Напротив зеркала

Осаму часть два Зеркала в ванной тонут в призрачной пелене пара, словно окна в иной мир. Их влажная поверхность мерцает, как серебряная рябь на тёмной воде, смутно улавливая лишь мягкие очертания — два силуэта, прижавшиеся к стене, словно тени, спасающиеся от света. Дыхание всё ещё сбивается после долгого поцелуя, что растворил границы времени. Взгляд намертво приковался к Осаму, будто он — единственная твёрдая точка в этом зыбком мире, окутанном влажным маревом. В пасмурной серости его глаз застыло ожидание — терпкое, как недопитое вино, что разливается по венам горячими волнами адреналина, заставляя сердце биться в лихорадочном ритме. Если бы взглядам и движениям можно было присвоить цвет, то его стал бы багровым — цветом тлеющих углей страсти, готовых вспыхнуть пламенем нетерпения. Осаму касается тебя так, словно его руки созданы для твоего тела — уверенно и в то же время благоговейно, будто читает священный текст, написанный на твоей коже. Пальцами вырисовывает невидимые узоры, спускаясь от лица к шее — медленно, как капли дождя по стеклу. Задерживается на ключицах, словно любуется изящной архитектурой твоего тела, прежде чем скользнуть ниже по изгибу талии — каждое движение наполнено терпеливым наслаждением, будто он смакует редкое вино. Тепло его тела окутывает тебя плотным коконом, смешивается с влажным воздухом, насыщенным ароматами мыла и твоих цитрусовых духов — этот воздух становится почти осязаемым, густым от близости. Каждый вздох превращается в откровение, каждое прикосновение — в тихую молитву. Во взгляде Осаму темнеет что-то первобытное, когда он медленно, с невыносимой нежностью, снимает с тебя последние преграды — не торопясь, словно разворачивает драгоценный подарок, которого ждал всю жизнь. Бельё с едва слышным шёпотом ткани скользит по твоим бёдрам, падает к ногам — невесомое напоминание о мире за пределами этого момента. Других языков здесь больше не существует — только язык тела, древний и понятный без слов. Жар его кожи касается твоего живота, и Осаму оказывается так близко, что воздух между вами становится редким, почти драгоценным. Стыдно опустить взгляд, но любопытство побеждает — его тяжёлая твёрдость, пульсирующая и требовательная, касается кожи чуть выше пупка. Это не намёк и не случайность — это честное, обжигающее признание. Слишком горячий, неприлично манящий. Толстая вена змеится вдоль ствола, пульсирует предательским ритмом, отзываясь на каждый удар сердца. Налитая головка темнее остальной плоти — почти бордовая, как спелая вишня, с крошечной каплей прозрачной влаги, что бриллиантовой бусинкой застыла на самом кончике.Мужские ладони — горячие и тяжёлые, как раскалённый металл — ложатся на твою талию, оставляя невидимые отпечатки. Бес лукавый, Мия склоняется к тебе ближе, подбирается с ядовитым шёпотом к губам, словно змей-искуситель. — Не стыдно тебе? Стоишь, смотришь… — Осаму, ты же первый начал! — попытка возмутиться слаба, гаснет, словно свеча, задутая бархатным дыханием мужского голоса. — Правда. Начал и продолжу. Не бойся, я всё сделаю медленно, — шепчет Саму, и каждое слово ложится на кожу горячим мёдом. Тепло его губ касается изгиба твоей шеи нежным шёлком, посылая волны дрожи по истомившемуся телу. — Но я не хочу сдерживаться. Ладно? Звучит как сладкая издёвка, от которой стыдно становится до кончиков пальцев — да, в голосе Осаму слышится улыбка, но не насмешка, а что-то более глубокое, первобытное. Проводит пальцами по твоим бёдрам — легко, словно играет на струнах, только дразня, и ты невольно прикусываешь губу до металлического привкуса. Ты хочешь затаить дыхание, а Осаму — украсть его у тебя без остатка. Он чуть сутулится, склоняется к тебе, прижимая к стене, и его пальцы — наконец — касаются самой чувствительной точки. Первый раз — нежно, будто лепесток розы, спрашивая разрешения. Второй — глубже, смелее, требовательнее. Из