Знакомый незнакомец.

Кем был для тебя Осаму? В детстве — просто молчаливым бутузиком в песочнице, которого больше интересовало песочное печенье, чем замки из песка. Упрямый карапуз, с цепким и липкими от сладкого пальцами и с тенью хмурой складки между бровями. Пухлой ладонью он ворчливо вырывал у тебя свою панамку, отводил в сторону недовольно горящие глаза и упрямо отказывался играть в «свадьбу». Если ты, упрямая девчонка, всё-таки назначала его своим женихом, Осаму топал ногой, дул щёки и уходил, сердито бормоча что-то себе под нос. Свадьба была сорвана, ты плакала, а Атсуму смеялся. Потом, по секрету, он признался: Осаму воспринимает вашу игру слишком серьёзно. «Я вырасту и на ней женюсь, это важно», — сказал он брату. А тебе, после особо бурной ссоры, хмуро сунул в ладонь пластиковое колечко с блёстками. Специально попросил маму купить. Чтобы ты не плакала больше. В младшей школе он был первым, кто ударил твоего обидчика. Разъярённого Атсуму ты видела часто, а вот тихая злость Осаму оказалась страшнее. Пока один гневно сотрясал воздух, другой молча шагнул вперёд — и сделал. Кулак окрасился красным, обидчик вынужден был отступить, а внутри Осаму Мии разгоралось сладкое чувство триумфа. Это была его первая драка. Ежедневные склоки с близнецом в расчёт им не брались — нет-нет, сейчас он встал на защиту твоей чести и впервые разбил кому-то нос. Да, гудел больно кулак, и губа была разбита, но зато как ты смотрела на него! В твоих глазах ошарашенной третьеклашки блестел восторг, а у него замурчало в груди странное и тёплое чувство. Осаму твою шоколадную медальку за честь и отвагу принял с радостью, а рыцарем твоим быть отказался. Всегда он отказывался от твоих титулов «женихов» и «принцев», вредный. В средней школе вы почти не разговаривали. Только кивали друг другу в знак вежливого приветствия. И, пока ты с Атсуму смеялась на всю улицу, распугивая голубей, Осаму медленно шёл чуть позади, доедая за тобой мороженое, которое ты просто расхотела. Он всегда был где-то на фоне, затихая тенью Атсуму, когда ты вваливалась в их братское уединение. Лежал рядом, когда вы вырезали картинки из журналов, изредка комментировал ваши с Тсуму бои в видеоиграх. Иногда присоединялся к настолкам, но быстро проигрывал и сердито дулся. Тебе это казалось милым, а Атсуму почему-то загадочно усмехался. Перелом произошёл в старших классах. Ты даже растерялась, впервые увидев этих двух широкоплечих балбесов после летних каникул. Они нависали над тобой, как небоскрёбы. Высокие, взрослые. Летний загар отливал золотом на коже, в уже взрослых голосах осела медовая тягучесть. Такие родные близнецы, но совсем уже другие. Атсуму привычно оскалился при встрече, а Осаму одарил тебя новым, незнакомым до этого тебе взглядом. Ворчание его, казавшееся неизменным, растаяло, уступив место тягучей расслабленности в словах, движениях и взгляде. И когда его губы тронула ленивая ухмылка, ты предательски покраснела. В тот момент что-то дрогнуло внутри — будто тихий звон стекла в сумерках. Знакомый до последней веснушки Осаму вдруг стал чужим, неизведанным. Что-то изменилось в его глазах — они смотрели на тебя с каким-то новым, тёмным знанием, словно за лето Саму узнать то, что ещё было скрыто от тебя. В его жестах появилась сдержанная, осознанная сила. В его молчании — глубина, а не просто привычная немногословность. И ты ловила себя на том, что каждый раз, когда взгляд Осаму скользил по твоему лицу, внутри что-то сжималось и замирало в сладком предвкушении. ~~~~ Вы знали друг друга с детства. Семейные вылазки, праздники — всё это всегда включало тебя и близнецов. Только с Атсуму было проще. У вас рты не затыкались, доходило до коротких ссор, были разговоры по душам — он был тебе почти братом. А с Осаму всегда было сложнее. Он никогда не дразнил тебя так, как Атсуму. Он не был открытым, но и грубым не был. Спокойный, уравновешенный, будто наблюдал со стороны, не позволяя приблизиться. И чем старше он становился, тем дольше задерживался на тебе его взгляд. Его внимание было особенным — не навязчивым, не громким, как у брата, а тихим и осознанным. Атсуму всегда был в центре внимания. Звезда, он сиял и любил взгляды, а Осаму прятался в тени: всегда старался быть тем, кто стоит в стороне и подстраховывает. Но прошло уже четыре года, как вы закончили школу. Саму ты видела всё реже и реже, и, наверное, стеснялась себе признаться, но ты по