наедине

Лето в Омске тянулось лениво и тяжело, как раскалённый металл. Воздух дрожал над асфальтом, превращая улицы в мираж, а солнце безжалостно било по крышам старых панельных домов, заставляя их раскаляться, как печи. В городе пахло горячей пылью, бензином и немного – речной водой, несущейся вяло по серо-зелёным волнам Иртыша. Днём Омск задыхался от зноя, а по вечерам его окутывали тяжёлые закаты – красные, алые, почти кровавые. В такие моменты он выглядел так, будто горит. Арина Романова жила в этом городе уже семнадцать лет. И все семнадцать лет хотела уехать. Она была не высокой, с худыми запястьями и длинными пальцами, словно у пианистки, хотя в руках держала только дешёвые сигареты. Её русые волосы, бесцветные в тени, но вспыхивающие золотом под солнцем, всегда были немного растрёпаны, потому что в доме не было нормальной расчёски. Лицо – бледное, с тонкими чертами и усталостью в глазах, которая не полагалась семнадцатилетним. А глаза – карие, глубокие, тёмные, с налётом недоверия ко всему вокруг. Под ними – тени. Не потому, что не спала, а потому, что жизнь сжимала её изнутри, оставляя следы. В доме пахло перегаром и дешёвым табаком. Мать пила, начиная с утра, и к вечеру уже не могла связать два слова, кроме ругани. Раньше всё было не так. Раньше был отец – высокий, сильный, с грубым голосом, который всегда звучал уверенно. Потом он умер. И мать сломалась. Теперь Арина привыкла приходить домой на цыпочках, чтобы не нарваться. Привыкла спать в наушниках, чтобы не слышать пьяные разговоры за стеной. Привыкла к пустому холодильнику и словам: «Ну ты же взрослая, разберёшься». Она действительно разбиралась. Искала подработки, таскала домой еду, иногда ночевала у подруги, когда дома было слишком невыносимо. Но лето в Омске давило. Оно напоминало, что впереди – пустота, неизвестность и осень, которая снова принесёт дождь, холод и серые дни, которые никто не скрасит. А пока было лето. Долгое, жаркое, вязкое, как застывший мёд. Лето, от которого не скрыться. Девушка привыкла быть одна. Она не знала, как это – сидеть с подругами в кафе, болтать о какой-то ерунде, смеяться, пока не заболят щеки. Не знала, каково это – кому-то писать первым, получать сообщения не только когда от тебя что-то нужно. Друзей у неё не было, да и не пыталась их завести. Зачем? Люди предают, люди бросают. А если и не бросают – всё равно врут. Сигареты стали чем-то вроде утешения. Они всегда были рядом, когда становилось совсем тошно. Когда мать начинала свою ежедневную пьянку и голосила в пустоту, когда дома пахло перегаром и старой обидой, когда хотелось выбежать на улицу, но некуда было идти. Она прятала пачку в старом ботинке в шкафу – мать в её вещи не лазила, ей было наплевать. Курила на крыше пятиэтажки, с которой открывался вид на бесконечные серые дома. Здесь, на высоте, было тише. Никто не орал, никто не давил. Только ветер, пахнущий пылью и отцветающей травой. Только её собственные мысли, которые никуда не спрятать. Она всегда держала телефон на беззвучном. Хоть он всё равно не звонил. Единственные уведомления – от банковского приложения, когда ей приходили копейки за случайные подработки. Иногда бралась за переводы – находила в интернете заказчиков, которые не спрашивали возраст. Иногда разгружала товар на складе за пару купюр, которые мать потом пыталась отнять, обвиняя её в том, что она эгоистка и ничего не делает для семьи. Арина ненавидела слово семья. Семьи не было. Было что-то, что нужно было вытерпеть. Иногда ей казалось, что она – это пустая оболочка. Тело, которое двигается по инерции. Она вставала утром, выходила из дома, возвращалась поздно, старалась не смотреть матери в глаза. Вечерами пила воду, чтобы заглушить голод, потому что в холодильнике – полбутылки водки, старая банка огурцов и засохший хлеб. Иногда она пыталась представить, что у неё могло быть другое детство. Где отец жив, где мать не пьёт. Где дома пахнет не перегаром, а тёплым чаем и свежими булочками. Где есть кто-то, кому она не безразлична. Но это была лишь иллюзия. Она уже давно поняла: никто не спасёт её, кроме неё самой, но спасаться было некуда.