тебя рвётся пока ещё неуверенный, но уже постыдно сладкий стон, что долго томился в горле, как узник в темнице. Цепная реакция — первый стон становится ключом, отпирающим дверцу к серии следующих. Пальцы знают своё дело, двигаются с нарастающей уверенностью: сначала один скользнул внутрь, как разведчик на вражеской территории, затем к нему присоединился второй. Сладкое напряжение бьёт тонкими молниями по нервным окончаниям. Саму смотрит на тебя, и в глазах его зреет буря, тёмная и обещающая, пока он толкается глубже влажными, точными движениями. Большой палец находит клитор, и ты дёргаешься в ответ, как натянутая струна, хватаясь за его плечо — крепкое, горячее, скользкое от пара. Прощупываешь податливость его мышц под кожей, стыдливо встречаешься с Саму взглядами — чёрт подери, в этих туманных далях его глаз сейчас нет ни капли сомнения, только абсолютная уверенность хищника. В ванной воздух становится всё плотнее от пара — туман вокруг вас, туман в глазах Осаму, туман в твоём разуме. Всё так иллюзорно и слишком горячо, чтобы быть правдой — скорее похоже на те влажные сны, что заставляли просыпаться с колотящимся сердцем. Капли влаги стекают нежными змейками по его шее, скользят по твоей груди, как жемчужные нити. Ваши отражения в зеркалах размываются, словно акварель под дождём, будто чей-то полусонный бред материализовался в реальности. Но пальцы Осаму — они настоящие, уверенные, нежные и знающие, творящие с твоим телом такое, о чём ты и не подозревала. Острые ощущения подкрадываются выше, к самой груди, как языки пламени, и ты внезапно перестаёшь дышать. Затаиваешь дыхание, зажмуриваешься крепко, вцепившись в чужое плечо, словно в спасательный круг. Осаму даже растерялся — встревоженно выпрямляется, но пальцы не убирает. Да, замедлился, стараясь помочь, но знал бы он, что это только сильнее распалило огонь внутри тебя. — Дыши, — приказывает он хрипло тебе в губы, и голос его звучит как заклинание, — дыши, говорю. Словно команда, после которой всё чувствуется ярче, словно кто-то повернул регулятор чувствительности на максимум. Мия вновь углубляет ласки, но уже иначе: целенаправленно, точно, как мастер, знающий каждую струну своего инструмента. Раздвигает пальцами тебя, изучает с невыносимой, сладкой дотошностью. В движениях Мия не скуп — не торопится, и не играет грязно. У него есть цель и он методично доводит тебя, как художник, терпеливо создающий шедевр. Размазывает твою влагу, растягивает, скользит, впечатывается кончиками пальцев в чувствительную кожу, будто хочет запечатлеть в памяти каждый изгиб, каждое подрагивание твоего тела. Он всё ещё подразнивает клитор подушечкой пальца, затем придавливает в сгибе чуть жёстче, и молнии удовольствия прошивают тебя насквозь. Дыхание его сбивается от волнения — Мия так хочет довести тебя до пика, до того места, где рассудок растворяется в чистом наслаждении. И только осознание этого срывает тебе крышу — ты начинаешь двигаться ему навстречу бёдрами, тереться, выдыхать с каждым толчком пальцев всё громче, словно поёшь песню без слов. А Саму только сильнее прижимает тебя к себе, пальцами раздвигает тебя шире, ещё глубже и настойчивей ласкает — так, что каждый новый круг движения словно поджигает все нервы разом. В голову бьёт смелость, как глоток крепкого вина — скользишь по животу Осаму, по влажной дорожке из тонких тёмных волос, и находишь его — тяжёлого, горячего, твёрдого, как раскалённый металл. Плоть вздрагивает от твоего прикосновения — плотная, горячая, с налитой головкой, уже влажной от предвкушения. Дразнишься, обхватываешь пальцами, медленно сжимаешь ладонь, водишь вверх-вниз, скользя по всей длине, словно играешь на сокровенном инструменте. Мия только зубы стиснул, подавляя стон, лишь сдержанно толкается в ответ. Хрипло дышит тебе в висок, напрягается под кожей, как хищный зверь на поводке. Ладонью