Глава 9. День с искрами

Утро ворвалось в мою конуру с первыми лучами солнца, которые пробились через щель в занавеске и ударили мне прямо в глаза. Я застонал, перевернулся на бок и чуть не свалился с кровати — узкой, скрипучей, но всё ещё живой. Голова гудела после вчерашнего пива, а во рту был привкус металла, как будто я лизнул ложку после яичницы. Я потёр лицо, пытаясь собрать мозги в кучу, и бросил взгляд на диван. Хэнкок — или "Хана", как я её звал для всех, — спала, раскинувшись так, будто это был не мой старый диван, а королевский трон. Одеяло сползло, открывая её длинные ноги, которые высовывались из-под моих джинс, чуть задравшихся выше щиколоток. Толстовка, которую она носила уже неделю, сбилась на бок, обнажая тонкую полоску кожи над поясом — гладкую, с лёгким загаром, который, похоже, остался с её прошлой жизни на корабле. Я сглотнул, чувствуя, как щёки начинают гореть, и быстро отвёл взгляд, мысленно дав себе подзатыльник. "Соберись, Рен, это просто Хана," — пробормотал я про себя, но сердце всё равно стукнуло чуть сильнее. Она зашевелилась, и я замер, надеясь, что она не проснётся и не поймает меня за этим дурацким пялением. Но, как назло, одеяло соскользнуло ещё ниже, а толстовка задралась выше — ровно настолько, чтобы я заметил краешек её груди, выглядывающий из-под ткани. Полный, мягкий изгиб, контрастирующий с её острыми чертами лица, и я почувствовал, как кровь прилила к лицу так быстро, что я чуть не задохнулся. Я резко отвернулся, чуть не опрокинув стул, который стоял рядом, и выругался шёпотом: — Чёрт, Рен, ты что, идиот? Шум, видимо, её разбудил. Она села, потирая глаза, и толстовка чуть сползла обратно, но не до конца, оставляя всё ещё слишком много на виду. Её волосы растрепались, чёлка упала на лицо, а голос, когда она заговорила, был хриплым от сна, с лёгкой ноткой раздражения: — Что ты там возишься, смертный? Опять что-то уронил? Я кашлянул, стараясь не смотреть в её сторону, и схватил бутылку воды со стола, делая вид, что мне срочно надо попить. — Э-э, да, стул, — выдавил я, чувствуя, как щёки горят. — Спи дальше, Хана, я… э-э, кофе сварю. Она фыркнула — тихо, почти лениво, и потянулась, выгибая спину так, что толстовка натянулась на её груди, подчёркивая каждый изгиб. Я чуть не пролил воду, поспешно отвернувшись к плите, и начал возиться с кофемолкой, лишь бы занять руки и не пялиться, как дурак. "Она просто растягивается, Рен, ничего такого," — твердил я себе, но пульс всё равно барабанил в ушах. — Ты какой-то красный, — сказала она, вставая с дивана и подходя ближе. Её босые ноги прошлёпали по полу, и я почувствовал её присутствие за спиной — слишком близко, с лёгким запахом её кожи, который перебивал даже кофе. — Это от пива или ты опять спал лицом в подушку? — От пива, точно от пива, — буркнул я, не оборачиваясь, и включил кофемолку, надеясь, что её шум заглушит моё смущение. Но она, как назло, шагнула ещё ближе, склонившись над столом так, что её волосы коснулись моего плеча. Я вздрогнул, чуть не уронив турку, и бросил на неё быстрый взгляд — как раз чтобы увидеть, как она поправляет толстовку, но слишком медленно, будто нарочно дразня. — Что с тобой? — спросила она, прищурив глаза, но в её голосе мелькнула тень улыбки — редкой, почти игривой. — Ты всегда такой неуклюжий по утрам? — Только когда ты… э-э, встаёшь вот так, — выдавил я, чувствуя, как язык заплетается. — Слушай, Хана, натяни толстовку нормально, а то я… кофе пролью. Она фыркнула, но её губы дрогнули — почти улыбка, которую она тут же спрятала. Она медленно поправила толстовку, но не до конца, оставив краешек живота на виду, и скрестила руки, глядя на меня с лёгким вызовом. — Ты слишком слабый, смертный, — сказала она, но её тон был мягче, чем обычно, почти без яда. — Это всего лишь одежда. — Ага, одежда, — пробормотал я, отворачиваясь к плите и заливая воду в турку. — Ладно, пей кофе, ваше