***

Арина сидела на крыше, свесив ноги вниз, и вяло наблюдала за редкими машинами, проезжающими по улице. Город задыхался в жаре. В воздухе пахло пылью и чем-то сладким, возможно, цветами, растущими на газонах внизу, которые всё равно никто не поливал. Она взяла последнюю сигарету из пачки, сжала её пальцами и медленно поднесла ко рту, чувствуя, как привычная горечь обволакивает лёгкие. Здесь, наверху, было спокойно. Здесь не существовало её квартиры, прокуренного старого дивана, грязных тарелок в раковине и женщины, которую она когда-то называла мамой. Она почти отключилась, погрузившись в вязкие мысли, когда услышала, как где-то внизу с силой хлопнула дверь подъезда. Через несколько секунд её мир взорвался грубым, пьяным голосом: — АРИНА, БЛЯДЬ, ГДЕ ТЫ?! Она вздрогнула. Сигарета дрогнула в пальцах, и пепел с неё сорвался вниз, исчезая в пустоте. Арина стиснула зубы. «За что теперь?» Она медленно встала, стряхнула с себя пыль и пошла вниз по лестнице, не торопясь. Раз мама уже орёт, значит, будет продолжать, пока она не объявится. Лучше сразу спуститься, чем потом ловить её злой, с перекошенным от алкоголя лицом. Дверь в квартиру была открыта. В коридоре пахло чем-то кислым — смесью перегара и пролитого на пол пива. Мать стояла в центре комнаты, в помятой футболке, волосы растрёпаны, губы сухие и трескаются. В руке — та самая бутылка, с которой она не расставалась уже вторую неделю. — Где, сука, шлялась? — прошипела та, кидая на неё мутный взгляд. Арина пожала плечами, молча проходя мимо. — Ты, блядь, совсем меня не уважаешь, да? Дочь сжала пальцы в кулак. Не отвечала. — Я тебя спрашиваю! Ты глухая, что ли? Она резко развернулась, её карие глаза холодно встретились с маминой пьяной злостью. — А зачем мне тебя уважать? — голос её был тихий, но твёрдый, как сталь. Мать замерла. А потом хрипло рассмеялась. — Ты посмотри на себя! Куда ты такая умная денешься, а? Думаешь, вырастешь — и что? Кто тебя, такую сучку, любить-то будет? Никому ты не нужна, кроме меня, поняла? Арина почувствовала, как её пальцы дрожат. — Значит, я никому не нужна, кроме тебя? — медленно повторила она. — Знаешь что, мам? Это худшая новость в моей жизни. Мать зло сузила глаза. — Смотри, как заговорила! Дрянь ты, а не дочь! Она подняла руку. Арина уже знала, что будет дальше. Но в этот раз она не дала ей шанса. Её пальцы сжались в кулак, и прежде чем мать успела её ударить, Арина рванула вперёд и толкнула её в сторону дивана. Та не устояла на ногах, упала, выронив бутылку, и разразилась воплем. Арина дышала тяжело, стоя над ней. — Я не твоя игрушка. И если ты ещё раз попробуешь меня ударить — клянусь, ты об этом пожалеешь. Она развернулась и вышла из квартиры, захлопнув за собой дверь. Девушка шла по тёмной улице, засунув одну руку в карман худи, а в другой сжимая сигарету. Дым плавно поднимался в ночное небо, смешиваясь с городским смогом. Сколько сейчас времени? Одиннадцать? Может, уже и за полночь. Да какая, к чёрту, разница. Омск ночью казался ещё мрачнее, чем днём. Лампочки на старых фонарях горели через одну, отбрасывая рваные клочья света на потрескавшийся асфальт. Машины проезжали редко, с далёким рокотом разрывая тишину. Дворы были пустыми. Люди сидели по своим квартирам, затаившись в тусклом свете телевизоров. Арина сделала глубокую затяжку и остановилась возле заброшенной детской площадки. Здесь, когда-то давно, она училась кататься на качелях, держась за руку отца. Теперь площадка выглядела так, словно о ней забыли лет десять назад: облезлая краска, сломанные