Как (не) стать кем-то другим

У Данте всё хорошо. Он своей жизнью доволен. Взрослые говорят, что иначе и быть не может, ведь детство для всех «божья благодать» — папа на это усмехался в кулак, но он просто завидует, у демонов-то нет детства… но Данте знал: он — особый случай. И не потому что его папа только притворялся человеком, а они с братом могли спрыгнуть с крыши так же легко, как другие дети прыгают с диванов… ладно, в основном поэтому. Но мама тоже особенная. На свой манер. Но если быть «особенной» на один манер со всеми, значит, нет тут ничего особенного. Мама классная. Правда. Даже когда ей не надо было выходить, она всё равно выбирала красивое платье и носила красную шаль, как будто на дворе до сих пор девятнадцатый — Данте всё равно, какой, это Вергилию надо до всего докопаться — век. И по телефону ругалась она, а не папа; ругалась смешно и «с достоинством» — а потом те, с кем она ругалась, всё равно говорили ей «мадам» и целовали на прощание руку. И музыку она выбирала отличную, и показывала им подписанные пластинки, и рассказывала, как все, кого теперь по радио крутят, играли в лондонских клубах, а она ходила их слушать и пила пинтами кофе, чтобы не клевать носом на лекциях. И из толпы мама выделялась. Высокая — ниже, правда, папы, но демоны не в счёт, — всегда «с иголочки», с высоко поднятой головой. Она смотрела так, что всем ясно: главная тут она, а не папа, опять глядящий куда-то сквозь всех и даже головы не поворачивающий, если его окликал кто-то кроме них с Вергилием. И она решала, куда они ходят по выходным — ну, если ей работать не надо. Если надо, то они с папой убегали в буковую рощу тренироваться. — В лесу было бы лучше, — бурчал Вергилий, который — папенькин сынок — плёлся, прилипнув к его боку. — Дорогой, — сказала мама так, что Данте сразу понял — «лес» она, как папа как-то сказал, видала в том же гробу, что и мечи, и невыдуманную магию, и демонов в целом. Кроме папы. Наверное. — Вашим… лесом вы и так занимаетесь в любое время… даже когда детям полагается отдыхать, а не носиться по полю. Так что давай один денёк ты займёшься чем-то ещё, хорошо? Спрашивали Вергилия, но закивал Данте. Ему нравилось с мамой, даже если не нравились места, куда она водила. И вообще с Вергилием и папой в такие дни лучше не разговаривать. С такой букой, как Вергилий, кашу варить надо в особом расположении духа, которого у мамы обычно не было. Она только расстраивалась из-за того, что Вергилию нравилось только с папой. А папа… ну… Данте не осуждал. Папа, если его вытаскивали «к людям», всегда выглядел рыбой, которую забросили куда-нибудь в пустыню Гоби. Будь воля Данте, он бы их с Вергилием оставлял на чердаке в шахматы играть: и самому на их постные лица не смотреть, и Вергилий бы на весь день не заползал в свою раковину. Но раз мама зачем-то берёт их, то, значит, ей это надо. Да и Данте не против. С людьми вообще весело, если не смотреть на них волком. Правда, если спрашивали про папу, то приходилось выдумывать: — Ну, он… переводчик, — это сказать проще всего: папа помнит столько языков, что, если к нему подойти и спросить, что-нибудь да скажет. — Рукописи переводит… старофранцузские, про поздних Капетингов… короче. Скука сметная. Что тут разговаривать? Данте не против поговорить. Правда. Но он всегда чувствовал себя немножко лгуном, когда приходилось юлить. Но как иначе? Данте — «нормальный» почти-человек. И ему странно говорить, что вообще-то папа — это тот самый Спарда, который две тысячи лет назад сначала разрубил один мир на два, а потом захлопнул тот, в котором остались демоны. Люди демонов не видят. И если слышат, что кто-то говорит про них серьёзно, а не как про персонажей из книжек, то смотрят странно так. Данте от этого так неуютно, что лучше уж соврать. Мама говорила, что это нормально — остальным людям не обязательно знать, кто они на самом деле. Мама говорила, что Данте поступал правильно — и другие не волновались, и они целы. И не возражала, когда на папу приходящие к ней смотрели так странно, и спрашивают её: «А твоего ли он полёта?» Папа на это корчил такое лицо, будто его смертельно оскорбили, и молча уходил. Мама только смеялась и откидывала волосы так, что те искрились в свете свеженьких ламп. Месяц назад вызывали электрика, потому что папа всякий раз, когда надо было посмотреть электроприборы, забивался на чердак, как трус, хотя трусом быть не мог… у всех свои тараканы, наверное. У мамы тоже есть таракан. Она из-за него привлекала Данте к себе, гладила по бесцветно-белым — папиным — волосам и говорила: — Боюсь, этот вопрос задан не ко времени. Оно и правильно. Когда живёшь с кем-то так много лет подряд — вопросы решаются сами собой. Они всё решили без лишних вопросов. Мама не спрашивала, чем они с папой занимаются, пока она на работе. Папа делал всё, чтобы она от работы не отвлекалась. Они с Вергилием не пытались поддеть пришлого учителя — хотя иногда очень хотелось, — и не дрались на глазах у мамы. И не показывали ей мечи — она всегда делала испуганное лицо, когда видела их с мечами. И вообще ничего «странного» не делали. Перед папой — сколько угодно. Но маму надо беречь. Людей вообще надо беречь. Вергилий, правда, вёл себя так, будто это им надо беречься от людей, но пусть делает, что хочет — итог-то один. В общем, у Данте всё хорошо. А даже когда бывало так себе… он знал маму. И знал, что делать, чтобы её успокоить.