величество, а я… пойду лицо умою. Холодной водой. Она хмыкнула, но не огрызнулась, а я сбежал в ванную, чувствуя, как щёки всё ещё горят. Хэнкок, чёрт возьми, знала, как выбить меня из колеи, даже не пытаясь. И я, дурак, всё ещё не мог привыкнуть к тому, что она тут — такая, настоящая, с её голосом, набросками и этими… моментами, от которых у меня мозги плавятся. Я вернулся из ванной, плеснув холодной водой в лицо так, будто пытался смыть не только сон, но и это дурацкое смущение, которое Хэнкок умудрялась во мне разбудить. Щёки всё ещё слегка горели, но я взял себя в руки, вытер полотенцем подбородок и вышел обратно в комнату. Кофе уже булькал в турке, наполняя конуру горьковатым ароматом, а Хэнкок стояла у стола, скрестив руки и глядя на скетчбук с её вчерашним наброском чашки. Толстовка всё ещё сидела на ней криво, чуть задравшись с одной стороны, и я невольно заметил, как её бедро слегка вырисовывается под тканью джинс — длинное, изящное, как у статуи. Я кашлянул, отгоняя мысли, и шагнул к плите. — Ну что, Хэнкок, — сказал я, разливая кофе по кружкам и стараясь держать голос ровным. — Утро началось бодро. Ты там свои императорские штучки специально делаешь, чтобы я турку уронил? Она фыркнула — тихо, почти лениво, и повернулась ко мне, чуть наклонив голову. Её волосы упали на одно плечо, а глаза, тёмные и острые, поймали мой взгляд. Она сделала шаг ближе, и я почувствовал, как её присутствие — тёплое, с лёгким запахом её кожи — снова сбивает меня с толку. — Это не "штучки", Рен, — сказала она, её голос был мягче, чем обычно, но с лёгким поддразниванием. — Ты просто слабый. Не можешь даже кофе сварить, не пялясь, как дурак. Я чуть не поперхнулся, чувствуя, как кровь снова приливает к лицу. — Я не пялился, — буркнул я, протягивая ей кружку и отводя взгляд. — Просто… ты растянулась так, что я чуть стул не сломал. Это ты виновата. Она хмыкнула, взяла кружку и сделала глоток, чуть выгнув шею — длинную, изящную, с тонкой линией, которая тянулась к ключице. Толстовка снова сбилась, открывая краешек её груди — тот самый, что я заметил утром, — и я поспешно уставился в свою кружку, будто там был ответ на все вопросы жизни. "Чёрт, Рен, держи себя в руках," — мысленно рявкнул я, но пульс всё равно ускорился. — Ты опять красный, — заметила она, ставя кружку на стол и скрестив руки так, что ткань натянулась на её груди, подчёркивая каждый изгиб. Её губы дрогнули — почти улыбка, но с лёгким намёком на насмешку. — Это что, теперь твоя привычка? Смущаться от ничего? — От ничего, ага, — пробормотал я, делая большой глоток кофе и обжигая язык. — Слушай, Хэнкок, ты специально это делаешь, да? Ходишь тут, растягиваешься, толстовку не поправляешь… Я же не железный. Она фыркнула, но её взгляд стал чуть теплее, и она шагнула ещё ближе, так что я почувствовал тепло её тела через воздух. — Ты слишком слабый для железа, — сказала она, наклоняясь к столу за скетчбуком и давая мне отличный вид на её спину — длинную, с плавным изгибом, который заканчивался где-то под джинсами. Я сглотнул, чуть не пролив кофе, и быстро отвернулся, притворяясь, что мне срочно надо проверить ноутбук. — Ладно, хватит меня добивать, — буркнул я, открывая крышку и пялясь в экран, лишь бы не смотреть на неё. — Давай лучше делом займёмся. Я кодирую, ты рисуешь. Через пару недель, может, что-то стоящее выйдет. Она хмыкнула, выпрямилась и села на диван, закинув одну ногу на другую так, что джинсы натянулись, обрисовывая её бедро. Карандаш снова оказался в её руках, и она начала что-то чертить в скетчбуке — плавные линии, которые быстро превратились в набросок корабля, с мачтами и парусами, как будто она рисовала своё прошлое. Я украдкой глянул — и на корабль, и на неё, — чувствуя, как смущение смешивается с каким-то странным восхищением. — Что пялишься? — спросила она, не отрываясь от рисунка, но её голос был почти игривым. — Рисуй свои кривые