лестницы, ржавая карусель, которая скрипела, даже если к ней не прикасаться. Она подошла к качелям и села. Металл был холодным, но ей было плевать. Романова выдохнула дым, наблюдая, как он растворяется в воздухе. Сколько ещё можно так жить? Сколько ещё можно возвращаться в эту проклятую квартиру, где нет ничего, кроме дешёвой водки и чужой ненависти? Она дотянулась до телефона в кармане, глянула на экран. Ни звонков, ни сообщений. Как всегда. Плевать. Она смотрела в ночное небо, не видя в нём ни одной звезды. Только пустота. Арина услышала шаги ещё секунды две назад, но не шевельнулась. Может, кто-то просто проходит мимо. Может, очередной алкаш, ищущий лавку, чтобы завалиться спать. А может… Нет, плевать. Но звук не исчез. Он приближался. Размеренные, уверенные шаги. Как у человека, который знает, что делает. Не шарканье, не спотыкающиеся движения пьяного – нет, кто-то шёл прямо к ней. Она медленно повернула голову. Из-за кустов, отделяющих площадку от дороги, вышел парень. Лет восемнадцать. Высокий, худощавый, но плечи широкие – не дохляк. Волосы русые, немного растрёпанные, длинная чёлка падала на лоб, скрывая часть лица. Он был одет в тёмные джинсы и футболку, поверх которой небрежно накинута чёрная куртка. В руках – ничего, даже телефона. Он смотрел прямо на неё. Девушка задержала дыхание. — Чё сидишь? — голос у него был низкий, чуть хриплый. Она медленно выдохнула дым. — Отдыхаю. Парень склонил голову на бок, будто оценивая её. — Одна? — А кого ты тут ещё видишь? Он усмехнулся. — Не боишься? Арина посмотрела на него без выражения. — А ты страшный? Юноша снова усмехнулся, сделал пару шагов ближе, сел на качели рядом. Они скрипнули под его весом. — Не знаю. Ты скажи. Она молчала. Он тоже. На какое-то время они просто сидели там, вдвоём, в пустом дворе, в ночи, в которой не было ни людей, ни звёзд. Только город, который жил своей жизнью. — Есть ещё одна сигарета?— наконец спросил он. Она вытащила мятую пачку из кармана, вытряхнула последнюю. — Последняя. Парень наклонился вперёд, забрал её прямо из её пальцев. Коснулся кожи – случайно или намеренно, она не поняла. Поднёс к губам. — Огонь есть? Арина достала зажигалку, щёлкнула, прикрыв огонёк ладонью, чтобы ветер не задувал. Он поднёс сигарету, затянулся, и в темноте вспыхнул слабый, оранжевый свет. Несколько секунд они молчали. — Ты кто? — наконец спросила она. Парень выдохнул дым, посмотрел на неё из-под длинных ресниц. — Ваня. Она кивнула. — А ты? — Арина. — Красивое имя. Она не ответила. Ваня курил медленно, задумчиво. — Ты часто тут сидишь? — А тебе какое дело? Он снова усмехнулся. — Да так. Может, буду заходить. Она хотела сказать что-то резкое, но промолчала, а парень просто продолжил сидеть рядом, словно так и надо. Арина скептически покосилась на него. — Ага. И зачем? Ваня не сразу ответил. Казалось, он не торопился. Просто курил, смотрел перед собой, в темноту, как будто ему вообще не важно, с кем сидеть, с кем говорить. — Да просто. Девушка усмехнулась, коротко, без эмоций. — Просто? — Ну да, — он пожал плечами. — У тебя дохуя друзей, что ли? Она на секунду замерла, а потом выдохнула дым, глядя на него чуть прищуренно. — Ты даже не знаешь меня. — А что, мне надо знать тебя, чтобы понять, что ты одна? Он сказал это ровно, без издёвки, без жалости. Просто факт. Арина чуть сильнее сжала пальцы на качелях. — И ты думаешь, мне плохо от этого? — Не знаю. — Он бросил окурок на землю и раздавил его кроссовком. — Тебе плохо? Она смотрела на него, на его расслабленное, спокойное лицо. Русые