* * *

У Данте всё хорошо. Лучше, чем обычно бывает, когда папа уходит из семьи: книжки пестрели сюжетами из разряда «отец ушёл, и остальным пришлось выживать». Хорошие новости: выживать никому не приходилось. Плохие… ну… Судя по тому, что они с Вергилием трижды — один раз даже чёрного голубя отловили, хоть и гонялись за ним добрых часа четыре — пытались призвать папу, и тот не ответил, папы больше нет. Маму они сговорились не волновать. Вергилий сказал, что если она спустится в подвал — но она не спустится; на такой крутой лестнице у неё спина заболит, — то по ним самим впору заказывать реквием. А Данте не хотел — много на себя берёт, конечно — лишать её надежды. Говорят, люди без надежды не могут. А мама надеялась, что папа вернётся. Данте ей даже завидовал. Он знал, что это конец. И он знал, что Вергилия, когда он заползает в свою раковину и играет в шахматы сам с собой, бесполезно пытаться утешить. И как утешать маму после такого — он не знал. Она делала вид, что у неё всё хорошо. Но Данте-то слышал, что, когда она сидела у себя в кабинете, она бросала трубку на рожок резко, до удара — раньше она так делала только когда злилась, а теперь она злилась всегда. Но Данте-то видел, что теперь в её золотых волосах появились серебристые нитки, и одежду подбирать, как раньше, она почти перестала. Но Данте-то чувствовал, что терпение у неё стало тоньше, и теперь то, за что она раньше только отчитывала, кончалось прополкой грядок. А прополка грядок — другой прополкой, потому что Вергилий ныл, как он устал от мамы, Данте злился, и они дрались граблями. Ничему их жизнь не учила. Но на своём Данте стоял твёрдо: зря Вергилий так про неё. Маме тоже тяжело. Теперь они никуда не ходили по выходным. Она лежала на диване в маленькой гостиной, где на широком подоконнике стоял проигрыватель и под ним — ящик пластинок, и целыми днями слушала одну песню. Когда кто-то из них заходил в комнату, эту песню она выключала. И выключала тем быстрее, чем ближе к строчкам: «Отец! Да, сын? Я хочу убить тебя. Мать! Я хочу…» — Это тебе ещё рано слышать, — объясняла она. А Данте только пожимал плечами. И не говорил, что в курсе он про Эдипа и Иокасту. Не по своей воле: года два назад Вергилию в голову стукнуло учить древнегреческий, так что он стоял на стуле в этой же комнате, завернувшись в занавеску «как в гимнатий», и читал все подряд трагедии из двуязычной хрестоматии, пока папа лениво поправлял, когда он опять путал долготу гласной с ударением. Данте считал всё это придурью. Но Данте не любил быть один, так что приходилось слушать и «придурь». А папа… да не особо он их и берёг, этот папа. И не только от Иокасты с её мужем-сыном. Если бы берёг — не ушёл бы. Или хотя бы не дал себя убить. — Вот что у него в голове было?! — ругался Данте, сидя с Вергилием на крыше, когда мамы не было дома — на крыше теперь им тоже сидеть запрещали. — Хоть бы сказал, куда собирается… или Ямато твой взял… Вергилий только пожимал плечами и глядел на землю. Не кидался защищать, как Данте кидался защищать маму. Потому что даже он, папенькин сынок, понимал — Данте прав; нельзя же взять и просто уйти, толком не попрощавшись… — Дурак, — заключил Данте, когда слова закончились и голова стала пустой. — Вроде древний, как пирамиды, а такой дурак!.. — Древнее, — поправил Вергилий. — Но да. Глупо с его стороны… было… всё это. — А если ты окажешься таким же дураком? Вот что страшно. Вергилий до сих пор — а ведь почти полгода прошло — убитый. Раньше он кинулся бы на Данте за попытку его в дураки записать. А сейчас только глядел замученно в землю и гладил ленты Ямато. Меч он теперь почти не отпускал. Оставлял его в покое, только если надо на улицу выйти. Или если мама дома… — …пускай, — бесцветно сказал Вергилий. — Я всё равно люблю его. Даже если он глупец. — Да я тоже, — теперь Данте стало неловко: если ему не отвечали ударом на удар — он начинал чувствовать себя так, будто пнул котёнка. — И тебя люблю. А дурак ты или нет — дело десятое… В общем, у Данте всё хорошо. У него есть мама и брат. И, пусть иногда от грусти и приходилось плакать в подушку или рубашку Вергилия, они обязательно справятся.