нему скучала. Скучала по его молчаливому присутствию, по тем редким моментам, когда вы оставались наедине, и он вдруг становился разговорчивее. По тому, как он умел слушать — не перебивая, не торопя, впитывая каждое твоё слово, словно оно было драгоценностью. По тому, как неожиданно подмечал детали, о которых ты сама забывала — твои любимые мелочи, привычки, оттенки настроения. Ты скучала даже по тому напряжению, что возникало между вами в последние школьные годы — невысказанному, неоформленному, но такому ощутимому, что порой становилось трудно дышать от одного его присутствия в комнате. ~ Семейные вылазки всегда были погружением в хаос. И если твой отец, вечный педант и мастер планирования, ещё пытался удержать хаос нерешенных вопросов в своих крепких руках организатора, то даже он рано или поздно сдавался на милость стихийного безумия. Вот, например, мама снова забыла крем от солнца. Кто вообще едет на пляж без него? Каждый раз одно и то же. — Возьми мой. И поторопи Осаму, пожалуйста. Он, кажется, даже завтрак проспал, — его мама улыбается мягко, тепло, так, что ты на миг снова чувствуешь себя той самой девчонкой из детства. Будто бы не прошло этих лет, будто бы можно снова беззаботно дурачиться, забыв, что ты уже взрослая. Океан шумит где-то вдалеке, сливаясь с голосами туристов за окном. Бриз обдувает белые шторы, путается и беснуется в кружевах тюли. А ты спешишь по длинным коридорам отеля. Синий ковролин пружинит под ногами, смягчая шаги, и вот ты уже перед дверью в номер. Карта-ключ, щелчок — и дверь мягко поддаётся. Ты ступаешь внутрь. Гудит кондиционер, разгоняя лёгкую прохладу. Простыни на кровати ещё смяты, хранят в изгибах своих тепло чужого сна, но Осаму здесь уже нет. Он редко пропускает завтраки, вот и сейчас, скорее всего, ушёл навёрстывать упущенное. Осматриваешься и толкаешь дверь в ванную беспечно, почти машинально — привычка детства, когда можно врываться без стука, не задумываясь. Неосознанно смело, ничего не ожидая. Ох уж эта твоя детская непосредственность… Тебя встречает тёплая влажность воздуха. Она оседает на ресницах и ты судорожно моргаешь, пытаясь в этом паре хоть что-то разглядеть. И стоило тебе взглянуть на Осаму, как стало ясно — надо было постучать. Он возвышается перед запотевшим зеркалом, словно античная статуя в мареве паров. Полотенце так небрежно переброшено через плечо, второе — обёрнуто вокруг бёдер, едва удерживаемое небрежным, почти ленивым узлом. Его волосы ещё влажные, тёмные пряди соблазнительно прилипли к скулам, а по разгорячённой коже медленно скользят капли воды. Прозрачные извилистые дорожки скатываются вдоль точёных ключиц и по широкой груди, играющей мускулами при каждом вдохе. Ты замерла. Ваши взгляды пересекаются в запотевшем зеркале. Твой смущённый и Осаму — расслабленный и неприличный. Капли скатываются с челюсти, падают на его грудь, исчезают юркими змейками на изгибах загорелой кожи. После душа тело Мии призывно разогрето, и влага так сладко подчёркивает это — серебрит кожу, натянутую на сильных руках, рельеф пресса, лёгкую влажность, оседающую на сгибах локтей. Внутри тебя что-то дрогнуло, перевернулось — ощущение такое острое, что перехватывает дыхание. Это Осаму, твой знакомый с детства Осаму, но сейчас он кажется незнакомцем. Взрослым мужчиной с глазами, в серости которых тлеет что-то завораживающее. Сердце пропускает удар, а затем пускается вскачь, разгоняя по телу горячую волну смущения и... чего-то ещё, чему ты боишься дать имя. Осаму выглядит расслабленным. Слишком расслабленным для человека, которого только что застали врасплох. Или, может, он вовсе не считает это неожиданностью? В ленивом жесте стряхивает воду с волос, чуть запрокидывает голову, проводя ладонью по шее — с такой томительной неспешностью, словно наслаждается каждым мгновением этого жеста, словно знает, что на него смотрят. Не отшатывается от раковины, не делает резких движений, не прикрывается в панике. Только лениво поднимает тёмную бровь и поворачивает голову в твою сторону, будто совсем не удивлён. Его взгляд скользит по твоему лицу — изучает, оценивает, впитывает каждую реакцию. Осаму всегда был наблюдательным, но сейчас в этом взгляде что-то ещё — что-то похожее на насмешку. — Ну, привет, — тянет с непозволительным спокойствием, и его низкий голос обволакивает тебя, как патока. В нём скользят нотки того самого тембра — слова хватает, чтобы покрыться