волосы падали на лоб, скрывая часть взгляда, но даже так она видела – он не просто треплется. Он реально её спрашивает. Ей вдруг стало не по себе. — А тебе-то что? Ваня пожал плечами. — Просто интересно. — Любопытный, значит? — Что-то типа того. Он снова посмотрел на неё – прямо, внимательно. — А ты всегда одна? Она хотела ответить резко. Хотела сказать, что её это не ебёт. Но вместо этого вдруг почувствовала, как сжалось горло. Арина отвернулась, стиснув зубы. Ты всегда одна? Чёрт. — Всегда, — глухо сказала она. Ваня кивнул, будто ничего особенного в этом не было. — Значит, будем вдвоём. Она резко повернулась к нему. — Схуяли? Он усмехнулся, не отводя взгляда. — А почему нет? Я тоже один. Девушка смотрела на него, ощущая, как в груди разливается странное чувство. Будто кто-то только что взял и впустил в её мир ещё одного человека. — Я тебя даже не знаю. — Познакомимся. Она сжала губы. — Я не дружу с людьми. — Ну и похуй. Она закатила глаза. — Ты заебёшься. — Посмотрим. Он улыбнулся, и почему-то от этой улыбки внутри что-то дрогнуло. Она снова закурила, глядя на него из-под ресниц. Ваня не торопился уходить, и, кажется, действительно собирался остаться. Парень сидел, глядя в темноту. Ночь была тихая, город почти не дышал, только редкие машины проезжали по дороге, да где-то вдалеке лаяла собака. Арина молчала, но Ване не нужно было её слышать. Достаточно было просто находиться рядом. Он не знал, зачем вообще подошёл к ней. Просто увидел: девушка одна, сигарета в руке, взгляд тяжёлый. И в этом взгляде было что-то до боли знакомое. Такая же пустота, какая жила внутри него самого. Ваня давно привык к одиночеству. Мама ушла, когда ему было года два. Даже не ушла — просто исчезла, по рассказам отца. Он почти не помнил её лица, только какие-то размытые картинки: тёплые руки, запах духов, смех. А потом её не стало. Отец говорил, что она просто устала. Что ей было тяжело. Что она не могла остаться, а потом отец сам начал пить. Сначала редко, потом чаще. Потом — каждый день. Ваня не помнил, когда именно всё сломалось. Просто однажды понял, что в доме больше не пахнет мамиными духами. Теперь пахло перегаром, дешёвой водкой и несвежими сигаретами. Отец не бил его. Просто пил, уходил в себя, а потом снова пил. Иногда говорил какие-то вещи, которые Ваня предпочитал забывать. Иногда не говорил ничего. Когда мальчику исполнилось двенадцать, он перестал ждать. Перестал ждать, что отец вдруг очнётся. Перестал ждать, что кто-то придёт и спасёт его. Перестал ждать, что мать вернётся. Он просто жил. Как зомби, без цели, без смысла. Курил с четырнадцати, пил с пятнадцати, драки — с шестнадцати. Не потому что хотел. Просто так выходило. А потом вдруг заметил эту девчонку. Она сидела на качелях, одинокая, с дымом, тающим в воздухе. Он увидел её и почему-то понял: она тоже такая. Такие, как они, чувствовали друг друга издалека. Ваня посмотрел на Арину. Она курила, глядя перед собой, и что-то в её профиле, в этом жёстком выражении лица, в сжатых губах — всё это было таким знакомым, что Ваня на секунду почувствовал, как сжимается грудь. Она не знала его, но она была ближе, чем кто-либо другой. Он выдохнул и снова посмотрел в тёмное небо. «Значит, будем вдвоём.» Они молча сидели, каждый в своей тишине. Арина смотрела перед собой, время от времени поднося сигарету к губам. Дым плавно поднимался в воздух, растворяясь в ночи. Ваня сидел рядом, раскачиваясь на качелях, лениво, бездумно, будто просто убивал время. Слов не было, но и не нужны они были. Где-то вдалеке пьяные