* * *

У Энтони всё хорошо. Лучше, чем обычно бывает, когда вся твоя семья сгорела в «пожаре» — никакой это не пожар, это демоны были, но приходилось говорить «пожар», — а ты сидишь в углу, смотришь в своё отражение в жестяной миске и думаешь: «Вот чёрт, а если я сам стану, как эти твари?» Он в порядке. Он держался. Он мог улыбаться, занимать мелких, пока воспитатели сбивались с ног, и со спокойным лицом врать всё тем же воспитателям, что старшие за углом у прохожих газеты стреляли, хотя от них несёт табаком за три квартала… Энтони нравился людям. Энтони не любили, но кому нужна любовь? Он — не ребёнок, чтобы надеяться на такие глупости. Люди любят только себя, и в других — тоже себя. И вообще-то… это нормально. Энтони тоже любил таких, как он — с кем можно поболтать, приятно провести время и забыть друг о друге. Не любил Энтони вещей куда больше. Он вообще капризный. Видать, из слишком хорошего района его подобрали. Зато Энтони не умел ненавидеть, даже когда стоило бы. Ненавидел он только одно — имя «Данте». — Ты вообще… нормально? — какая-то девчонка расталкивала его по ночам. — Может, к врачу тебе надо?.. ну нельзя же всё время орать во сне. Она, кажется, с соседней улицы. Их семью тоже вырезали твари, про которых он говорил ей молчать — люди всё равно не поверят. Значит, и ей лучше бы думать, что это галлюцинации от угарного газа. — Кто орёт? — Данте — нет-нет-нет, он не Данте, он Энтони — протёр глаза кулаками; лицо всё мокрое от слёз, какая мерзость. — Я?.. ну, извини. В следующий раз лицо мне подушкой накрой. — Дурак! — и она двинула его кулаком в плечо; Энтони даже не шелохнулся. — Я вообще-то помочь пытаюсь. — Спасибо. Но я нормально. Мне помогать не надо. Да и как тут поможешь? Мама ведь умерла. Не как отец — ох, черти бы в аду этого отца драли, Энтони не сомневался, что это из-за него демоны вдруг проснулись, — непонятно где и непонятно как. А у него на глазах. Тут бы сказать: «Господи Боже», но одна проблема — из Энтони-Данте-называй как хочешь веру кислотой вытравливали. Не сбежишь никуда. А ему нужно бежать. Куда угодно, лишь бы бежать. Мама права: с таким прошлым, как у него, спокойно не проживёшь. Надо что-то с этим делать, но что — Энтони понятия не имел. Имя он выдумал. Выдумал и историю: мама-филолог растила его без отца, про которого он знает только то, что вкус в музыке и одежде у него был дурацкий. Брата из неё тоже пришлось выкинуть. Вергилий слишком на отца похож, чтобы думать о нём, не вспоминая отца. Да и вообще думать о Вергилии Энтони противопоказано — хотелось разреветься, а плаксы людям не нравятся. Да и было бы по кому плакать. Вергилий ведь дурак. Первостатейный. Энтони, пока уходил с пепелища, видел, во что превратилась площадка, на которую Вергилий сбежал. И обломанные косы демонов, все в крови вымазанные, видел. Ну, что тут скажешь… почитал. К чёрту всё это. К чёрту демонов. К чёрту «пожар». И — особенно — к чёрту отца, который мог бы и потрудиться всех спасти, раз он такой герой. У Энтони есть амулет, фотокарточка матери — чёрно-белая, вырезанная сердобольным полицейским из альбома кафедры, но он рад и тому — и понимание: так дальше нельзя. Он свалит из Редгрейва и начнёт новую жизнь. Ради мамы. И, может быть, Вергилия, о котором теперь и сказать-то нельзя. Да и приют этот тоже к чёрту. Энтони ждал у моря погоды без малого пять лет. Если бы его хотели забрать — его бы давно забрали. Так что Энтони в одну тёмную и тёплую — редкость для Редгрейва — ночь перелез через забор и, насвистывая под нос мотивчик с материных пластинок, побрёл между домов, заложив руки за спину, как праздный гуляка. Правда, за праздными гуляками обычно не увязываются твари, скребущие когтями по стенам. Энтони сделал дорожку пружинистых шагов. Потом, быстро обернувшись — тварь пялилась на него кровавыми бусинами глаз, — плюнул на всё и побежал. На ходу свернул в подворотню, схватил какую-то доску и, когда сзади загрохотали прыжки, метнул этой доской прямо в голову твари. Демон этого даже не заметил. — Вот сука!.. — выдохнул Энтони; не отрывая глаз от демона, протянул руку, чтобы нащупать что-нибудь… Нащупал, правда, не