо произнесла она, и ее голос вдруг стал на несколько тонов ниже. Казалось, эти слова подействовали на Нотта как удар. В мгновение игривость исчезла с его лица, он резко выпрямился, плечи напряглись, а глаза сузились, потеряв всякое тепло. Привычные легкие, порой снисходительные Ноттовские нотки сменились резким, серьезным тоном, не оставляющим места для шуток. — И что именно ты надумала? — холодно спросил он. То, как Теодор реагировал, раздражало Гермиону с каждым словом сильнее. Неужели он настолько наивен? Как будто он сам не догадывается о причине этих мыслей! Неужели действительно считает своего отца ангелочком во плоти, а все обвинения против него — клеветой? Эта слепота, или притворство, выводили ее из себя. — Ничего хорошего, — так же серьезно ответила она, резко срываясь с места и поспешив пойти вперед, чтобы закончить этот неудобный разговор. Но Теодор был быстрее. Его рука резко обхватила ее запястье и грубая хватка не дала ей уйти. Он остановил ее, не отпуская, вынуждая смотреть ему в глаза. — Тебе не стоит говорить о вещах, о которых ты ни черта не знаешь, Грейнджер, — чуть громче, с усиливающимся напряжением в голосе проговорил Тео. Гермиона с опаской взглянула на него, ощущая внезапно возникшую угрозу. Только сейчас она отчетливо заметила разницу в росте. Он возвышался над ней почти на голову. Даже встань она на самые носочки, ей не удалось бы сравняться с ним. Он был физически сильнее и сейчас, в этом состоянии, казался пугающим. — Отпусти меня, Нотт, — потребовала она, пытаясь вырвать руку, но его пальцы только сильнее сжались на ее запястье. Она резко дернула рукой, наконец освобождаясь от его хватки, и, развернувшись к нему лицом, уже не сдерживая нарастающего гнева, сказала: — Это я ни черта не знаю?! Ругательство, непривычное для ее обычного лексикона, вырвалось с яростью. Как смеет он, человек, который просиживал неизвестно где все эти ужасные годы войны, сейчас читать ей нотации о ее знаниях? Ей, которая, черт возьми, видела своими глазами, что там творилось! Она была частью этого. Она сражалась. Она теряла. Дыхание участилось и грудь тяжело вздымалась. Слова вылетали отрывисто, полные боли и возмущения. — Я была там, — проговорила она по слогам. — Я все видела. Я все пережила. Ее карие глаза вцепились в его лицо, изучая реакцию. Его глаза все еще были сужены, а на шее заметно напряглись желваки. Он выглядел опасным. — Твое поведение лишь доказывает мою правоту, — процедила Гермиона, презрительно кривя губы. — Доказывает, кто вы такие на самом деле. Гребаные убийцы, прячущиеся за медными масками. Теодор откинул назад волосы, делая глубокий вдох, чтобы взять себя в руки. — Удобно судить, сидя на безопасном расстоянии, не так ли, Грейнджер? — произнес он ровно. — А теперь взгляни на себя. Ты далеко не та «золотая девочка», за которую себя выдаешь. Гермиона коротко рассмеялась. — Отлично, — быстро сказала она, шагнув еще ближе. Она остановилась в опасной близости, заставив Теодора сузить глаза. — И от кого же я слышу подобные заявления? От сына убийцы? Твой папочка, должно быть, гордится твоими манерами. Или нет? Не учил приличиям, бедняга. Теодор стиснул зубы, чувствуя, как его терпение буквально лопается по швам. Он сделал шаг назад, чтобы не выдать своих эмоций и не сорваться. — Ты переходишь границы, — прошипел он. — Границы? — Гермиона наклонила голову, наслаждаясь его раздражением. — О, Нотт, ты забавный. Мне, знаешь ли, очень приятно наблюдать, как твой отец гниет в Азкабане. Надеюсь, его и его дружков ждет долгий, сладкий поцелуй дементора. Незаслуженно мягкое наказание, я считаю. Теодор медленно выдохнул, сохраняя контроль. Он отстранился, отводя взгляд. Гермиона не могла понять, была то злость или негодование. — Грейнджер, — Нотт вновь вернул к ней взгляд зеленых глаз. Холодных, бесстрастных. — Тебе лучше замолчать. — Да ну? — ее голос звенел от вызова. Она сделала шаг ближе, не позволяя страху взять верх. — А то что? Начнешь пытать меня? Как твой лживый отец? Она запрокинула голову, подняв подбородок. Ее взгляд не дрогнул. Поворот событий был совершенно неожиданным. Теодор резко наклонился к ней и его руки схватили ее за плечи с такой силой, что это причинило боль. Прижали к холодной каменной стене коридора. Их лица теперь оказались почти вплотную, глаза были на одном уровне. Ее это действительно напугало, инстинкт кричал об опасности, но она стиснула зубы, стараясь не подаваться. — Я не буду, что ты? — промурлыкал он, его тембр голоса был мягким, но этот шепот звучал неправильно. — Но за такие слова многие другие… сделали бы с тобой намного более неприятные вещи. К примеру, Малфой. Его рука скользнула с ее плеча вниз, грубо проведя по ее ляжке, там, где начиналась складка школьной юбки. Волны омерзения и брезгливости отрезвили Гермиону. Она резко дернула ногой, будто отбрасывая что-то мерзкое, и с силой отпихнула его руку. — Слухи правду говорят, — прошептал он напоследок и его взгляд задержался на ней секунду дольше нужного. — Ты и правда очень изменилась, Грейнджер. Тепло его тела, давившее на нее секунду назад, мгновенно исчезло, оставив лишь холод стены и ощущение пустоты. Гермиона не помнила, сколько она простояла так, прижатая к стене посреди коридора. Теодора здесь уже не было. Она сглотнула пересохшим горлом. Левое запястье, где он держал ее сначала, ныло, и на коже, вероятно, остался красный след отпечатков его пальцев. Но сильнее ныло другое место — там, где его пальцы прошлись по ткани юбки. Это ощущение не исчезало. Зачем? Зачем она ляпнула ему все это? Зачем спровоцировала? Тук-Тук.