мурашками. Замираешь статуей в дверном проёме, пока предательский жар волной поднимается от ключиц к щекам, обжигая кожу. В горле моментально пересыхает, а слова застревают где-то между изумлением и отчаянной попыткой сделать вид, что ты абсолютно не замечаешь, насколько он... неприлично великолепен под приглушенным светом лампы? «Почему он…такой?!» — в мыслях ты паникуешь, смущаясь своей же реакции. Будто впервые открыла журнал для взрослых и рассматриваешь неприличные картинки. Но картинки одно, а рассматривать своего старого друга в ином свете — это определенно не то, к чему ты была готова. Да, вы давно не виделись, но всё же… — Что, так сильно соскучилась, что решила без предупреждения заглянуть? — уголки его губ дёргаются в мягкой улыбке. Этот узор усмешки воспринимаешь как предостережение и неловко пятишься назад, пытаясь улизнуть. — Извини, надо было постучать. Думала, ты ушёл… До смешного глупо и несуразно звучат все оправдания, ведь настоящая истина одна — ты ищешь повода зацепиться и остаться. Да, мораль и стыд велят скорее уйти прочь, но взглядом и мыслями ты пала перед Осаму. Чёртов Осаму. Осознаёт свою привлекательность в твоих глазах. Как кот, что спит на солнцепёке, в движениях спокоен и благостен. И вздыхает он будто специально медленно — грудь его, неприлично широкая, призывно вздымается — так и хочется провести по ней ладонью. Ты ловишь себя на этой мысли, она отражается в твоих глазах. Он всё видит, всё — и румянец твой вспыхнувший, и то, как ты невольно опускаешь глаза на его торс и тут же отводишь их. Пристыженная собственным любопытством, ты мешкаешься у дверей. Будто хочешь увидеть что-то ещё. Внутри Мии тоже разливается трепетный жар — не просто от горячего душа, а от осознания того, как ты на него смотришь. Годами он думал, что ты видишь в нём только друга детства, тень брата, молчаливого соучастника ваших игр. А теперь все изменилось — одним случайным столкновением, одним незапланированным взглядом. Медленно, с кошачьей грацией Осаму разворачивается к тебе всем телом. Делает плавный, но уверенный шаг вперёд, небрежно опираясь ладонью о дверной косяк — и внезапно тебе становится нечем дышать. Поймана в клетку, пташка. Полотенце на его бедрах слегка съезжает от движения. Еще мгновение — ты бы сама за полотенце схватилась, лишь бы оно не пало под ноги, иначе ты умрёшь от бесстыдства Мии. Совесть пьяно очнулась, пытается отвести твой взгляд, но ты предательски пялишься на тёмную дорожку волос, спускающейся от пупка вниз. Вердикт один. Соблазнительно. — Случайно, да? — склоняется, пристально вглядываясь в глаза. Атмосфера между вами как сгущенка — тягучая и приторно-сладкая, скользит по нёбу и гортани, обволакивая нутро, а Осаму — змей, что гипнозом стирает тебе все утренние мысли. — Да, — отвечаешь коротко. Как же это звучит неуклюже! Как неудобная ложь себе самой, а не как убедительное оправдание для него. Так манит тепло его тела, будоражит терпкий древесный аромат шампуня и ленивый ритм дыхания. Лёгкий туман в голове сменяется осознанием: ты в ловушке этого момента, заперта между его мощным телом и холодной дверью. Осаму потерял всякий стыд: склоняется беспечно ближе — его влажное дыхание обжигает ухо, а внизу живота шпарит колко и сладко новое чувство. Для Осаму каждая секунда этой близости — как долгожданный глоток воды после мучительной жажды. Наглец, он наслаждается твоим смущением, твоей растерянностью, тем, как ты пытаешься совместить образ знакомого с детства мальчишки с мужчиной, стоящим перед тобой сейчас. В глазах твоих читает борьбу между осторожностью и любопытством, между желанием сбежать и желанием остаться. Доволен ли он собой? Несомненно. — А я думал, это для меня приятный сюрприз, — чёрт бы побрал его голос. Тон опускается до бархатных, глубоких нот, и внутри тебя едко скребётся желание его коснуться. Кусаешь губы, чётко улавливая в его интонации сигналы — едва уловимое удовольствие от твоего замешательства. Его дыхание касается виска. Пространства почти не осталось: Осаму вжимает тебя в дверь, его колено медленно скользит между твоих бёдер. Смешались в разогретом воздухе между вами все запахи — шампунь, немного соли с океана, что-то терпкое и мужское. Запах мяты щекочет подкорку сознания, но оно спит. Совсем как твоя совесть. — И что теперь? —низко мурлычет — Будешь стоять и смотреть? Язык прилип к нёбу, как дрянная ириска к зубам. По спине, чётко прожимая каждый позвонок, пробегает дрожь. Мысли путаются, как нитки в катушке. — Я… — ты сглатываешь ком неуверенности. — Просто хотела забрать кое-что. — Кое-что. Понятно, — его взгляд медленно скользит по твоему лицу, задерживаясь на губах, а затем неторопливо опускается к шее, к изгибу плеч, словно осязаемое прикосновение. — И что же? Твоё дыхание сбивается напрочь. Что ты там забрать хотела то? — Кр...