доску. И даже не арматуру. А меч. Серьёзный готический двуручник с мёртвой головой на гарде. У него было пафосное название, но его Энтони похоронил в той же могиле, куда скинул отца и Данте, и раскапывать не собирался. Одного взмаха оказалось достаточно, чтобы тварь свалилась наземь двумя смердящими кусками. Энтони взвесил двуручник в руке. Мёртвой голове хватило такта не пялится ему в душу. Хорошее начало для дружбы. Энтони не любил, когда ему пялились в душу. — Ладно. Пока никаких фокусов не выкидываешь… — Энтони разговаривал с мечом, как поехавший, но лёгкое безумие только украшает, — …можешь оставаться. В общем, у Энтони всё хорошо. Он сбежал из приюта, в котором ему не слишком-то нравилось, и он не сдох от когтей твари — больше, чем может сказать о себе сотня жертв того «пожара». А что меч взялся прямо из воздуха… чего только не приснится в летнюю ночь.

* * *

У Тони Редгрейва всё хорошо. Лучше, чем бывает у новичков в таком паршивом деле, как отстрел кого-нибудь за хрустящие фунты. Его знали. Его вообще трудно забыть — внешность приметная, и сам он не обделён чувством стиля. Его ненавидели за то, что он выскочка. Над ним ржали, как кони, когда он в баре заказывал клубничный сандей вместо выпивки. Но если работа сложная — шли к нему. Знали: Тони своим пинком и дьявола уложит. У Тони почти нет проблем. Одно только плохо — пистолеты он ломал на раз-два, и бабуля Нэлл бурчала так, будто любая «поломка» — плевок лично ей в душу. Починка стоила денег. Пересборка — тоже. Но у Тони нет проблем с деньгами. Куда ему тратиться? Разве что на приглянувшийся плащ — всегда красный; Грю говорил на это: «Тореадор недорезанный», но пусть заднице своей скажет, по его прокуренной роже видно, что он «И восходит солнце» даже не открывал. Или на ботинки с подошвой потяжелее — Тони любил иногда впечатать кого-нибудь в землю. Или, вот, девчонкам Грю что-нибудь оплатить. Серьёзно, кто же сразу трёх детей заводит? Да ещё и девчонок? Грю бессмертный, что ли, или сердце у него железное — переживать сразу за трёх будущих красоток? У Тони почти нет проблем с женщинами. Он на лицо, хоть временами и жутковато-бесцветное, симпатичный. И, в отличие от немытых «мачо», умел вовремя заткнуться, кивать в нужных местах и ненавязчиво подавать пальто. Базовый набор ловеласа. А что он сам понятия не имел, что говорить, и сандеи по барам заказывал, чтобы лишний раз не приставали… ну, это уж его дело. Тони терпеть не мог, когда к нему лезут в душу и в штаны. А бывало всякое. Нормальные люди не шляются по таким местам, по которым шлялся Тони. Сам-то он на «нормальность» не претендовал. Смертельно скучно — быть нормальным. Проблемы у Тони Редгрейва начинались только тогда, когда какая-то тень на стене дёргалась, шлёпалась вниз, как мешок дерьма, и называла его «Данте». Вот поэтому ему и нужны ботинки с тяжёлой подошвой — заставить это «Данте» утонуть в предсмертном хрипе; заставить «Данте» утонуть там, где ему и место. А ещё один новичок стал проблемой. Придурок в бинтах с японским мечом, которого Энцо представил «Гилвером». Он был хорош. Он был настолько хорош, что Тони даже с Грю — ненадолго — разошёлся. Грю на «работе» всегда приходилось тащить, как буксиру гружёный траулер. А вот Гилвера тащить не надо. Гилвер поспевал. И за это «поспевал» Тони Редгрейв был готов простить ему всё — и обмотанное бинтами лицо, и скупую манеру говорить, и что серой от него несло как от ебучего вулкана… …по скромному мнению Данте, Тони Редгрейв бывал тем ещё придурком. Заплатил за это он сполна. Нэлл умерла, едва успев закончить свой «магнум опус», который Данте теперь прятал в кобурах под курткой. Грю залез в долги и умер, его старшая — Джессика, слишком хорошая для таких дураков, как они с Грю — тоже… есть о ком плакать, когда он окажется в четыре утра в баре и, пользуясь тем, что никого нет, станет пялиться на чёрно-белую фотокарточку матери. Зато — как будто то, что наворотил этот клон, вообще можно искупить — у Данте, в отличие от Тони Редгрейва, было чуть больше возможной работы. Он ненавидел демонов. Некоторые люди тоже ненавидели демонов и готовы платить тому, кто впечатает