нежно скользишь по его стволу — чуть медленно, чуть лениво, сжимая в нужных местах, изучая каждый изгиб. Протираешь подушечкой пальца каплю на кончике, размазываешь по горячей коже, и это простое движение заставляет Саму рычать — глухо, низко, будто он пытается не потерять последние крохи контроля. А тебе остановиться всё сложнее — Осаму в отместку пальцами принимается ласкать яростнее, словно объявляя сладкую войну. Ты сдаёшься первой. Телом выгибаешься навстречу требовательно, не скрывая подрагивающие от желания бёдра. И ладонь Осаму крепче прижимает тебя к стене, пока ты не доходишь до самого края — туда, где не существует ни слов, ни времени, ни границ между двумя телами. Только его пальцы внутри, его дыхание у шеи, запотевшее зеркало за спиной и тёплая влага, струящаяся между ног. Ты кончаешь в его пальцах — громко, красиво, беспомощно, а Мия держит тебя крепко, не давая рухнуть на холодный кафель. Отдышаться нет времени. Осаму обхватывает тебя за талию и прижимает к себе, будто терпение у него лопнуло, как натянутая струна. Тепло чужого тела окутывает мгновенно, слишком плотное, слишком решительное — ты вздрагиваешь, как от удара молнии. — Осаму… — выдыхаешь тихо, но его руки уже срывают с тебя топ, под которым ничего не было. Бесстыжие соски моментально отвердевают от воздуха и возбуждения, Осаму замечает это и улыбается, как безумец, будто сам балансирует на грани. Какая-то короткая возня — и ты уже ткнулась лбом в прохладный кафель, ладони упёрлись по бокам раковины — горячая, красная, смущённая до дрожи, но даже не думаешь сопротивляться. Осаму целует сзади твою шею, прикусывает, и каждое касание его губ отдаётся в тебе сладким эхом между ног. Осаму прижимается к тебе животом и своим возбуждением — плотным, твёрдым, требовательным. Его рука скользит вниз, между твоих бёдер, и вновь находит манящую влажность — жадную, готовую, словно твоё тело давно ждало именно этого момента. — Осаму, боже… — Прости-прости, — хрипит он, прижимаясь крепче, не давая тебе повернуться, как дикий зверь, не желающий выпускать добычу. — Я постараюсь быть нежнее. Ты кусаешь губы до солёного привкуса крови, дыхание сбивается в хаотичную симфонию, взгляд цепляется за запотевшее зеркало перед тобой. В отражении — только расплывчатые силуэты, словно призраки: его широкие плечи, твоя полуобнажённая грудь и пьяный от желания взгляд. Он входит в тебя резко, с голодным звучным толчком, который эхом отдаётся в каждой клеточке, и ты стонешь — тихо, но искренне, не сдерживаясь больше. Осаму сразу начинает двигаться жадно, словно пытается утолить вековую жажду, а ты — будто сдаёшься чему-то давно желанному, чему-то запретному и сладкому. Пот катится жемчужными дорожками по спине, зеркало мутнеет всё сильнее, а ваше прерывистое дыхание, влажные шлепки кожи, томные стоны заполняют ванную, создавая интимную вселенную, забывшую о мире за дверью. Ты внезапно выгибаешься, выдыхая томным голосом его имя, словно заклинание. — Громче, — шепчет он тебе в ухо с дьявольской ухмылкой. — Я не расслышал. Ты уже не думаешь стыдиться его. Стыдиться Осаму. Возможно, старого Осаму ты бы смущалась. Ведь он был спокойным, сдержанным, не лез в разговоры, говорил негромко и с ленцой. Но сейчас ты его не узнаёшь — он превратился в совершенно другого человека. Его тело прижимает тебя к раковине с такой первобытной силой, что на полках звякают бутылочки, словно аплодируя. Ты жадно захватываешь ртом воздух, а он вжимается в тебя горячими, твёрдыми, мощными толчками, каждый из которых отдаётся молнией до кончиков пальцев. Он уже внутри — глубоко, резко, будто терпел целую вечность. Ты вскрикиваешь — он вонзается сильнее, и руки его растекаются по твоему телу, ласкают, сжимают, будто проверяют: правда ли ты настоящая, не растворишься ли как мираж. Осаму склоняется ближе, опаляя твоё ухо горячим дыханием. Ты едва держишься на