Глава 8. Голос из подвала

Подвал гудел, как старый движок, — басы вибрировали в стенах, лампы на проводах дрожали, а воздух пропитался запахом пива, пота и какой-то дешёвой краски, которой, видимо, разрисовали граффити. Такеши стоял у микрофона, ухмыляясь, как маньяк, его кожаная куртка блестела под светом, а щербинка между зубами мелькала каждый раз, когда он ржал. Рика, басистка с синими волосами и пирсингом, держала микрофон перед Хэнкок, её тёмные глаза блестели от любопытства. Барабанщик — тощий парень с зелёным ирокезом, которого, кажется, звали Кен — лениво постукивал палочками по тарелке, глядя на неё с лёгкой ухмылкой. Я сидел на шатком стуле, допивая вторую банку пива, и ждал, что будет дальше — катастрофа или что-то, что я смогу потом пересказывать с гордостью. Хэнкок — или "Хана", как её тут все звали, — стояла посреди этого хаоса, выпрямив спину, как королева перед толпой крестьян. Моя толстовка сбилась на одно плечо, джинсы сидели криво, но даже так она выглядела так, будто вот-вот прикажет всем кланяться. Её длинные чёрные волосы колыхнулись, когда она взяла микрофон из рук Рики — не выхватила, а именно взяла, с такой грацией, будто это был скипетр. Она бросила на меня взгляд — острый, как нож, с немым "это твоя вина" — и я ухмыльнулся, подняв банку в тосте. — Ну что, Хана, — крикнул я, перекрывая шум. — Покажи им, как фыркают в Британии! Или спой так, чтобы стены рухнули! Она фыркнула — громко, с театральным размахом, и подвал на секунду затих. Такеши заржал, хлопнув себя по колену, Рика хмыкнула, а Кен чуть не выронил палочку. — Я не пою для жалких смертных, — сказала она, её голос был холодным, но в нём мелькнула какая-то искра. — Но если вы хотите услышать что-то… достойное, то держитесь. — Ого, британка заговорила! — рявкнул Такеши, хватая гитару. — Давай, Хана, выдай нам что-нибудь! Кен, бей в ритм, Рика, подхватывай! Кен начал стучать по барабанам — быстро, резко, как пульс после трёх эспрессо. Рика ударила по басу, добавляя низкий гул, а Такеши врубил гитару, выдав рифф — грубый, с визжащими нотами, как крик чайки над морем. Хэнкок стояла, глядя на них, и я подумал, что она сейчас швырнёт микрофон и уйдёт. Но она вдруг шагнула вперёд, поднесла микрофон к губам и… запела. Голос у неё был не такой, как я ожидал — не высокий и звонкий, а глубокий, с лёгкой хрипотцой, как ветер, который гонит волны. Она начала без слов — просто протяжный, мощный звук, который пробивал шум подвала, как стрела. Такеши замер, его пальцы чуть сбились с ритма, а Рика подняла бровь, явно впечатлённая. Кен ускорил темп, подстраиваясь, а Хэнкок вдруг выдала что-то на выдуманном языке — резкое, гортанное, как боевой клич, который я мог представить на её корабле, среди пиратов и бурь. — Чёрт, да она зверь! — крикнул Такеши, врубая новый рифф. — Хана, давай текст, что-нибудь дерзкое! Она фыркнула в микрофон — звук разнёсся по подвалу, как выстрел, — и начала импровизировать. — Вы — пыль под моими ногами, — пропела она, её голос резал воздух, как клинок. — Я — буря, что сносит ваш мир. Кланяйтесь или сгиньте, смертные, — я здесь, чтобы править! Слова были грубыми, почти смешными в своей надменности, но с её голосом и этой музыкой они звучали так, будто она реально могла заставить нас всех пасть на колени. Я чуть не пролил пиво, глядя на неё с открытым ртом. Это была не просто Хэнкок, которая фыркает на мою яичницу, — это была та самая Боа