их в асфальт. Конечно, Данте и бесплатно бы это сделал. Но дети — героический человек всё-таки был Грю; Данте на такую аферу в жизни не отважится — стоят чертовски дорого, как оказалось. А после того, что из-за него случилось, помочь деньгами — меньшее из того, что задолжал им Данте. Короче говоря, работа на доморощенных оккультистов — такая же работа, как все остальные. Даже если они устраивают лавку в подворотне, и в лавке несёт демонятиной и куревом — Данте не знал, что из этого хуже. Он ждал за прилавком. Разгонял дым рукой, чтобы не задохнуться раньше времени — тупая была бы смерть. Тупее, чем у «отца»… если этого ушедшего за хлебом чёрта вообще можно так называть, но раз матери он нравился… И кто-то решил, что хорошая идея — потрогать его за плечо. Данте знал: в таких местах просто так не трогают. — Эй, мужик, — и дамы по таким местам не ходят, а если ходят — ведут себя потактичнее. — Не знаю, что тебе от меня надо, но связываться со мной — чертовски плохая затея, я и пушку могу достать!.. — Данте? А вот это плохо. Данте развернулся, на ходу выхватив пушки — Эбони и Айвори, Боже, дай за них Нэлл лучшее место в Раю, в первом круге неба этак четвёртого… — и прицелился в Гилвера. Ещё одного. Но, в отличие от прошлого, этот скупое лицо с нечеловечески-холодными глазами даже не прятал. Но смотрел мягко. Почти любяще. Марионетки так не смотрят… — …ёб твою мать, — Данте убрал пистолеты. — Джил? Вергилий? Это ты, или опять?.. — Сомневаюсь, что можно подделать Ямато, — и опять этот дурак говорил про отцов меч, но не про себя. Вергилий. Живой. Когда тот — в детстве всегда бывший букой — позволил жаться к себе побитой псиной, Данте почти поверил, что вот он — лучший день за последние… сколько там лет прошло с «пожара». И даже два вывалившихся из витрины демона впечатление не портили. …а потом братишка превратился в тварь куда страшнее, чем Данте обычно видел, и сломал позвоночник бедному продавцу. Твою-то мать. Только от одного «близнеца» отошёл… Конечно, Вергилий сказал, что так и должно быть. Что-то там про отца — который бросил их подыхать — и его два обличья, и про то, что Вергилий ему не враг… Данте-то, может, и не враг. Но, похоже, братишка спелся с демонами. Со всеми ними, или только с тем, которого папаша зарыл внутри них — не важно. — Я вот одного не пойму, — но всё-таки Данте до последнего надеялся, что Вергилий поймёт, в какое дерьмо вляпался, и вылезет из него — Данте готов протянуть руку, правда… если за неё захотят хвататься. — Ты… тебе реально нравится быть демоном? Ты забыл, из-за кого мы оказались в этом дерьме? Кто убил маму? — …не забыл, — Вергилий оскалился — точно змея, готовая вцепиться в горло. — Но и ты не забывай, что меня тогда на куски разорвали, потому что мать спасала только тебя!.. Вот это дерьмо Данте слушать не собирался. Данте выстрелил; Вергилий — если это действительно он, Данте начинал сомневаться и в этом — пошатнулся. И смотрел странно — то ли ненавидяще, то ли убито… — Опомнись, Данте. Я прощу этот выстрел, но не следующий. Вот как заговорил. Быстро же он маску сбросил. — Меня зовут Тони Редгрейв, ебучий ты демон. …тогда Данте опрокинули — Вергилий всегда был папенькиным любимцем; всегда творил такую дичь, что Данте едва за ним поспевал. Потом опрокинули ещё через год, на верхушке той башни, как бишь её, Данте не говорил на вавилонском. Потом, когда врата в Ад распахнулись и его дорогая — в буквальном смысле: заращивать сквозную дыру в голове вообще-то сложно — Леди поставила ему мозги на место, опрокинул он. Данте порадовался бы. Правда. Вергилий давно заслуживал, чтобы его поставили на место. Но только он решил, что это отличная идея — броситься в Ад. Кажется, Данте едва не расплакался. Только тогда, у подножия этой сраной башни, до него дошло, что он, если не считать кошмаров, не плакал с самой смерти матери. Но у Тони Редгрейва всё хорошо. Данте не собирался менять документы. Наверное, это было неуважением к матери — она ведь хотела, чтобы его звали «Данте Карнарвон», а не «Энтони Редгрейв». Но люди не всегда получают то, что хотят. А Данте пытался быть человеком больше, чем демоном.