ногах, но всё равно подаёшься навстречу, подмахивая задом, словно танцуешь этот древний танец желания. — О, ого… я недостаточно стараюсь? Сейчас исправлю, — выдыхает Мия низким голосом с хрипотцой, который обволакивает тебя, словно на твою спину разлили расплавленный мёд — сладкий, тягучий, обжигающий. Он резко поднимает руку, ладонью охватывает твою шею, прижимая затылком к своему плечу. Большой палец ложится под подбородок, указательный тянется под ухо — держит не грубо, но с абсолютной уверенностью владельца, так, что дыхание перехватывает. Не душит, нет — просто напоминает тебе, что сила сейчас в его руках, и ты принимаешь это почти благодарно, как дар. Твоя кожа пульсирует под его пальцами, каждый вдох даётся чуть с усилием, и в этом усилии — острое, тёмное возбуждение. Контроль скользит с его ладони по всей твоей спине, словно невидимая сеть, проникает под кожу, в самую суть. Ты откидываешь голову назад, приоткрытые губы выдыхают его имя, и он рычит почти в ухо — довольный, пьяный от того, как ты реагируешь на его прикосновения. Его вторая рука — свободная, горячая — резко шлёпает тебя по ягодице. Хлопок резкий, звучный, смачный — плотный звук режет воздух и тут же взрывается дрожью в твоих мышцах. Кожа пылает в том месте, где коснулась его ладонь, но ты лишь выгибаешься навстречу, словно немая мольба о продолжении. — Просто так, — усмехается он, пальцы всё ещё обвивают твою шею, как драгоценное ожерелье, — чтобы знала, как сильно мне это нравится. И шлёпает ещё — чуть сильнее, так что твои колени предательски подгибаются, и ты стонешь, уже не таясь. Тепло от удара растекается по телу волнами, становится частью возбуждения, частью этого сладкого плена, этого жара между вами. А он ловит твой затылок, чуть тянет назад, целует в уголок губ — почти нежно, как контраст к тому, что творит с твоим телом. И ты больше не знаешь, где заканчивается боль и начинается удовольствие, где ты, а где он — есть только слипающаяся от влажности кожа и его ладонь, крепко держащая тебя на самой грани между болью и блаженством. Мия медленно наклоняется, и его губы скользят по твоей коже — туда, где шея переходит в плечо. Целует сначала мягко, почти лениво, будто дегустирует редкое вино. Затем глубже, с нажимом, втягивая воздух через нос, оставляя едва влажный след от дыхания, который остывает и заставляет тебя вздрагивать. Один поцелуй, другой — ниже, под ухо, в ложбинку ключицы, и каждый из них будто впечатывает в тебя его неотвратимое притяжение, делая тебя всё более его. Ты дрожишь, а его поцелуи словно выстрелы в одну и ту же болевую точку. Мия прикусывает кожу, втягивает между губ, оставляя тёплый, маркий след, как печать владения. И всё это время его ладонь всё так же держит тебя за горло — чуть сильнее теперь, точно железный ошейник, чтобы ты не смогла отвести взгляд, не могла сбежать от этих ласк, даже если бы захотела. — Извини за неудобства, — бормочет он, касаясь языком твоей пульсирующей кожи, словно пытается слизать твои собственные удары сердца. — В следующий раз будем не в ванной. Обещаю. Мия снова шлёпает тебя — резко, сильно, с такой хищной уверенностью, что у тебя дыхание застревает в горле комом. Шлёпок отзывается эхом по влажной коже, и в этом эхе слышится что-то первобытное, почти звериное. Саму тут же утешает тебя поцелуем — горячим, влажным, словно извиняется за свою жестокость. Или наоборот — дразнит ещё больше. Ты выгибаешься к нему дугой, а он хрипло выдыхает, прижимаясь бедром к тебе, обхватывая одной рукой за живот, словно боится, что ты растворишься, а губами продолжает обжигать твою шею, целуя, прикусывая, оставляя тебя без единой связной мысли. Он уже в тебе — глубоко, плотно, с таким давящим натяжением, что кажется, он касается самой твоей души. Каждый его толчок — как новая молния, прошивающая насквозь. Он вжимает тебя в холодную раковину животом, и от этого