Хэнкок, императрица, которую я видел только в её рассказах. Такеши заорал что-то нечленораздельное, подхватывая её ритм, Рика качала головой, а Кен долбил по барабанам так, что я ждал, когда они разлетятся. Подвал трясся, граффити на стенах, казалось, дрожали, а я сидел, чувствуя, как мурашки бегут по спине. Она закончила резким, высоким воплем, который эхом отскочил от кирпичей, и бросила микрофон обратно Рике, как будто это был мусор. — Вот, — сказала она, скрестив руки и глядя на них с привычным презрением. — Теперь вы знаете, что такое настоящий голос. Не благодарите. Подвал взорвался — Такеши заорал, хлопнув по струнам, Рика засмеялась, а Кен выдал барабанную дробь, как салют. Я встал, хлопая в ладоши, и не сдержал ухмылку. — Хана, мать твою, — крикнул я. — Ты только что разнесла этот подвал! Это что, теперь твой дебют? — Я не дебютирую для жалких смертных, — фыркнула она, но её губы дрогнули — почти улыбка, которую она тут же спрятала. Такеши подскочил к ней, чуть не споткнувшись о провод. — Хана, ты в группе! — рявкнул он. — Это было пиздец как круто! Серьёзно, споёшь с нами на концерте, и мы порвём всех! — Я не пою с вами, — отрезала она, но её взгляд задержался на гитаре Такеши чуть дольше, чем нужно. Рика подошла, скрестив руки и ухмыляясь. — Слушай, Хана, — сказала она. — У тебя голос, как у сирены. Если передумаешь, место открыто. А то Такеши орёт, как пьяный кот, а ты — как королева. — Я не кот! — возмутился Такеши, но заржал, хлопнув её по плечу. Хэнкок фыркнула, но не огрызнулась, а я допил пиво, чувствуя, как усталость сменяется каким-то странным восторгом. — Ну что, Хана, — сказал я, подмигнув ей. — Кажется, ты теперь звезда подвала. Может, это и есть твоя новая жизнь? Она закатила глаза, но промолчала, а я подумал, что этот вечер, чёрт возьми, стал легендой. И я был не против посмотреть, что будет дальше. Мы вышли из подвала Такеши, когда ночь уже окончательно завладела Токио. Улицы блестели от фонарей, ветер нёс запах асфальта и где-то далёких сакур, а мои уши всё ещё гудели от воплей Хэнкок и гитары Такеши. Я шёл, сунув руки в карманы, чувствуя, как пиво приятно кружит голову, а усталость после бессонной ночи смешивается с каким-то странным подъёмом. Хэнкок шагала рядом, всё ещё в моей толстовке и джинсах, её длинные волосы колыхались на ветру, а осанка была такой, будто она только что вышла с трона, а не из сырого подвала с граффити. — Ну что, Хана, — сказал я, бросив на неё взгляд с лёгкой ухмылкой. — Ты теперь рок-звезда. Как ощущения? Не слишком жалко для твоих императорских стандартов? Она фыркнула — громко, с привычным театральным размахом, — и посмотрела на меня так, будто я был мелким воришкой, посмевшим её поддеть. — Это не звёздность, — отрезала она. — Это просто шум, который эти смертные считают искусством. Я лишь показала им, что такое настоящий голос. Не благодари. — О, да я и не собирался, — хмыкнул я, пнув камешек на тротуаре. — Но ты видела их лица? Такеши чуть гитару не уронил, Рика готова была тебе кланяться, а Кен… ну, он просто в шоке был. Может, тебе и правда с ними спеть? Будешь панк-императрицей. Она фыркнула ещё раз, но её шаг замедлился, и я заметил, как она бросила взгляд куда-то в сторону — не на меня, а на тёмные окна домов, будто задумалась. — Я не опущусь до их жалкого уровня, — сказала она, но её голос был тише, чем обычно, почти без яда. — Это было… терпимо. Но не больше. — Терпимо, ага, — хмыкнул