* * *

У Данте всё хорошо. Теперь ему должны ставить памятники так же, как папаше. Он ведь Мундуса угробил. Бога — или кем там его считают поехавшие демонологи, ему без разницы. Сделал всё, что полагается делать герою — победил злодея, спас красавицу, вышел из папашиной тени… …только вот эти соображения ни разу не помогали, когда он видел своё отражение и хотел разнести свою голову. Но Данте не настолько сошёл с ума, чтобы это делать. Поэтому он разносил только зеркала, говорил Триш: «Да не будет никаких семи лет неудач, люди этим отговаривались в годы, когда зеркала стоили раз в сорок дороже теперешних» и продолжал валяться на диване, игнорируя звонящий телефон. Он и так с неё ренты не требовал. Пусть хоть на звонки отвечает. Триш, правда, отвечала, как демон — без малейшего такта. Но кто такой Данте, чтобы её учить жизни? Он что, самый умный? Нет. Был бы умным — узнал бы эту проклятую стойку с призывными мечами сразу же, а не когда из смятого, как лист жести, его ударами доспеха вывалился несчастный амулет… …ну, добросался в Ад. Что теперь сделаешь? Данте, конечно, человек многих талантов, но воскрешение старших братьев-засранцев, сыгравших в гордость, в их список не входило. Просто период паршивый. В такие периоды Данте думал, что единственный его талант — это выбешивать всех женщин, которые его видят. Матушку спасало только то, что от неё осталась одна фотокарточка, а картон разозлить сложно. — И за работу на Маллете тебе никто, конечно, не заплатил!.. — Леди подцепила пустую, старую уже коробку с пиццей двумя пальцами, не снимая мотоциклетных перчаток. — Считай… — Данте зевнул в кулак; Данте и говорить-то не очень хотел, но ещё меньше хотел, чтобы Леди ушла. Почему? Хороший вопрос. После такой встряски в нём проснулась жажда общества. Наверное, так и должно быть. Данте понятия не имел, как это работает у нормальных людей. — …что я закрывал квоту на благотворительность. Трудно было бы делать деньги, если бы Мундус устроил в мире свою песочницу. — Ага, — а Леди его рассуждения как были по боку, так и остались. И спасибо ей: в жизни Данте происходит слишком много внезапного дерьма, так что он ценил любую стабильность. — С радостью бы вписала это в часть твоего долга, но за убитого Мундуса патроны не купишь. Так что поднимайся и езжай со мной. Если не напортачишь больше обычного — мы договоримся. …договорились, правда, без толку: на следующей же неделе Данте, изрядно подвыпивший — по крайней мере, он ещё ни разу не пил так, чтобы Леди это замечала, — проиграл даже больше. Кто угодно другой давно бы взялся за ум. Но Данте не гордый. Он любил, когда люди к нему заходят. Даже если заходят только потому что он им бюджет Танзании задолжал. Да и такую стерву, какой бывала Леди, никто другой не вынес бы. Не только же ему брать, что дают. Положа руку на сердце, случались дни, когда и Данте паршиво — ей богу, как будто у него есть право, людям-то как паршиво жить в мире, где есть такие, как он… паршивые дни у него случались, когда после выписки чеков дочуркам Грю — анонимных, конечно; Данте никого не собирался обязывать — у него кончались деньги на пиццу и коммунальные платежи. Это Триш почему-то веселило так, что она начала высказывать всё наболевшее Данте. Данте слушал её и думал — ей надо не на демонов охотиться, а «Монти Пайтон» возрождать. Данте слушал её и думал — раз он настолько невыносим, то чего она его терпит? Додумался. Триш чемоданов не собирала — не настолько много демону надо, чтобы заводить чемоданы. Забрала что-то из вещей, которыми обзавелась, и треклятый отцовский меч. Данте даже не думал забирать его назад. А забери — пытался бы сплавить; ему этот кусок плоти, приросший к раздвижной косе, даром не сдался. Неудивительно, что папаша положил всю свою силу на то, чтобы избавиться от него. — Если понадобится — проживание всё так же бесплатно, — Данте ломал комедию; не хотел расставаться на тяжёлой ноте. — Заезжай, если будешь поблизости. — Только если ты превратишь этот свинарник в подобие человеческого обиталища, — Триш брезгливо скривилась; нет, всё-таки Данте интересно — кто сказал Мундусу, что мать была