контраста — обжигающего жара внутри и ледяного фарфора под кожей — у тебя в спине вспыхивают искры. Он держит тебя за горло крепко, но без боли, сжимая ровно настолько, чтобы ты знала: ты принадлежишь ему полностью, без остатка. Его бёдра бьются о твою задницу с влажными, плотными звуками, похожими на хлопки грома, и с каждым новым ударом тебя чуть сдвигает вперёд — если бы не железная хватка за шею, ты бы давно не устояла. А он будто чувствовал каждую твою потребность и оставлял тебе ровно столько воздуха, сколько нужно, чтобы потеряться в наслаждении, но не утонуть окончательно. Свободная рука соскальзывает вниз, между ваших разгорячённых тел. Его пальцы быстро находят клитор — натёртый, пульсирующий, уже взмокший от возбуждения, как спелая ягода. Он не гладит — он трёт, чуть грубее, с настойчивым нажимом, в такт своим толчкам. И ты просто сгораешь в этом огне. Тело дрожит, как лист на ветру, грудь цепляется за край раковины, пальцы сжаты в кулаки так крепко, что костяшки белеют, но ты даже не пытаешься остановить этот сладкий ад. Перед вами зеркало — запотевшее, мутное от пара, но в нём видно всё, словно через дымку сна. Его глаза, полные тёмного огня, твои губы приоткрыты в немом стоне, раскрасневшиеся щеки пылают, как закат, твоя грудь качается от его ударов, словно морские волны... и видно, как он смотрит на это. На тебя. На то, как ты распадаешься под ним на тысячи сверкающих осколков. Он наклоняется, почти прижимается щекой к твоей, горячее дыхание касается твоей кожи: — Смотри, — шепчет он благоговение.— Смотри, какая ты красивая. — в этих словах признание, в глазах же — обожание. Мия снова толкается — глубже, как корни, ищущие воду в засушливой земле, резче, как удар грома в тишине ночи, и одновременно усиливает круговые движения пальцев, рисуя невидимые узоры на полотне твоего тела. У тебя перехватывает голос — только жалобный, сдавленный всхлип вырывается наружу, словно последний вздох тонущего, а его рука только сильнее сжимает горло — мягко, но властно, как шелковые оковы. — Пусти меня глубже, пожалуйста, — просит он так вежливо, с учтивостью джентльмена, будто не он причина твоих пылающих ягодиц, будто не его прикосновения превратили твою кожу в карту неизведанных территорий. Ты готова рухнуть, как подрубленное дерево, если Мия хоть на мгновение ослабит хватку — но он держит. Он держит тебя на лезвии бритвы, между вздохом и криком, между теплом и безумием, как канатоходец над пропастью. И ты хочешь раствориться в этом — в нём — подобно сахару в горячем чае, окончательно и без остатка. Ты хочешь ответить, но вместо слов из горла вырывается стон — первобытный и честный, как крик чайки над морем. Ты не знала, что можешь быть такой — диким животным, скрывавшимся под маской цивилизованности. Он тоже не знал, что может быть таким — хищником, пробудившимся от многолетней спячки. Как будто вы оба вскрылись — ты и он — словно бутоны, распустившиеся под первыми лучами рассвета, в этой запотевшей ванной, превратившейся в тропический рай, в полумраке, сотканном из теней и желаний, с перехваченным дыханием, которое стало единым на двоих. Внезапно ты слышишь, как за дверью ванной открывается дверь в номер — звук врывается в ваш мир, как холодный ветер в теплую комнату. Кто-то заходит. Сердце срывается с ритма и начинает биться, как испуганная птица в клетке. — Осамууу, — раздаётся ленивый голос Атсуму. — Ты задолбал, ну вылезай уже из ванны! Где моя зарядка, блин? Ты чуть не вскрикиваешь, тело обжигает волнением, но Осаму даже не останавливается. — Молчи. Он не услышит. А если и услышит — плевать. Он продолжает двигаться внутри тебя, глухо рыча, будто это его заводит ещё больше — адреналин, риск, твоя дрожь. Рука снова на твоей шее, словно цепь, которую ты не хочешь сбрасывать, вторая — сжимает грудь, а потом — спускается ниже, чтобы довести тебя до самого края. Ты почти