подростки орали песню, звук эхом разносился по пустому двору. Где-то хлопнула дверь машины, послышался звук удаляющихся шагов. Мир жил своей жизнью, но здесь, на этой заброшенной площадке, время будто застыло. Девушка раздавила окурок носком кроссовка. — Так что, ты теперь реально будешь тут торчать? Ваня хмыкнул. — А тебе мешает? Она задумалась. Не то чтобы мешало. Просто странно. — Мне похуй, — наконец сказала она, доставая новую сигарету. Парень усмехнулся, наклонился вперёд, опираясь локтями на колени. — Многословная ты. Арина скользнула по нему взглядом. — Ты до сих пор здесь, значит, устраивает. — Возможно. —Он снова посмотрел в небо. — Звёзд нет. — И не будет. Она сказала это так просто, без капли надежды, будто уже давным-давно смирилась.Ваня молчал. Какое-то время они просто сидели, слыша лишь тихий скрип качелей и далёкие звуки города и в этом молчании было что-то... правильное. Они ещё долго молчали. Время текло медленно, как густой сироп. Юноша лениво раскачивался на качелях, глядя в тёмное небо, девушка курила, поднося сигарету к губам с той размеренной неторопливостью, которая бывает только у людей, уставших от всего. В какой-то момент Ваня выдохнул: — Пойдём, прогуляемся. Арина скептически подняла бровь, повернув к нему голову. — Зачем? — Просто так. — Ты серьёзно? — А что? Романова затушила окурок, медленно встала. — Слышь, а ты вообще кто такой? Мы с тобой три слова сказали, а ты уже куда-то зовёшь. Парень усмехнулся. — Ну, раз три слова уже сказали, значит, пора идти дальше. Она закатила глаза. — И куда ты собрался в одиннадцать ночи? — Без разницы. Арина смотрела на него пару секунд, потом устало выдохнула. — Ты какой-то странный. — Ты тоже. Она усмехнулась уголком губ и, пожав плечами, сунула руки в карманы. — Ну пошли. *** Они шли по пустым улицам, медленно, без цели. Город казался вымершим: редкие машины проносились по дороге, из окон тускло светились огни, вдалеке кто-то громко хлопнул дверью подъезда. Арина шла чуть впереди, Ваня рядом, закуривая на ходу. — Ты всегда так тусуешься? — спросил он. — Ага. — Почему? Она пожала плечами. — Потому что не хочу домой. Ваня не стал спрашивать, почему. Он и так знал.Шаг, второй, третий. Асфальт был тёплый после жаркого дня, но ночной воздух уже начинал остывать, пропитываясь запахом лета, пыли и далёкого дыма. Арина свернула в узкий двор, оглянулась на него. — Ты чё, реально за мной идёшь? — Реально. Она усмехнулась. — Ты не боишься, что я маньячка? — Ты не боишься, что я маньяк? Она посмотрела на него, чуть прищурившись, а потом снова пожала плечами. — Маньяки так себя не ведут. Ваня хмыкнул. — А как? — Не знаю. Но не так тупо. Он усмехнулся, затянулся и выпустил дым в ночной воздух. Они молча прошли ещё квартал, потом ещё один. Арина чувствовала, как странно спокойно с ним. Не так, как с другими людьми, которые напрягают своим присутствием, задают лишние вопросы, требуют чего-то. С ним было иначе. Просто. — А тебе домой не надо? — спросила та, не глядя. Парень пожал плечами. — А там кто-то ждёт? Она на секунду замерла. Нет, не ждёт. Так же, как и её никто не ждёт. Арина усмехнулась. — Значит, пойдём дальше. Они дошли до пустыря. Глухое место — ни людей, ни фонарей. Только одинокая автобусная остановка, облезлая, с потёками грязи на стекле и разрисованными стенами. На лавке валялась пустая бутылка, а рядом валялась пачка из-под сигарет. Ваня остановился, глядя вдаль, девушка сделала пару шагов вперёд, всматриваясь в темноту. — И чё мы сюда приперлись? — Да хуй знает, — ответил он