сайты, смертный. — Я не пялюсь, — соврал я, чувствуя, как щёки снова горят, и открыл редактор кода. — Просто… корабль крутой. Ты реально талант, Хэнкок. Она фыркнула, но мягко, и её губы дрогнули — почти улыбка, которую она не стала прятать. — Ты всё ещё жалок, — сказала она, но без яда. — Но… твои сайты, может, и правда станут лучше. Через пару недель. — А твои рисунки уже шедевры, — хмыкнул я, тыкая в код и стараясь не думать о том, как она сидит в двух шагах, с этими ногами, грудью и всем остальным. День шёл своим чередом, и я понимал, что этот хаос — с её эротичными движениями, моим смущением и нашим странным тандемом — мне, чёрт возьми, нравится. Ещё пару недель, и я начну кодить что-то стоящее. А с ней рядом… ну, хотя бы не сдохну от неловкости. День в моей конуре превратился в какую-то странную смесь работы и испытания на выдержку. Я сидел за столом, пялясь в ноутбук, где код для очередного учебного сайта — теперь с выпадающим меню, спасибо Кейте, — медленно принимал форму. Пальцы стучали по клавишам, но мысли то и дело сбивались, потому что Хэнкок решила устроить мне персональный ад. Она сидела на диване, скрестив ноги, и рисовала в скетчбуке — корабль уже оброс деталями: волны под корпусом, паруса, натянутые ветром, даже маленькие фигурки на палубе. Её карандаш двигался уверенно, а я… я пытался не пялиться. Толстовка, моя старая чёрная толстовка, снова задралась, когда она потянулась за кружкой кофе на столе. Движение было плавным, почти ленивым, но оно обнажило её талию — тонкую, с лёгким изгибом, который переходил в бедро, обтянутое джинсами. Я сглотнул, чувствуя, как горло пересыхает, и быстро уставился в экран, но было поздно — краем глаза я заметил, как ткань чуть сползла с её плеча, открывая линию ключицы и намёк на грудь, ту самую, что утром чуть не довела меня до инфаркта. Щёки вспыхнули, и я кашлянул, притворяясь, что просто поперхнулся воздухом. — Ты чего там хрипишь? — спросила она, не отрываясь от рисунка, но её голос был с лёгкой хрипотцой, как будто она знала, что творит со мной. Она наклонилась вперёд, чтобы дорисовать волну, и толстовка натянулась на её груди, обрисовывая каждый изгиб так, что я чуть не уронил кружку, которую всё ещё держал в руках. — Ничего, — буркнул я, поспешно отпивая кофе и обжигая язык. — Просто… код глючит. Давай, рисуй свой корабль, Хэнкок, не отвлекай меня. Она фыркнула — мягко, почти игриво, и подняла взгляд, поймав мой. Её тёмные глаза блестели, а губы дрогнули в едва заметной улыбке. — Не отвлекай? — переспросила она, откидываясь на диван и вытягивая ноги так, что джинсы натянулись на её бёдрах, подчёркивая их длину и форму. — Это ты пялишься, как жалкий смертный, а я просто сижу. — Я не пялюсь, — соврал я, чувствуя, как кровь приливает к лицу, и быстро отвернулся к ноутбуку. — Это ты… сидишь так, что я чуть клавиатуру не сломал. Натяни толстовку, Хэнкок, я же не каменный. Она хмыкнула, медленно поправляя толстовку, но сделала это так, будто нарочно дразнила — пальцы скользнули по ткани, чуть задержавшись на груди, прежде чем опустить подол. Я сжал кружку сильнее, чем нужно, и пробормотал что-то нечленораздельное, пытаясь сосредоточиться на коде. "Flex-direction: column" — вот что мне надо, а не эти… изгибы, чёрт возьми. — Ты слишком слабый, — сказала она, возвращаясь к скетчбуку и дорисовывая паруса. Её голос был тёплым, с лёгким поддразниванием, и она чуть выгнула спину, будто проверяя, сколько я ещё выдержу. — У нас на корабле мужчины падали на колени от одного моего взгляда. А ты краснеешь от толстовки. — Ага, от толстовки, — буркнул я, тыкая в клавиши так, будто они виноваты. — Это не толстовка, Хэнкок, это ты сама. Ходишь тут, растягиваешься, рисуешь… Я пытаюсь учиться, а ты мне нервы мотаешь. Она фыркнула, но её губы растянулись в улыбке — редкой, почти искренней, — и она отложила скетчбук, встав с дивана. Подошла ко мне, босые ноги