я. — Ты пела, как будто собиралась весь подвал подчинить. У нас в Британии, небось, так королевы на троне выступают. Она прищурилась, но не огрызнулась, а я понял, что она, может, и правда втянулась в этот хаос больше, чем хочет признать. Мы дошли до моего дома, поднялись по скрипучей лестнице, и я открыл дверь, пропуская её вперёд. Конура встретила нас привычным запахом кофе и чуть подгоревшей яичницы, а свет от фонаря за окном падал на стол, где всё ещё валялся мой ноутбук. Хэнкок плюхнулась на диван, вытянув ноги, и скрестила руки, глядя на меня с лёгким прищуром. Я скинул куртку, бросил её на стул и открыл холодильник, вытаскивая бутылку воды — пиво было круто, но голова уже просила пощады. — Ну что, — сказал я, отхлебнув воды и садясь напротив. — День был тот ещё. Код, кофе, твой вокал — кажется, мы официально вляпались в эту жизнь. Не скучаешь по своему кораблю? Она фыркнула, но её взгляд вдруг стал серьёзнее, чем обычно. Она посмотрела на журнал, который всё ещё лежал на столе — тот самый, с красным платьем, — и её пальцы слегка сжались на краю одеяла. — Корабль… — начала она, но замолчала, сморщив нос. — Это было другое. Там я была… кем-то. А тут — просто твоя "кузина", которая фыркает на твоих жалких дружков. — О, ты не просто кузина, — хмыкнул я, ставя бутылку на стол. — Ты Хана, которая разносит подвалы голосом и заставляет Такеши орать от восторга. Это, знаешь, тоже что-то значит. Она фыркнула, но её губы дрогнули — почти улыбка, которую она тут же спрятала. — Ты всё ещё бесполезен, — буркнула она. — Но… не совсем. — Ого, да я прям расту в твоих глазах, — ухмыльнулся я, вставая. — Ладно, пора спать. Завтра ещё кодить, а ты, может, песню напишешь. "Императрица подвала" — звучит, а? — Я не пишу для жалких смертных, — отрезала она, но её взгляд задержался на мне чуть дольше, чем нужно. Я пожал плечами, рухнул на кровать и вырубился, едва коснувшись подушки. Последнее, что я услышал, — её тихое фырканье, почти мягкое, как будто она сама не заметила, как оно стало частью этого дома. Утро пришло с грохотом — кто-то барабанил в дверь так, будто пытался её выломать. Я подскочил, чуть не врезавшись в потолок, и выругался шёпотом, потирая глаза. Хэнкок уже сидела на диване, её волосы были растрепаны, а взгляд — острый, как нож. — Это что, опять твои дружки? — спросила она, её голос был холодным, но с лёгкой ноткой раздражения. — Они не могут оставить нас в покое? — Похоже, нет, — буркнул я, поплёлся к двери и открыл её. На пороге стояла Аска — фиолетовые волосы торчали, как у ёжика, очки сидели криво, а в руках она держала планшет и три банки пива. Её свитер с кислотным принтом был помят, а под глазами круги стали ещё темнее. — Рен, привет, — выдохнула она, её хриплый голос дрожал от облегчения. — Я сдала! Сайт для мыла — топ, заказчик в восторге! Вот твоё пиво, как обещала. Можно зайти? — Э-э, да, заходи, — выдавил я, отступая в сторону. Она ввалилась внутрь, бросив взгляд на Хэнкок, которая фыркнула так громко, что Аска вздрогнула. — Ещё одна ноющая смертная, — буркнула Хэнкок, скрестив руки. — Ты что, теперь их кормишь? — Это называется "дружба", Хана, — хмыкнул я, беря пиво и ставя его на стол. — Аска, поздравляю. Сайт зашёл, значит, я не зря не спал. — Не зря, — она плюхнулась на стул, открывая планшет. — Слушай, Рен, у меня ещё заказ. Маленький, но срочный. Логотип для кафе. Сделаешь? С меня ещё пиво. — Логотип? — я