спокойно, опускаясь на лавку. Она закатила глаза. И в этот момент издалека донёсся тихий гул двигателя. Фары вынырнули из темноты, осветив дорогу, и через пару секунд на обочине остановилась старая «Жигули» цвета облезлого вина. Из открытого окна высунулся парень, лениво жующий жвачку. — Ну ни хуя себе, Бессмертных, ты кого это подобрал? Арина напряглась. Парень был худой, с резкими чертами лица, немного растрёпанный. На нём была чёрная майка, а волосы были небрежно взлохмачены, будто он только что проснулся или его только что вынесли из драки. Ваня не торопился отвечать. — Артём, иди нахуй. Тот хмыкнул, выплёвывая жвачку куда-то в темноту. — Чё, такси ловите? Арина уже хотела сказать «нет», но Ваня без раздумий распахнул переднюю дверь и уселся. Он обернулся, посмотрел на неё. — Садись. Она колебалась ровно две секунды. Страшно? Да. Но, если честно, ей уже всё равно. Она подошла, открыла заднюю дверь и скользнула внутрь. Запах бензина, табака и старой машины ударил в нос, где-то на полу валялись пустые банки от энергетиков, из магнитолы тихо играла какая-то глухая, хриплая музыка. Артём обернулся, окинул её оценивающим взглядом. — Ты откуда такую выцепил, Ванёк? Арина сжала зубы, глядя в окно. — Отъебись, — спокойно сказал Ваня. Друг усмехнулся, не особо напрягаясь. — Ладно, ладно, понял. Куда везти-то? — Катаемся пока. Артём пожал плечами, включил передачу, и машина тронулась с места, оставляя за собой пустырь и автобусную остановку. Девушка сидела сзади, чувствуя, как от её нового знакомого веет какой-то странной уверенностью. Будто ему вообще всё равно, куда они едут. Будто он знал, что они всё равно окажутся там, где должны. Машина гудела, катясь по пустым ночным улицам. Они ехали медленно, не спеша. Артём одной рукой держал руль, другой лениво поигрывал с зажигалкой, щёлкая крышкой. Магнитола хрипела, доносилась какая-то старая песня, которую Арина не знала, но она была таким же фоном, как гул мотора и редкие вспышки фонарей за окном. Она откинулась на потрёпанное сиденье. Машина воняла бензином, табаком и чем-то неуловимо знакомым — возможно, ночью, возможно, чем-то из детства. Она смотрела в окно, но не видела ничего. — Ну чё, дашь покататься? — лениво бросил Ваня, вытягивая ноги и разваливаясь на переднем сиденье. Артём фыркнул, даже не повернув головы. — Я её ещё до конца не починил. — Ты её вообще когда-нибудь починишь? — Не пизди. Я стараюсь. — Ага, стараешься. Ты как её купил в убитом состоянии, так и ездишь на ней, как на ведре с гайками. Тот ухмыльнулся. — Зато моё ведро. И я его люблю. — Ну да, ну да. Так чё, дашь прокатиться? Артём посмотрел на него, прищурившись. — Ты когда в последний раз за рулём был, Бессмертных? — Когда у дяди Паши тачку угнал в семнадцать. — Ну ты и мразь, конечно. — А ты не знал? — Да я-то знал, просто ты каждый раз напоминаешь. Арина слушала их вполуха. Это была не её компания, не её разговор. Она просто сидела, впитывала звуки, дорогу, этот странный запах. Страшно ли ей было теперь? Нет. Страшно было раньше, когда она возвращалась домой и слышала с лестницы, как мать орёт в трубку, снова требует у кого-то денег. Страшно было, когда дверь хлопала, и она понимала, что мать свалила в очередной запой, и на кухне пусто, и дома холодно, хотя на улице лето. А тут… Тут было просто. Просто чужие люди, чужая машина, чужие разговоры и ей плевать. Машина плавно затормозила у старого, но крепкого двухэтажного дома с облупленной краской на окнах. В темноте его очертания казались размытыми, но в одном из окон свет