крем... — твой голос звучит надломленно, почти беззвучно, растворяясь в густом, тёплом мареве ванной комнаты, пока тебя так нежно и требовательно вжимают в полотно двери лопатками. Сердце забилось, как пташка в клетке, пульс подскочил, а дыхание сбилось. Нет-нет, Осаму, разве такое возможно… В твоих расширенных зрачках, в прерывистом дыхании, в том, как ты не можешь отвести от него взгляд — во всём этом Мия читает отражение своего собственного желания. — Может, тебе что-то ещё нужно? — его голос опускается на октаву ниже, приобретая тягучую, почти гипнотическую медлительность. Касание обнаженной кожи так пленительно. Ты вздрагиваешь, а он бессовестно, почти невесомо касается кончиками пальцев внутренней стороны твоего запястья. Тяжело думать, когда ты прижата спиной к двери и почти раздета чужим взглядом. Но щелчком курка отзывается в ушах следующий ход. Глухой щелчок замка раздаётся как приговор — пока ты металась в мыслях, Осаму запер дверь. Щеколда, замок — сейчас это не имеет значения. Сердце подпрыгивает к горлу и бьётся там раненой птицей. — А ты... — начинаешь ты, но слова испаряются, не успев сорваться с губ. Для Осаму этот момент — кульминация ситуации. Не видно, но внутри его самого колотит крупной дрожью мучительное напряжение. Всё существо Осаму сконцентрировано на тебе, на каждом твоём вздохе, на дрожи ресниц, на пульсации вены на шее. Его пальцы мягко скользят по твоему затылку, едва ощутимо, но от этого уже подгибаются ноги в коленках разъезжаются, становятся чуть слабее. Под ложечкой медленно разливается приятное тепло и жжётся приторно горячая влага внизу живота. Так сладко и остро, будто перец с сахаром смешали и рассыпали горкой на язык. Слишком близко. Слишком раскованно. Тянущее, нетерпеливое томление становится почти невыносимым. Грудную клетку сдавливает невидимым обручем, а пальцы непроизвольно сжимаются, ища хоть какую-то точку опоры в этом кружащемся мире. Но опоры нет. Есть только этот момент и то, как он сладостно медлит, позволяя тебе прочувствовать каждую мучительную секунду этого натянутого, звенящего ожидания. Взгляд Осаму не отрывается от твоих губ, словно приворожённый. Ты непроизвольно облизываешь их, и это движение заставляет его глаза потемнеть ещё больше. Он целует тебя. Не медленно, не нерешительно — а сразу, жадно, требовательно, словно жаждал этого бесконечно долго, словно больше не в силах сдерживать рвущееся наружу желание. Его сильная ладонь ложится на твою талию с собственнической уверенностью, притягивая ближе, вплавляя в себя, так что между вами не остаётся места. Белое махровое полотенце — единственное, что сдерживает твою фантазию и его рассудок. Поцелуй, что сводит с ума. Путается рваное дыхание на двоих — Осаму стремится целовать глубже. Есть что-то в том, как его губы смыкаются с твоими, как язык мягко, но настойчиво проскальзывает внутрь, как он дразнит. Трепетно твои пальцы сжимаются на его предплечье – будто ищут опору или какое-то успокоение. Его рука скользит по твоей спине, притягивая ближе, пока между вами не остаётся ни миллиметра пространства. Тепло мужского тела обволакивает, словно кокон, а поцелуй становится требовательнее. Ты чувствуешь привкус мятной пасты на его языке, ощущаешь, как подрагивают его ресницы, щекоча твою щёку. Осаму целует так, будто изучает — медленно, вдумчиво, запоминая каждую реакцию. А затем внезапно ускоряется, перехватывая инициативу, заставляя тебя задыхаться от нахлынувших ощущений. Он целует глубже, горячее. Язык влажной змейкой юркает между твоих губ, толкается вглубь, касаясь твоего. Задыхаешься, держишься за чужие плечи судорожно. Глухое падение полотенца — и ты распахиваешь глаза, не смея свести взгляда с чужого лица. Осаму медленно улыбается, оставляя тебя на грани после поцелуев: с опухшими губами и дрожащими коленями. С влажной ластовицей, со спутанными, как нити, мыслями. И с просящим взглядом. — Ну, — Мия наклоняется к самому уху, чуть прикусывая мочку. — Какой ты там крем хотела взять?