почесал затылок, чувствуя, как мозг протестует. — Ладно, показывай. Но если я сдохну от недосыпа, ты будешь виновата. Хэнкок фыркнула, но подошла ближе, глядя на экран с лёгким прищуром. Я открыл Photoshop, а ночь после триумфа плавно перетекла в новый день хаоса. И я, чёрт возьми, был не против. Утро в моей конуре превратилось в какой-то странный марафон. Аска сидела за столом, её фиолетовые волосы торчали во все стороны, а планшет лежал перед ней, показывая набросок — кривой эскиз кофейной чашки с паром, который она нарисовала для какого-то мелкого кафе. Три банки пива стояли рядом, как трофей за вчерашний сайт, а я пялился в Photoshop, пытаясь понять, как превратить её каракули в логотип, который не вызовет у заказчика истерику. Хэнкок стояла у стола, скрестив руки, и смотрела на нас с таким видом, будто мы были двумя детьми, возящимися в песочнице. Её фырканье уже стало саундтреком этого утра. — Так, — сказал я, потирая глаза, которые всё ещё слезились после бессонной ночи. — Логотип для кафе, да? Чашка, пар, что-то простое. Аска, тебе цвет какой нужен? Или просто чёрно-белый? — Цветной, — хрипло ответила она, отхлебнув воды из моей бутылки без спроса. — Что-то тёплое, типа коричневого с оранжевым. Чтобы уютно выглядело, как их кофе. Но не переборщи, а то я вчера заказчику мыло в пастели сдала, он чуть не умер от милоты. — Коричневый с оранжевым, уют, — повторил я, открывая новый холст в Photoshop. — Ладно, ща накидаю. Но учти, я в этом деле ещё зелёный, могу накосячить. — Да хоть как, — махнула она рукой. — Главное, чтобы было лучше, чем мой набросок. У меня руки из одного места, когда дедлайн жмёт. Хэнкок фыркнула, шагнув ближе и склонившись над столом. Её длинные волосы чуть не упали на экран, и я быстро отодвинул ноутбук — уже рефлекс, чёрт возьми. — Это что, теперь твоя жизнь? — спросила она, её голос был холодным, но с лёгкой ноткой сарказма. — Рисуешь чашки для жалких смертных, которые даже сами не могут ничего сделать? — Ага, добро пожаловать в мой мир, Хана, — хмыкнул я, рисуя кривой овал для чашки. — Это называется "учёба". Я не сразу стану гением, знаешь ли. Пару недель-месяц поковыряюсь, может, что-то стоящее выйдет. А пока терпи мои косяки. Она фыркнула ещё раз, но осталась рядом, глядя на экран с лёгким прищуром. Я начал рисовать — чашка вышла кривоватой, пар больше походил на зигзаги, чем на плавные линии, но я добавил коричневый фон и оранжевый контур, как просила Аска. Выглядело… ну, терпимо, если не приглядываться. Мои навыки в Photoshop были пока на уровне "не упади в грязь лицом", но я старался. — Вот, — сказал я, поворачивая ноутбук к Аске. — Чашка, пар, цвета. Что скажешь? Не слишком убого? Аска наклонилась ближе, её очки блеснули под светом лампы, и она хмыкнула. — Ну… — протянула она. — Чашка кривая, пар как молния, но цвета норм. Для новичка — пойдёт. Добавь тень, чтобы не плоско было, и можно сдать. — Тень, — буркнул я, возвращаясь к холсту и тыкая в инструмент "Drop Shadow". — Ладно, ща сделаю. Хана, твоё мнение? Ты же у нас критик. Она прищурилась, ткнув пальцем в экран. — Это выглядит, как детский рисунок, — сказала она. — Но… тень поможет. И сделай пар плавнее. У нас в… Британии, — она запнулась, вспоминая легенду, — такое бы не приняли. — О, британский эксперт по логотипам, — хмыкнул я, сглаживая линии пара. — Ладно, вот, смотрите. Чашка, пар, тень. Теперь лучше? Аска кивнула, её губы растянулись в