вот такой? — А до тех пор — счастливо оставаться. Если твой рацион убьёт тебя, так и быть, приеду на похороны. Данте хмыкнул, хотя в груди что-то ныло. Данте сел за стол, глядя на фотографию матери. Выждал непонятно чего — вдруг кто позвонит, хотя в последнее время почти не звонили — и, порывшись в нижнем ящике стола, вытащил на свет бутылку красного полусухого. Парагвайское, вяжущее рот. Такое Данте не нравилось, но что-то получше искать желания не было. Как и подниматься со стула, чтобы взять стакан. Даже Триш, первостатейный демон, его привычек не выдержала. Перед кем тут играть джентльмена? — Ну, мам, — Данте давно наловчился вытаскивать пробки без штопора — единственное, в чём папашины когти помогали. — За тебя. Хоть ты никуда не прыгнешь и не сбежишь… В общем, у Данте всё хорошо. В разы лучше, чем он заслуживал. Люди, вроде бы, очень не любят тех, кто убивает своих родичей и смеет жить дальше, не посыпая голову пеплом.

* * *

У Данте всё хорошо. Жаль только парень названивал чаще, чем Данте готов выносить. Нет, ему нравился Неро. Он хороший. Правда. Не дурачится, когда не надо, слушает, что говорят, и всегда старается глядеть в корень… он охотник во много раз лучше, чем был Данте в его годы. Наверное, не уступал бы и самому Данте, если по справедливости смотреть. Но жизнь несправедлива, так что Неро досталась только четверть силы Спарды — да и та, если судить по его правой руке, напрочь поломанная. Данте не знал, кто распиздел Неро его номер — вывеску он отправлял без обратного адреса, это он помнил точно. Но Неро теперь звонил. И хорошо, если спрашивал про работу — тут Данте готов болтать от зари до зари. Парень, наверное, конспекты вёл. Не потому что — по крайней мере, Данте очень хотел в это верить — был книгочеем. Потому что доверял. Думал: Данте знает, что делать. Данте пытался соответствовать. Правда. Не так уж часто в него верили. Но вот когда парень срашивал про что угодно другое, у Данте что-то умирало внутри. И он чувствовал себя таким же пустым, как валяющиеся у него по углам винные бутылки. — Ты-то сам как? — иногда спрашивал Неро. А Данте смотрел то в потолок, то на свои пыльные — они всё равно износятся раньше, чем он соберётся их почистить — ботинки, и не понимал, что с этим делать. Потом переводил взгляд на фотографию матери, словно она была тотемом, способным дать неразумному сынку знаний… глупость, конечно. Но ведь она как-то умудрилась держать в секрете, что отец — который человеком не выглядел ни под каким углом; слишком лицо пустое и слишком редко моргает — вообще-то демон. Всё-таки у неё были железные нервы. Данте бы такие. — …порядок, — выдавливал из себя Данте. — Парень, ты всё-таки не забывай, с кем разговариваешь. Для меня вся эта зловонная каша с Орденом, считай, обычный вторник. — Ты выглядел… потерянно, когда смотрел на меч, — и вот откуда в Неро эта наблюдательность? Его папаша таким не был. — Я подумал, что… в общем… точно не хочешь его забрать? Данте вздохнул. Данте не понимал, откуда в Неро всё это. Дали силу — радуйся. Это ведь то, чего хотят все демоны. Да и полудемоны тоже, если Данте не считать. — Не-а. У меня и свой есть. Тебе туз в рукаве нужнее. — Ладно, — Неро всё-таки сдался. — Не буду нагружать. Но если захочется поговорить… ну… ты знаешь. — Да, Неро, — Данте выдавил из себя усмешку; больно же было её давить. — Я знаю. Но мне правда нечего сказать. Береги себя. И бросил трубку на рожок, как делала мать, когда хотела раз и навсегда оборвать разговор. И посмотрел на фотографию матери, всё так же улыбавшейся с фотокарточки, как годы назад. Он никогда не скажет Неро, что эта очаровательная леди в шали, которая всегда была красной, — его бабушка. Он никогда не скажет Неро, что его дедушка часами торчал над шахматной доской и, хоть иногда показывал жуткий командный голос и настороженно глядел на незнакомцев на улицах, был с ними ласков, как старая раздобревшая кошка. Он никогда не скажет Неро, что он сам — пустота по форме полудемона — его треклятый дядя. И не скажет, что собственными руками прикончил его отца. У Данте всё хорошо. И будь он проклят, если скажет Неро обратное.