плачешь от возбуждения. — Такая сладкая, — хрипит он. — Даже не думал, что ты станешь моей. А теперь, чёрт возьми, мне мало. Мия выходит из тебя резко, с влажным звуком, от которого у тебя подкатывает живот. Ты едва успеваешь охнуть, как он уже хватает тебя за талию обеими руками — легко, но не оставляя выбора. Разворачивает тебя, как марионетку в умелых руках. Ты спиной касаешься зеркала, и только прикусываешь губу, чтобы не застонать от этого контраста — жар внутри и ледяная поверхность под кожей. Он сдвигает тебя ближе к самому краю, чтобы ты почти соскальзывала с него, и, глядя на тебя сверху вниз, произносит низко, почти угрожающе: — Раздвинь шире ноги. Ты подчиняешься дрожащими бёдрами, но он не удовлетворён — коленями расталкивает твои ноги ещё сильнее, будто раскрывает тебя под себя, с хищной, завораживающей силой. Его руки жадно исследуют тебя — талию, бока, внутреннюю сторону бёдер, и ты не можешь понять, чего он хочет больше — держать или вжаться в тебя снова до самой глубины. — Не могу ждать, пока он уйдёт, — шепчет он, приближаясь, скользя напряжением по твоей влаге, раз за разом, без проникновения, мучая. — Не могу… Мия снова толкается — резко, мощно, и ты откидываешь голову назад, ударяясь глухо о зеркало. Он входит глубоко, сразу, без предупреждения, так что из груди вырывается сдавленный крик. — Я сейчас с ума сойду… — хрипит он тебе в губы, вжимаясь бедрами, сжимая тебя так, будто хочет оставить отпечатки под пальцами. — Только попробуй остановить меня. Ты приоткрываешь глаза и через запотевшее зеркало позади Мии видишь, как он снова входит в тебя — медленно, тяжело, с мокрым звуком, от которого у тебя дрожит всё внутри. Он скользит глубоко, растягивая, заполняя тебя до предела, и ты не можешь не застонать — громко, сорвано, почти жалобно. Ты чувствуешь каждый дюйм его плоти, как он пульсирует внутри, как с трудом проходит сквозь сжимающиеся мышцы, и эта острая боль сплетается с удовольствием, усиливая его в разы. — Едва держусь… — выдыхает Осаму, наклоняясь к тебе, а пальцы скользят вверх, к груди. Он накрывает ладонью одну, большой палец гладит сосок круговыми движениями, и ты тут же выгибаешься, задыхаясь от того, как точно он чувствует тебя. Его рот опускается, и вот он уже втягивает чувствительный пик между губ, посасывает, проводит языком — с той самой ленивой, мучительной нежностью, что сводит с ума. Вторая рука массирует вторую грудь — сжимает, поглаживает, будто пытается запомнить форму, вес, каждую реакцию. Он целует ложбинку между ними, проводит носом по коже, обжигая дыханием, и при этом не останавливает толчки. Ты хватаешь его за спину, царапаешь, оставляя красные борозды, подаёшься к нему с такой жаждой, будто тебе не хватает его ни на секунду. Потом тянешься к шее — вонзаешь зубы, оставляя влажные укусы, пока его бёдра продолжают вбиваться в тебя, с каждым разом глубже, сильнее, громче. Влажные звуки от движений — непристойные, разбавленные твоими сдавленными всхлипами и его низкими, рваными стонами. — А ты не такой тихоня, Осаму, — выдаешь растерянно, задыхаясь от темпа, который он задаёт, будто метроном безумия.Он отвечает без слов — только резким, рваным поцелуем, почти звериным, с запахом похоти и соли. Губы разлепляются со звуком, язык напористо проникает внутрь, как захватчик на чужую территорию, и ты таешь, растворяешься в нём. Ладонь ложится на твоё горло, сжимает легко, но властно, и ты вдруг ощущаешь: тебя держат, направляют, используют… но ты хочешь этого. Чертовски хочешь. — Не останавливайся, — хрипишь ты ему в губы, голос дрожит как струна на ветру, — чёрт… ещё. — Доведёшь меня сейчас, — рычит он, низкий голос врезается в твои нервы, и в следующий миг его зубы вгрызаются в твою шею, оставляя влажные, покрасневшие следы, как метки на твоём теле — для него, от него, клеймо его жажды. Вы будто забылись в своем мире, отрезанном от