тихо шлёпнули по полу, и остановилась так близко, что я почувствовал тепло её тела и лёгкий запах её волос — солёный, как морской ветер. Она наклонилась, чтобы посмотреть на экран, и её грудь чуть прижалась к моему плечу — случайно или нет, я не знал, но чуть не выронил ноутбук. — Это что, твой сайт? — спросила она, её дыхание коснулось моего уха, и я вздрогнул, чувствуя, как мурашки бегут по шее. — Выглядит лучше, чем твои чашки. Но всё ещё криво. — Э-э, да, сайт, — выдавил я, стараясь не шевелиться, чтобы не сделать ещё хуже. — Хэнкок, ты… можешь отойти? Я же сейчас сдохну. Она хмыкнула, выпрямилась, но не отошла, а скрестила руки, глядя на меня сверху вниз. Толстовка снова сбилась, открывая полоску кожи на животе, и я поспешно уставился в экран, чувствуя, как потеют ладони. — Ты смешной, когда краснеешь, — сказала она, и её голос был почти ласковым, без привычного яда. — Ладно, учись, смертный. Но если твой сайт будет таким же убогим, я нарисую что-то лучше. — Договорились, — хмыкнул я, вытирая лоб рукавом и возвращаясь к коду. — Через пару недель я начну кодить что-то стоящее, а ты… рисуй свои шедевры. Только не добивай меня так, Хэнкок, я же не железный. Она фыркнула, но вернулась на диван, снова взяв скетчбук. Я смотрел на экран, но мысли всё равно крутились вокруг неё — её движений, её груди, прижавшейся к моему плечу, её ног, которые она так небрежно вытягивала. День шёл своим чередом, и я понимал, что этот хаос — с её эротичным присутствием и моим смущением — будет моим испытанием. Ещё пару недель, и я, может, начну что-то стоящее кодить. А с ней рядом… ну, хотя бы выживу. Вечер накрыл мою конуру мягким полумраком — солнце ушло за горизонт, оставив за окном только жёлтые пятна фонарей и далёкий шум Токио. Я всё ещё сидел за ноутбуком, допиливая этот дурацкий сайт с выпадающим меню, которое теперь почти работало, если не считать, что оно иногда выпадало само по себе. Пальцы ныли, глаза слезились, но я упрямо тыкал в код, шепча себе: "Ещё пару недель, Рен, и будет что-то стоящее." Хэнкок валялась на диване, скетчбук лежал рядом, открытый на странице с её кораблём, а она лениво потягивала воду из бутылки, которую я оставил на столе. Её присутствие было как электрический ток — незаметный, пока не ударит. Она вдруг встала, потянувшись так, что моя толстовка задралась до середины живота, обнажая гладкую кожу с лёгким загаром, который, похоже, был памятью о её днях на море. Движение было плавным, почти театральным, и я невольно замер, когда её грудь натянула ткань, обрисовывая каждый изгиб — полный, мягкий, слишком заметный даже под этой старой тряпкой. Я сглотнул, чувствуя, как кровь приливает к лицу, и быстро отвернулся к экрану, но было поздно — она заметила. — Ты опять пялишься, — сказала она, её голос был низким, с лёгкой хрипотцой, и она шагнула ближе, босые ноги тихо шлёпнули по полу. Она наклонилась к столу, чтобы взять карандаш, и толстовка соскользнула с одного плеча, открывая линию ключицы и краешек груди — тот самый, что утром чуть не свёл меня с ума. Я кашлянул, чуть не опрокинув кружку с остатками кофе, и пробормотал: — Я не пялюсь, Хэнкок, это ты… ходишь тут, как… как не знаю кто. Она фыркнула — мягко, почти ласково, и выпрямилась, но не отошла, а скрестила руки так, что ткань снова натянулась, подчёркивая её формы. Её тёмные глаза поймали мой взгляд, и в них мелькнула тень улыбки — редкой, почти игривой. — Как императрица? — подсказала она, наклоняя голову так, что волосы упали на одно плечо, касаясь обнажённой кожи. — Ты слишком слабый, Рен. У нас на корабле мужчины падали от одного моего движения. А ты чуть кофе не пролил. — Ага, слабый, — буркнул я, чувствуя, как щёки горят, и поспешно уставился в ноутбук. — Это не слабость, Хэнкок, это ты специально меня добиваешь. Натяни толстовку, я же не каменный. Она хмыкнула, медленно поправляя ткань, но её пальцы задержались на