горел тёплым, мягким светом. Артём выключил двигатель и щёлкнул кнопкой, заглушая музыку. — Ну, приехали, голубки. Ваня молча открыл дверь, вышел первым, потянулся, хрустнув спиной, потом лениво обошёл машину и распахнул заднюю дверь. — Вылезай. Арина на секунду замешкалась. Она вообще не планировала заходить. Она думала, что просто покатаются, что Ваня, может, проводит её обратно, но он даже не спросил — просто поставил её перед фактом. Артём, не дождавшись, когда она сама решится, хлопнул ладонью по крыше машины. — Всё, не ссы, выходи. Ща мама тебя котлетами накормит, и жизнь заиграет новыми красками. — Я не хочу…— начала было Арина, но Ваня, не слушая, просто протянул ей руку. — Пошли. Что-то в его голосе не терпело отказов. Она вздохнула и всё же выбралась из машины, втянув ночной воздух. Дом пах иначе, чем её подъезд. Не сырым перегаром, не пылью, не гнилыми тряпками на лестнице. Тут пахло… едой? Дверь была приоткрыта, и изнутри доносились негромкие звуки: шум сковороды, приглушённые шаги. Бессмертных зашёл первым, скинул кроссовки, Артём за ним, а девушка осталась стоять на пороге, чувствуя себя не в своей тарелке, но тут из кухни выглянула женщина. — Ой, Ваня! Её лицо тут же осветилось радостью, и она мгновенно вытерла руки о передник, выходя в коридор. — Сколько лет, сколько зим! Где пропадал-то, а? Ваня пожал плечами. — Да по делам. — Да какие у тебя дела, кроме всякой херни? — ласково проворчала женщина и, не дав ему ответить, вдруг неожиданно заключила его в объятия. Арина замерла. Она не видела, чтобы кого-то вот так обнимали. Словно он — родной. Словно его ждали. Ваня, хоть и смутился на секунду, не стал отстраняться. — Ну вы чё… — Чего-чего, давно тебя не было! Хоть бы заходил, а? Я тут котлет нажарила, заходите, пока горячее! Женщина перевела взгляд на Арину. — А ты кто такая, красавица? Девушка сглотнула, чувствуя себя ещё более неуютно. — Это Арина, — ответил за неё парень. — Мы вместе были, вот решили заскочить. — Ну и хорошо! Проходите скорее, не стойте на пороге, а то простудитесь! Романова не знала, простужались ли летом на порогах, но почему-то не смогла отказать. Она прошла внутрь, чувствуя, как тепло кухни окутывает её, пропитываясь запахом жареной картошки, мяса и чего-то ещё, чего-то домашнего. Такого, чего у неё никогда не было.

***

Ночь была тёплой, но воздух всё равно немного колол кожу, впитываясь в ткань тонкой футболки. Они шли по пустым улицам, где свет фонарей создавал размытые тени на потрескавшемся асфальте. После ужина было странное чувство. Девушка до сих пор ощущала вкус картошки и котлет на языке, но ещё больше врезалось в память другое — эта уютная, пропитанная домашним теплом кухня. Женщина, улыбавшаяся Ване так, будто он ей родной. Будто он важен. Она молча шла рядом с ним, вдыхая вечерний воздух, смешанный с запахом табака — Ваня закурил сразу, как только они вышли. — Я первый раз ел нормально за неделю, — пробормотал он, выдыхая дым и лениво глядя вперёд. Арина посмотрела на него. — Серьёзно? — Ага. Лень готовить. Да и некому. Она не ответила. Они шли, не глядя друг на друга. — Мама у тебя добрая, — вдруг сказала Арина, нарушая тишину. Парень хмыкнул. — Это не моя мама. Она остановилась. Он почувствовал это и тоже замедлил шаг, бросив на неё взгляд. — Что? — спросила она. — Это мама Артёма. Моей похуй. Он говорил это ровно, спокойно, будто о погоде. Арина сглотнула. Её матери тоже было. — Она ушла, когда мелкий был, — добавил он, прикуривая ещё одну сигарету. — Просто ушла. Куда-то. Я её больше не