усталой улыбке. — Да, теперь похоже на лого, — сказала она. — Рен, ты прогрессируешь. Через месяц, может, и правда что-то крутое выдашь. С меня ещё пиво, если заказчик не зарежет. — Пиво — это уже валюта, — хмыкнул я, сохраняя файл. — Ладно, забирай, сдавай. И спи хоть иногда, а то ты как зомби. — Сплю, когда дедлайны кончаются, — она встала, потянулась так, что свитер задрался, и подхватила планшет. — Спасибо, Рен. Хана, не фыркай на него слишком сильно, он нам нужен. — Я подумаю, — фыркнула Хэнкок, но её тон был мягче, чем обычно. Аска ушла, оставив за собой запах кофе и три банки пива, а я откинулся на стуле, потирая шею. — Ну что, Хана, — сказал я, ухмыляясь. — Ещё один заказ в копилку. Я, конечно, пока кривой дизайнер, но через пару недель, может, и правда что-то стоящее выйдет. Не скучаешь по своему трону? Она фыркнула, плюхнувшись на диван и скрестив руки. — Трон… — буркнула она. — Это было другое. А тут… ты рисуешь кривые чашки, а я смотрю. Это не императорская жизнь. — Зато весело, — хмыкнул я, открывая одну из банок. — Пей пиво, ваше величество. За мой прогресс и твой голос в подвале. Она закатила глаза, но взяла банку, сделала глоток и скривилась. — Это всё ещё отвратительно, — сказала она. — Но… ты не совсем бесполезен. — О, да я прям герой дня, — ухмыльнулся я, отхлебнув своё. День шёл своим чередом, и я думал, что этот хаос, может, и не идеален, но, чёрт возьми, он мне нравится. Ещё пару недель практики, и я, может, и правда начну что-то стоящее. А с её фырканьем рядом — тем более. День катился к вечеру, и моя конура начала напоминать какой-то странный коворкинг для психов. Три банки пива от Аски стояли на столе, как трофеи, ноутбук всё ещё гудел после логотипа для кафе, а я сидел на стуле, потягивая "Asahi" и чувствуя, как усталость после бессонной ночи потихоньку отступает. Хэнкок валялась на диване, скрестив ноги, и пила своё пиво с таким видом, будто это была какая-то гадость, которую она терпит только из вежливости ко мне. Её длинные волосы свисали с края подушки, а толстовка сбилась, открывая полоску кожи над джинсами, но я уже привык отводить взгляд — почти. — Ну что, Хана, — сказал я, ухмыляясь. — Ещё один день, ещё один заказ. Я пока кривой дизайнер, но через пару недель, может, начну выдавать что-то стоящее. А через три-четыре месяца, с практикой, и вовсе стану гением. Не скучаешь по своему флоту? Она фыркнула, отставив банку на стол с лёгким стуком. — Флот… — буркнула она, сморщив нос. — Там я была кем-то. А тут — смотрю, как ты рисуешь кривые чашки и возишься с этими смертными. Это не жизнь, это выживание. — Выживание с пивом и твоим вокалом, — хмыкнул я, допивая свою банку. — Вчера в подвале ты их всех уделала. Может, тебе не только петь, но и логотипы рисовать? У тебя вкус, судя по твоим замечаниям. Она закатила глаза, но вдруг встала, подошла к столу и взяла мой старый скетчбук — потрёпанный, с кофейными пятнами, который валялся среди хлама с тех пор, как я бросил рисовать от руки. Я моргнул, глядя, как она открывает его на чистой странице и берёт карандаш — тот самый, что Юки вернул мне из упавшей коробки. — Эй, ты чего? — спросил я, приподняв бровь. — Решила мои каракули исправить? — Твои каракули неисправимы, — фыркнула она, но начала рисовать — быстро, уверенно, будто делала это тысячу раз. Карандаш скользил по бумаге, оставляя чёткие линии: сначала круг, потом изгиб, который превратился в чашку — не