подоле, скользнув по животу так, будто она нарочно растягивала момент. Я сжал мышку сильнее, чем нужно, и выдавил: — Хэнкок, серьёзно, хватит. Я тут код пишу, а ты… это… ну, ты поняла. — Поняла, — сказала она, но вместо того чтобы отойти, она плюхнулась на стул рядом, так близко, что её бедро чуть коснулось моего через джинсы. Она взяла скетчбук и начала дорисовывать корабль, но сделала это так, что её рука слегка задевала мою, а волосы то и дело падали на моё плечо, мягкие и тёплые. Я вздрогнул, чувствуя, как мурашки бегут по спине, и пробормотал: — Ты что, теперь рядом сидеть будешь? Я же с ума сойду. Она фыркнула, но её губы дрогнули — почти улыбка, которую она не стала прятать. — Ты и так с ума сходишь, — сказала она, её голос был тёплым, с лёгким поддразниванием. — Учись своему коду, смертный. А я просто рисую. Это ты сам себя накручиваешь. — Накручиваю, ага, — хмыкнул я, тыкая в клавиши так, будто они виноваты в том, что её грудь снова мелькнула в поле зрения, когда она наклонилась над скетчбуком. Я сглотнул, вытер лоб рукавом и выдавил: — Слушай, Хэнкок, если ты так и будешь сидеть, я ничего стоящего не закодирую. Даже через пару недель. Она хмыкнула, откинулась на стуле и вытянула ноги, положив их на край стола так, что джинсы натянулись на её бёдрах, обрисовывая их длину и форму. Её босые ступни чуть задели мою руку, и я чуть не уронил ноутбук, поспешно отодвинув его. — Ты смешной, когда краснеешь, — сказала она, дорисовывая волну под кораблём. — Ладно, рисуй свои сайты. Но если они будут такими же кривыми, я сделаю лучше. — Договорились, — выдохнул я, стараясь не смотреть на её ноги, грудь или что угодно ещё, что она так небрежно выставляла напоказ. — Через пару недель я начну кодить что-то стоящее, а ты… ну, рисуй свои шедевры. Только не добивай меня так, Хэнкок, я же живой. Она фыркнула, но мягко, и вернулась к своему рисунку. Я смотрел на экран, но мысли всё равно крутились вокруг неё — её близости, её движений, её тела, которое она, кажется, нарочно подчёркивала. Вечер шёл своим чередом, и я понимал, что этот хаос — с её эротичным присутствием и моим смущением — будет моим испытанием. Ещё пару недель, и я, может, начну что-то стоящее кодить. А с ней рядом… ну, хотя бы не сгорю от неловкости. Надеюсь. Ночь окончательно завладела моей конурой, превратив её в тёмный уголок, где свет от фонарей за окном смешивался с тусклым сиянием лампы на столе. Я всё ещё возился с кодом, пытаясь заставить это дурацкое меню не выпадать без спроса, но сосредоточиться было всё труднее. Хэнкок сидела рядом, её стул стоял так близко, что её колено то и дело задевало моё под столом, посылая лёгкие разряды по нервам. Она дорисовывала свой корабль в скетчбуке, но делала это так, будто нарочно испытывала моё терпение — каждый её жест был медленным, выверенным, с лёгким намёком на что-то большее. Она вдруг отложила карандаш и потянулась, выгибая спину так, что толстовка задралась до рёбер, обнажая её талию и тонкую полоску кожи, которая вела к джинсам. Её грудь натянула ткань, обрисовывая мягкие изгибы, и я невольно замер, чувствуя, как пульс стучит в висках. Она опустила руки, но толстовка осталась задранной, и краешек её груди — тот самый, что я уже видел утром, — снова мелькнул перед глазами. Я сглотнул, чуть не уронив мышку, и поспешно уставился в экран, но щёки уже пылали, как после трёх банок пива. — Хэнкок, — выдавил я, стараясь держать голос ровным, — ты что, специально? Я тут код пишу, а ты… ну, ты поняла. Она фыркнула — тихо, почти ласково, и повернулась ко мне, чуть наклонив голову. Её волосы упали на одно плечо, касаясь обнажённой кожи, а глаза поймали мой взгляд — тёмные, с лёгким блеском, как море под луной. — Специально? — переспросила она, её голос был низким, с лёгкой хрипотцой, которая пробирала до костей. — Я просто сижу, Рен. Это ты пялишься, как жалкий смертный, который не видел женщин. — Не