реальности пеленой страсти, потому что из глубины номера слышится возмущение близнеца. — Осаму! Ты там, что ли, уснул? Дай мне мой зарядник, блин! — крик Атсуму звучит почти нереально в этом запотевшем, влажном аду, где вы оба тонете. Вы замираете на какое-то время, тяжело дыша, два сердца стучат в диком ритме, осознавая всю дикость происходящего — и тебя это заводит ещё больше, словно топливо в огонь. Осаму смотрит тебе в глаза, с растрёпанными волосами, сбитым дыханием и каким-то звериным блеском, от которого становится жарко даже там, где его не касался. — Тсс, — шепчет Осаму с той самой хищной, ленивой ухмылкой, что обещает и угрожает одновременно. — Сиди тихо, или он услышит, как ты стонешь моё имя. Ты прикусываешь губу, но не покорно — дерзко. Бросаешь на него взгляд снизу вверх, с вызовом, с искрой, которая может разжечь новый пожар между вами. — Сделай так, чтобы я не смогла сдержаться, — шепчешь в ответ, почти выдыхая в его губы, словно передавая тайное заклинание. Глаза Осаму темнеют, как море перед штормом. Что-то щёлкает внутри него — беззвучно, но ощутимо, как замок, за которым он держал свои настоящие желания. Он закрывает тебе рот ладонью — крепко, властно, будто метит территорию. Пальцы сжимаются по твоей щеке, большой палец ложится у подбородка, удерживая твоё лицо, и в это же мгновение он резко вбивается в тебя, хлёстким, грубым, жгучим толчком. Ты не готова. И не должна была быть. Тело выгибается само, словно лук под натиском тетивы, всё внутри резко сжалось, будто не готово отпустить его с такой силой, и всё же — впустило. Влажно, туго, до самого конца. Он будто ломает тебя этим толчком, вспарывает кокон привычного, но ты хочешь больше. Он двигается — быстро, точно, с контролем, но не сдержанностью. Его движения — это наказание. Это жадность, требование, демонстрация силы. Каждый удар в тебя отдаётся громким, хлюпающим звуком, несмотря на пар и пот, несмотря на то, что всего в метре от вас — его брат. Ты почти всхлипываешь в его ладонь, прижимаешься к его груди, пальцы цепляются в спину, как утопающий за последнюю соломинку — чувствуешь, как она напряжена, как каждый мускул сокращается, двигает его в тебе снова и снова. Влажные тела слипаются, горячее дыхание срывается с его губ, как пар с раскалённого металла. Он кусает тебя за плечо, оставляя влажный след, и толкается сильнее, глубже, выжимая из тебя голос, который ты из последних сил глотаешь под его рукой. Ты не можешь думать. Мысли разлетаются, как птицы от выстрела. Только чувствуешь — влажность между вами, его плоть, гладкая, горячая, напрягшаяся до предела, как сталь в огненной печи, будто она сама двигается в тебе, толкается, распирает, оставляя за собой стонущий жар. Его ладонь отползает с твоего рта, скользит к груди, сжимает, массирует, а затем — снова к шее, нежно, как будто хочет зафиксировать тебя, удержать в этом моменте навсегда, словно насекомое в янтаре. И он всё ещё не сбавляет темп, будто самому времени бросая вызов. Ты цепляешься за него, ногти царапают спину, словно хочешь высечь на нём руны своего желания, доказательства — ты была тут, ты выдержала, ты хотела этого так же безумно, как он.«Почему я думала, что он тихий?» проносится в голове, мысль яркая и острая как вспышка, и тут же рушится под очередным ударом в самое нутро. Глубоким. Безжалостным. Прекрасным, как первый вдох после долгого погружения в воду. “Он… другой. Дикий. Безумно красивый в своей откровенности, в этом необузданном голоде.” Голос Атсуму звучит будто ближе, отрезвляя и одновременно добавляя остроты происходящему. Удар кулаком в дверь заставил тебя подскочить, как от электрического разряда, а Осаму ухмыльнуться, застывшей маской хищника. — Блин, Осаму, ты там дрочишь, что ли?! — крикнул Атсуму. — Только полотенце не забудь, не хватало твоей задницы в коридоре видеть! Захлопнулась дверь, шаги отдалились, затихая, как