кривую, как моя, а изящную, с тонкой ручкой. Она добавила пар — плавные, лёгкие завитки, которые выглядели так, будто реально поднимались над страницей. Я замер, глядя на это с открытым ртом. — Хана, мать твою, — выдавил я, наклоняясь ближе. — Ты умеешь рисовать? Серьёзно? Почему ты молчала? Она фыркнула, не отрываясь от скетчбука, и добавила тень под чашкой — мягкую, но точную, как будто знала, откуда падает свет. — Я не молчу, — отрезала она. — Просто это не твоё дело. У нас… в Британии, — она запнулась, держа легенду, — я видела мастеров. Иногда рисовала сама. Но это не значит, что я буду возиться с твоими жалкими чашками. — Не возиться, а улучшать, — хмыкнул я, выхватывая скетчбук и разглядывая набросок. Чашка была идеальной — не плоской, как моя в Photoshop, а живой, с характером. Пар вился, как дым от её корабельных пушек, а тень добавляла глубину. — Это в сто раз лучше, чем мой логотип для Аски. Ты что, скрытый гений? — Я не гений для жалких смертных, — буркнула она, скрестив руки и плюхнувшись обратно на диван. — Это просто… скучно стало смотреть на твои кривые линии. — Скучно, ага, — ухмыльнулся я, кладя скетчбук на стол. — Ладно, Хана, ты только что подняла планку. Я учусь веб-дизайну, а ты, похоже, уже можешь меня обставить в рисовании. Давай так: я кодирую, ты рисуешь наброски. Через месяц, может, вместе что-то крутое замутим. Она фыркнула, но её взгляд задержался на скетчбуке, и я заметил, как её пальцы слегка шевельнулись — будто ей самой понравилось держать карандаш. — Я не работаю с тобой, — сказала она, но её тон был мягче, чем обычно. — Ты всё ещё бесполезен. Но… твои чашки правда убогие. — О, да я прям расту в твоих глазах, — хмыкнул я, открывая ещё одну банку пива. — Пей, ваше величество, за твой талант и мой прогресс. Через пару недель я, может, начну кодить что-то стоящее, а ты нарисуешь шедевр. Она закатила глаза, но взяла пиво, сделала глоток и скривилась. — Это всё ещё гадость, — буркнула она. — Но… ты не совсем безнадёжен. — Комплимент дня, — ухмыльнулся я, отхлебнув своё. Вечер шёл своим чередом, и я думал, что этот хаос, может, и не идеален, но с её набросками и моим кодом мы, чёрт возьми, можем что-то выстроить. Ещё пару недель практики, и кто знает — может, я стану дизайнером, а она… ну, хотя бы перестанет фыркать на всё подряд. День растворился в вечере, как сахар в кофе, оставив после себя три пустые банки пива от Аски, ноутбук с кривым логотипом и скетчбук с идеальной чашкой Хэнкок. Аска давно ушла, утащив свой планшет и обещание ещё пива, а Такеши, Минами и прочие психи из нашего дома, похоже, тоже решили дать нам передышку. Конура затихла — только фонарь за окном бросал жёлтые полосы на стены, да где-то вдалеке гудела машина. Я сидел на стуле, потягивая остатки четвёртой банки, а Хэнкок валялась на диване, скрестив ноги и глядя в потолок. Её толстовка сбилась, джинсы сидели криво, но даже так она выглядела как королева, просто уставшая от своего трона. Я бросил взгляд на скетчбук, всё ещё лежавший на столе, и ухмыльнулся. — Ну что, Хана, — сказал я, крутя банку в руках. — День был тот ещё. Я кодирую кривые сайты, ты рисуешь шедевры. Может, мы и правда команда? Через пару недель я начну что-то стоящее выдавать, а ты… ну, будешь фыркать чуть меньше. Она фыркнула — тихо, почти лениво, и повернула голову ко мне. Её глаза, обычно острые, как ножи, сейчас были мягче, будто усталость или пиво слегка притупили