видел, ага, — буркнул я, чувствуя, как потеют ладони, и отодвинул ноутбук, будто он мог меня спасти. — Это ты ходишь тут, растягиваешься, толстовку не поправляешь… Я же не железный, Хэнкок, сколько можно? Она хмыкнула, медленно поправляя толстовку, но сделала это так, что её пальцы скользнули по груди, задержавшись на мгновение дольше, чем нужно. Потом она встала, шагнув ко мне так близко, что я почувствовал тепло её тела и лёгкий запах её кожи — солёный, с ноткой чего-то дикого, как ветер с её корабля. Она наклонилась, положив руки на стол по обе стороны от моего ноутбука, и её лицо оказалось в паре сантиметров от моего. Её грудь чуть прижалась к краю стола, натягивая ткань ещё сильнее, и я сжал кулаки, чтобы не сделать что-то глупое. — Ты слишком слабый, — сказала она, её дыхание коснулось моей щеки, и я вздрогнул, чувствуя, как мурашки бегут по шее. — У нас на корабле мужчины теряли разум от одного моего взгляда. А ты… ты чуть ноутбук не уронил. — Потому что ты… вот так стоишь, — выдавил я, стараясь не смотреть вниз, где её грудь была слишком близко, и не вверх, где её губы были ещё ближе. — Хэнкок, отойди, я же сейчас с ума сойду. Она фыркнула, но её губы дрогнули — почти улыбка, тёплая, без привычного яда, — и она выпрямилась, но не отошла далеко. Вместо этого она скрестила руки, чуть выгнув бедро так, что джинсы обтянули её ноги, подчёркивая их длину и форму. Я сглотнул, вытер лоб рукавом и пробормотал: — Ты нарочно меня добиваешь, да? Я пытаюсь учиться, а ты… это… ну, всё это. — Всё это? — переспросила она, наклоняясь чуть ближе и давая мне отличный вид на её ключицу и краешек груди, который снова выглянул из-под толстовки. — Ты сам себя накручиваешь, Рен. Я просто рядом. Слабый ты, вот и всё. — Слабый, ага, — хмыкнул я, откидываясь на стуле и закрывая ноутбук, лишь бы занять руки. — Слушай, Хэнкок, если ты так и будешь меня дразнить, я ничего стоящего не закодирую. Даже через пару недель. Она хмыкнула, вернулась к дивану и плюхнулась на него, вытянув ноги так, что они почти задели мой стул. Её босые ступни мелькнули перед глазами, длинные и изящные, и я поспешно отвернулся, чувствуя, как сердце колотится. — Учись своему коду, смертный, — сказала она, беря скетчбук и дорисовывая волны. — А я буду рисовать. Но если твои сайты останутся кривыми, я сделаю лучше. — Договорились, — выдохнул я, открывая ноутбук и стараясь не думать о том, как она сидит в двух шагах, с этими ногами, грудью и всем остальным, что она так небрежно выставляла напоказ. Ночь шла своим чередом, и я понимал, что этот хаос — с её эротичными движениями и моим смущением — будет моим испытанием. Ещё пару недель, и я, может, начну кодить что-то стоящее. А с ней рядом… ну, хотя бы не сгорю от неловкости. Наверное. Ночь в моей конуре стала густой, как чернила, — свет фонарей за окном едва пробивался сквозь занавески, а лампа на столе начала мигать, словно устала освещать этот хаос. Я всё ещё сидел за ноутбуком, сражаясь с кодом, который упрямо не хотел складываться в нормальный сайт. Меню теперь выпадало только наполовину, как сломанная шторка, и я чертыхался про себя, тыкая в клавиши. Хэнкок, бросив скетчбук на диван, решила, что просто сидеть ей скучно, и теперь стояла у окна, глядя на улицу. Её силуэт в полумраке был как картина — длинные ноги, обтянутые джинсами, и моя толстовка, которая висела на ней так, будто была сшита для того, чтобы дразнить. Она вдруг повернулась, прислонившись спиной к подоконнику, и скрестила руки под грудью — не просто так, а с лёгким движением, которое приподняло ткань, обнажая полоску кожи на животе и намёк на изгиб её груди, скрытый тенью. Свет от фонаря падал сбоку, рисуя мягкие линии на её теле, и я замер, чувствуя, как горло пересыхает. Мышка выпала из руки, стукнув по столу, и я выругался шёпотом: — Чёрт, Хэнкок, ты что, теперь статуей у окна работать будешь? Она хмыкнула — не