видел. Девушка не знала, что сказать. Она вдруг подумала, что, возможно, у Вани внутри та же дыра, что и у неё. Просто он научился её скрывать лучше. — Прости,— тихо сказала она. Он усмехнулся. — Да за что? Ты ж её не уводила. Арина отвернулась, глядя на пустынную дорогу. Ночь казалась такой же холодной, как всегда, но в эту секунду она понимала — рядом с ней идёт человек, которому точно так же плохо. Они подошли к её подъезду. Высокий, тёмный, облупленный, с грязной дверью, исписанной непонятными словами. Где-то в глубине была слышна музыка — кто-то слушал старый рэп так громко, что басы сотрясали стены. В окнах почти не горел свет, только пара тусклых лампочек на верхних этажах. Девушка остановилась, повернувшись к юноше. — Ну…— она неловко замялась. — Спасибо, что проводил. Он кивнул, выпуская в воздух ещё один клуб дыма. — Ага. Она уже повернулась, собираясь уйти, но внезапно почувствовала, как его рука бесцеремонно лезет в её карман. — Эй! — Спокойно,— Ваня достал её телефон и быстро разблокировал его, пройдясь пальцем по экрану. — Ты чё… — Тихо. Он вбил что-то, сохранил, после чего поднёс трубку к уху. Через секунду у него в кармане заиграла музыка. Он усмехнулся, сбрасывая звонок, и только тогда отдал ей телефон обратно. Арина схватила его, возмущённо нахмурившись. — Ты совсем ? — Ага,— спокойно подтвердил Ваня, засовывая руки в карманы. — Теперь у тебя есть мой номер. Если вдруг решишь заскучать или там, не знаю, застрелиться — звони. Она ошарашенно уставилась на него. — Ты больной. — Ты тоже. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом Арина тяжело вздохнула и сунула телефон обратно в карман. — Ладно. Пока. Она развернулась и вошла в подъезд, оставив Ваню стоять под жёлтым, моргающим фонарём. Он посмотрел ей вслед, затушил сигарету об стену и только тогда ушёл. Арина тихо закрыла за собой дверь, стараясь не разбудить мать. В квартире было душно, пахло несвежим алкоголем и чем-то кислым. На кухне стояла полупустая бутылка водки, рядом валялась засохшая корка хлеба. Из спальни матери доносился её неровный, тяжёлый храп. Девушка вздохнула, прошла в свою комнату и заперлась изнутри, привычно проверив замок два раза. Она скинула кроссовки, затем стянула худи и бросила его на кровать. Верхняя часть тела осталась обнажённой, и в тусклом свете ночника её кожа казалась ещё бледнее. Она провела пальцами по бокам, там, где когда-то было сплошное месиво из крови и боли. Три длинных, неровных шрама тянулись вдоль рёбер — грубые, неровные, чужие. Отголоски того вечера, когда мать, пьяная в хлам, толкнула её так сильно, что она влетела боком в тумбу, разбивая кожу об острый край. Девочка тогда долго лежала на полу, не в силах дышать, зажимая бок руками, пока кровь пропитывала футболку. Мама даже не заметила. Просто пошатываясь, вышла из комнаты и ушла бухать дальше. Арина тогда сама перебинтовала себя, сама ждала, пока оно заживёт, пока боль утихнет. Она привыкла. К бол, к шрамам, к тому, что от матери ничего, кроме этого, ждать не приходится. Сейчас она смотрела на себя в отражении старого зеркала, водя кончиками пальцев по шрамам. Было странно. Вечерний холод до сих пор оставался на коже, но внутри было… по-другому. Она вдруг вспомнила этот глупый поступок Вани — как он забрал у неё телефон, как сам записал номер, не спрашивая. «Если вдруг решишь заскучать или там, не знаю, застрелиться — звони.» Она тихо хмыкнула. Боль никуда не ушла, но впервые за долгое время она чувствовала, что в этом городе есть человек, которому на неё не плевать.