её яд. — Команда? — переспросила она, сморщив нос, но без привычного презрения. — Ты всё ещё жалкий смертный, который возится с этими… штуками. Но… твои чашки правда убогие. А я просто показала, как надо. — Показала, ага, — хмыкнул я, ставя банку на стол и потирая шею. — Ты рисуешь, как мастер, Хана. Почему молчала? У нас в Британии, небось, все императрицы с карандашом в руках ходили? Она хмыкнула, но не огрызнулась, а села, подтянув одеяло к себе. Её пальцы слегка сжали ткань, и она посмотрела на скетчбук, будто он был чем-то из её прошлого. — Я не молчала, — сказала она, её голос был тише, чем обычно. — Просто… это было давно. На корабле… у нас были мастера. Я смотрела, как они рисуют — карты, портреты, знамёна. Иногда брала перо сама. Но это не было важно. Я была… выше этого. — Выше, ага, — кивнул я, откинувшись на стуле. — А теперь рисуешь чашки в моей конуре. Не скучаешь по тому? Корабль, подданные, власть? Она замолчала, глядя куда-то в сторону — не на меня, а на тёмное окно, где отражались огни улицы. Её лицо, обычно надменное, стало почти задумчивым, и я понял, что это, может, первый раз, когда она не фыркнула в ответ. — Скучаю, — сказала она наконец, так тихо, что я едва расслышал. — Там я была… кем-то. Все знали моё имя, боялись моего взгляда. А тут… я просто "Хана". Твоя "кузина", которая фыркает на твоих дружков и пьёт эту гадость, — она кивнула на банку пива, но сделала ещё глоток. Я моргнул, не ожидая такой откровенности, и поставил свою банку на стол. — Ну, ты не просто "Хана", — сказал я, пожав плечами. — Ты та, кто вчера разнесла подвал голосом, а сегодня нарисовала чашку лучше, чем я за месяц практики. Это, знаешь, тоже что-то значит. Может, не власть, но… жизнь. Она фыркнула, но мягко, почти без злобы, и посмотрела на меня — не с презрением, а с чем-то вроде любопытства. — Жизнь, — повторила она, сморщив нос. — Это не жизнь, Рен. Это… хаос. Твои кривые сайты, эти смертные, что носятся тут, пиво, которое я терплю. Но… — она замялась, будто подбирала слова, — это не так отвратительно, как я думала. — Ого, — хмыкнул я, не сдержав ухмылки. — Это что, комплимент? Ты правда думаешь, что я не совсем бесполезен? Она закатила глаза, но её губы дрогнули — почти улыбка, которую она не стала прятать. — Ты всё ещё жалок, — сказала она, но её тон был теплее, чем обычно. — Но… не совсем. И этот твой хаос… он странный. Я не понимаю, как ты его терпишь. — Привычка, — хмыкнул я, потягиваясь. — А ты втягиваешься, Хана. Вчера пела, сегодня рисуешь. Может, через пару недель сама логотип замутишь, а я его закодирую. Через три-четыре месяца, с практикой, будем гении. Как тебе план? Она фыркнула, но уже без яда, и откинулась на диван, глядя в потолок. — Я не работаю с жалкими смертными, — буркнула она. — Но… если твои чашки останутся такими убогими, я, может, и нарисую что-то. Чтобы не позориться рядом с тобой. — Договорились, — ухмыльнулся я, вставая. — Ладно, пора спать. Завтра ещё кодить, а ты… не ломай ничего, окей? И спасибо за разговор, ваше величество. Она хмыкнула, натягивая одеяло, но не огрызнулась. Я рухнул на кровать, чувствуя, как усталость накатывает волной, и подумал, что этот душевный момент, может, и редкость, но, чёрт возьми, он мне нравится. Её яда стало меньше, а с её набросками и моим кодом мы, может, и правда что-то построим. Через пару недель — что-то стоящее, а через три-четыре месяца — шедевр. И я был не против.