фырканье, а что-то мягче, как шелест волн, — и шагнула ко мне, её босые ноги двигались бесшумно, как у кошки на охоте. Остановилась в шаге от стола, наклонилась и взяла мою бутылку воды, поднеся её к губам. Она пила медленно, чуть запрокинув голову, и капля скатилась по её шее, блестя в тусклом свете, пока не исчезла под краем толстовки, где начиналась ложбинка между грудей. Я сглотнул, чувствуя, как кровь стучит в висках, и поспешно схватил кружку с остывшим кофе, лишь бы занять руки. — Ты что-то уронил, — сказала она, ставя бутылку обратно и облизнув губы — не быстро, а с лёгким движением языка, которое я заметил, хоть и не хотел. Её голос был низким, с лёгкой насмешкой, но без привычного яда. — Это твой код тебя так бесит, или я? — Ты, — вырвалось у меня, и я тут же пожалел, чувствуя, как щёки вспыхивают. — В смысле… ты стоишь тут, как… как сирена какая-то, а я пытаюсь работать. Дай мне шанс, Хэнкок, я же не из стали. Она прищурилась, её губы растянулись в тени улыбки, и она вдруг присела на край стола, прямо передо мной. Джинсы натянулись на её бёдрах, обрисовывая их так, что я невольно проследил взглядом линию от колена до талии. Она наклонилась вперёд, упираясь одной рукой в стол, и её толстовка соскользнула с плеча, открывая не только ключицу, но и мягкий изгиб груди, который тень делала ещё глубже. Я сжал кулаки, чувствуя, как потеют ладони, и выдавил: — Хэнкок, слезь со стола, я же сейчас ноутбук уроню. Или себя. — А ты попробуй, — сказала она, её голос стал тише, почти шёпотом, и она чуть качнула бедром, от чего джинсы скрипнули, а моё сердце пропустило удар. — У нас на корабле я могла одним шагом заставить весь экипаж забыть, что они делают. А ты… ты просто сидишь и краснеешь. — Потому что ты не шаг делаешь, а… вот это, — я махнул рукой, стараясь не смотреть на её грудь, которая была слишком близко, и не на её губы, которые блестели от воды. — Хэнкок, я учусь веб-дизайну, а не выживанию рядом с тобой. Отойди, или я сдамся. Она хмыкнула, соскользнула со стола, но сделала это так, что её нога слегка задела мою, а волосы мазнули по моей руке, оставив ощущение мягкости и тепла. Она вернулась к дивану, но вместо того чтобы сесть нормально, легла на бок, подперев голову рукой. Толстовка задралась до рёбер, обнажая её талию, а одна нога согнулась в колене, натягивая джинсы так, что я увидел каждый изгиб. Я отвернулся к ноутбуку, чувствуя, как пот стекает по шее, и пробормотал: — Ты невыносима, Хэнкок. Я пытаюсь что-то стоящее закодить, а ты тут… ломаешь мне мозг. — Ломаю? — переспросила она, переворачивая страницу в скетчбуке и начиная рисовать что-то новое — кажется, змею, обвивающую мачту. Её карандаш двигался лениво, а голос стал почти бархатным. — Ты сам ломаешься, Рен. Я просто лежу. Может, тебе стоит привыкнуть. — Привыкнуть к этому? — хмыкнул я, тыкая в код и стараясь не думать о том, как она лежит в двух шагах, с этой талией, грудью и ногами, которые она так небрежно выставляла напоказ. — Через пару недель я, может, начну кодить что-то стоящее, но с тобой рядом я, похоже, только краснеть научусь. Она хмыкнула, дорисовывая змею, и бросила на меня взгляд — не острый, а тёплый, с лёгким вызовом. — Тогда учись быстрее, смертный, — сказала она. — А я буду рисовать. Посмотрим, кто сломается первым. Я выдохнул, закрыл ноутбук и откинулся на стуле, чувствуя, как ночь становится всё жарче. Этот хаос — с её тенями, движениями и моим смущением — был новым уровнем, и я, чёрт возьми, не знал, как его пройти. Но сдаваться не собирался. Вот шестая часть девятой главы — завершение ночи с ещё большим креативом, эротическими моментами от Хэнкок и смущением Рена! --- ### Глава 9: Утро с искрами **Часть 6: Полночь в ловушке** Ночь в моей конуре стала почти осязаемой — тьма сгустилась, как дым, а мигающая лампа на столе отбрасывала неровные тени, которые плясали по стенам, будто подыгрывали этому странному