отголоски другого мира. Ты захохотала в чужую ладонь — тихо, хрипло, сдавленно, потому что смех переплетался с очередной волной удовольствия, как две реки, встречающиеся в одном русле. — Ужасно, Осаму. Если бы он знал, что мы тут… — выдыхаешь ты, чуть запрокидывая голову, прикусив чужую ладонь в жесте освобождения, как дикий зверь, пробующий свободу на вкус. Осаму мягко и мило улыбается. Слишком мило для человека, что стоит голым перед тобой и всё ещё в тебе, как меч в ножнах. — Меньше знает — крепче спит, — произносит он низко, голос обволакивает тебя, как бархат в темноте. И целует тебя. Резко — но не страстно. Не животно. А будто бы слишком серьёзно для этого момента, словно ставит печать на невысказанное обещание. В этом поцелуе — признание, написанное языком откровеннее слов. Ты чувствуешь, как всё нарастает — в его движениях, как прилив перед штормом, в твоём дыхании, разрывающем грудную клетку, в том, как колени дрожат, беспомощные перед надвигающейся бурей, как вы прижимаетесь друг к другу до боли в костях, в коже, в позвоночнике. Пик — одновременно, срывается с вас, как крик с губ загнанного зверя. Тело дергается в сладкой судороге, и ты теряешь счёт времени, будто падая в бездну собственных ощущений.Ты чувствуешь, как ритм Осаму становится рваным, настойчивым — уже не ради дразнящей власти, не ради наказания, а потому что сдерживаться больше невозможно, как невозможно остановить лавину, сорвавшуюся с вершины. Он ускоряется, будто боится потерять этот момент, будто хочет раствориться в тебе до конца, оставив себя внутри навсегда. Каждый толчок — громче, глубже, точнее, как удары молота, высекающие искры из наковальни. Ты почти задыхаешься от захлёстывающего удовольствия, спина выгибается напряженной дугой, пальцы мнут его кожу, словно пытаясь оставить на ней отпечатки своего существования. — Не отпускай меня, — шепчешь хрипло, голос дрожит на грани исчезновения, и он рычит в ответ, звериный, первобытный звук, снова сжимая тебя в объятиях, которые ломают кости, двигаясь яростно, вбиваясь до предела, где нет ничего, кроме вас двоих. Вы прижимаетесь друг к другу до боли — грудью, животом, лбами, будто хотите прожить эту секунду как последнюю, будто боитесь, что мир исчезнет, если ослабить хватку. Пик приходит стремительно — раскалённым светом, ослепляющим глаза, волной, которая разрывает грудь изнутри, глушит мысли, оставляя лишь чистые, необработанные чувства. Твои губы открыты в беззвучном крике, дыхание сбивается о стены сердца, и вы вместе, в один момент, в одном толчке, срываетесь с края реальности в блаженство, которое не знает имени. Он замирает, тяжело дышит, уткнувшись лбом в твоё плечо, словно нашедший пристанище путник. Несколько секунд — только биение ваших сердец, постепенно выравнивающихся в одном ритме, и влажный воздух, наполненный эхом произошедшего. Осаму осторожно выходит из тебя, придерживает, чтобы ты не соскользнула, будто держит хрупкое сокровище, и, не сказав ни слова, целует тебя в висок. Трепетно. Не так, как минуту назад — совсем иначе, глубже всех физических проявлений. Его ладони касаются твоих бёдер, живота, будто он запоминает это тело. Твоё тело. Будто картограф, составляющий карту земли, которую наконец-то открыл. Ты вдруг смеёшься, неловко и тихо, прячешься у него на груди, прижимаешься, как будто этим можно стереть смущение, возникшее после того, как все маски сброшены. "Это не должно было случиться... но я не жалею. Ни капли." — мысль проносится в голове чистой, как родниковая вода. А он смотрит на тебя, пальцем ведёт по твоей скуле, словно художник, завершающий свой шедевр. Его дыхание сбилось, на губах — ещё вкус тебя, который он, кажется, не спешит стирать. "Она моя. Я знал. Всегда знал. Просто не знал, как признаться." — безмолвная исповедь в глазах, которую ты читаешь так же ясно, как если бы он произнес эти слова вслух.