спектаклю. Я закрыл ноутбук, сдаваясь перед кодом, который всё равно не хотел работать, и откинулся на стуле, потирая глаза. Хэнкок лежала на диване, её тело растянулось в ленивой позе, как у пантеры, отдыхающей после охоты. Скетчбук валялся рядом, змея на мачте осталась недорисованной, а она теперь играла с карандашом, крутя его между пальцами — длинными, изящными, с ногтями, которые блестели в полумраке, как маленькие клинки. Она вдруг села, резко, но с какой-то кошачьей грацией, и моя толстовка соскользнула с одного плеча, обнажая не только ключицу, но и верхнюю часть груди — мягкую, округлую, освещённую слабым светом лампы, который делал её кожу почти золотой. Я замер, чувствуя, как воздух застревает в горле, и поспешно отвёл взгляд, но она уже заметила. Карандаш выпал из её рук, стукнув по полу, и она наклонилась, чтобы его поднять — медленно, так, что джинсы натянулись на её бёдрах, а толстовка задралась ещё выше, открывая изгиб талии и тень, которая вела к спине. Я сжал подлокотники стула, чувствуя, как пот стекает по шее, и выдавил: — Хэнкок, ты что, теперь акробатику показывать будешь? Я же тут сижу, а ты… Она выпрямилась, держа карандаш в руке, и посмотрела на меня — не с презрением, а с чем-то новым, как будто тёмное пламя мелькнуло в её глазах. — Акробатику? — переспросила она, её голос был низким, с лёгким шипением, как у змеи, которую она рисовала. — Я просто подняла карандаш, Рен. А ты дрожишь, как матрос перед штормом. — Дрожу, ага, — хмыкнул я, но голос предательски дрогнул, и я встал, лишь бы не сидеть так близко к ней. — Это не дрожь, Хэнкок, это ты меня в угол загоняешь. Ходишь, гнёшься, как… как чёрт знает что. Я же не монах. Она хмыкнула, поднялась с дивана и шагнула ко мне, но не прямо, а чуть в сторону, обходя стол, как хищница, которая играет с добычей. Её босые ноги оставляли едва слышный звук на полу, а волосы колыхнулись, когда она остановилась у стены, прислонившись к ней бедром. Толстовка соскользнула ещё ниже, открывая не только плечо, но и боковую линию груди — тень падала так, что я видел больше, чем хотел, и меньше, чем мог вынести. Она скрестила руки, но не под грудью, а ниже, на талии, и джинсы чуть сползли, показав полоску кожи над поясом, где начинался плавный изгиб. — Ты слишком громкий, когда смущаешься, — сказала она, её голос стал глубже, с лёгкой вибрацией, как далёкий гром. — У нас на корабле я могла шепнуть приказ, и все замирали. А ты… ты чуть стул не сломал. — Потому что ты не шепчешь, а… вот это делаешь, — я махнул рукой, чувствуя, как щёки горят, и отступил к кровати, лишь бы увеличить расстояние. — Хэнкок, я учусь веб-дизайну, а не борьбе с… с тобой. Дай мне передышку. Она хмыкнула, оттолкнулась от стены и подошла ближе, но остановилась в шаге от меня, наклонив голову так, что её волосы упали вперёд, почти касаясь моего лица. Она подняла руку, будто хотела поправить толстовку, но вместо этого провела пальцами по вороту, чуть оттянув ткань — ровно настолько, чтобы я увидел глубокую ложбинку между грудей, освещённую тенью лампы. Я сглотнул, чувствуя, как сердце колотится, и отступил ещё, пока не упёрся в кровать, чуть не рухнув на неё. — Передышку? — переспросила она, её губы изогнулись в улыбке — не насмешливой, а тёплой, с лёгким вызовом, как у танцующей тени. — Ты сам себя загоняешь, Рен. Я просто стою. Может, тебе стоит закрыть глаза? — Закрыть глаза? — хмыкнул я, чувствуя, как голос срывается. — Хэнкок, если я закрою глаза, я вообще с ума сойду. Ты… ты как буря, а я тут с этим кодом, как дурак с веслом. Она фыркнула — тихо, почти нежно, и шагнула назад, но не к дивану, а к окну, встав так, что свет фонаря обрисовал её силуэт через толстовку, сделав ткань почти прозрачной. Я видел контуры её тела — длинные ноги, изгиб талии, грудь, которая поднималась с каждым вдохом, — и поспешно рухнул на кровать, закрыв лицо руками, лишь бы не смотреть.