* * *

У Данте нихера не хорошо. Это похоже на медленную казнь; пытку вроде тех, когда человека сажают под капающую воду и смотрят, как быстро он от стука по черепушке головой поедет. Данте начал «ехать» в момент, когда увидел Ви держащим томик поэзии исчерканной стороной к Данте — Вергилий что, верит, что Данте настолько тупой? Когда увидел, что этот Ви — а ведь он только начал верить, что братец реально что-то переосмыслил — Уризена собирается не прикончить, а слиться с ним в одно — сошёл с ума окончательно. И теперь и этот Ви, и его придурошный брат обитали в его конторе. И шуршали по ночам у Данте прямо за стеной — нехорошо так шуршали… и просто видеть их, втроём с птицей пытавшихся расшифровать квитанции за воду, невыносимо. А ведь он только смирился. Полгода назад купил зеркало, которое не тянуло расшибить, чтобы убирать осколки, а не оттирать ванную от крови. Решил для себя, как и парня лишний раз не обижать, и не затаскивать его в Ад имени «быть потомком Спарды». Хотел — впервые в жизни — съездить на могилу матери, надгробье подмести, цветов положить, что там ещё люди делают… А теперь, стоило Вергилию — или его поэту; они оба умели делать паршивый взгляд, под которым чувствуешь себя так, будто твои кишки на кулак намотали — на него посмотреть, всё летело к чертям. Самое смешное, что Вергилий не делал ничего плохого. Только шахматы по доске гонял и пялился в душу, когда Ви, собрав смелось в кулак, высказывал Данте за привычку не оплачивать коммуналку — их величествам, видите ли, приспичило по часу пялиться в стену, стоя под душем… в общем, Вергилий не делал ничего такого, за что заслуживал взбучки. Усыплял бдительность. Данте не хотел думать о том, что случится, когда — а это действительно вопрос «когда», он этого поехавшего знал — у Вергилия ум за разум зайдёт. Когда он отмочит очередную «стройку», порешив в процессе не меньше трёх кварталов. Когда ему придётся опять останавливать Вергилия… даже если это значит убить его. И ладно бы только это: Данте мастер откладывать дела на потом так, чтобы это «потом» никогда не наступало, и психопатию Вергилия тоже отложил на потом. Но дёрнул же его чёрт принять заказ от Леди, как будто жизнь его ничему не учила. И дёрнул же его чёрт потащить за собой и братца, и малахольного поэта. Их ведь к людям вообще пускать нельзя. Ни при каких условиях. И когда Вергилий таким ненавидящим, что врезать хотелось, взглядом смотрел на захлопнувшуюся за заказчицей — очаровательной пожилой леди, не сказавшей ничего плохого, кроме рокового «посредница сказала, что всё уже улажено» после вопроса про оплату — дверь, Данте понял: откладывать поздно, ведь Апокалипсис сегодня. — И… это всё? — спросил Вергилий, повернувшись не к нему — с чего бы поворачиваться к брату, в самом-то деле, — а к поэту. — По всей видимости… — Ви растёр лоб, оставив на нём полосу пыли. — Похоже, я… переоценивал склонность людей к взаимности. — Так, — Данте поднял руки, хотя пора бы поднимать меч. — Хочешь нести хуйню — неси её не у порога клиента. Они отошли на место кладбища, которое разворотили демоны. Редкий случай: труды ландшафтного дизайнера скончались в муках задолго до Данте. Обычно такие заказы значили, что за них заплатят. Но у Леди… у Леди свои представления. Вергилий, заложив Ямато под скрещенные руки, стоял, опершись спиной на стену полуразвалившегося склепа. Ви, наплевав на всё, сел прямо на решётку — одну из тех, какой прикрывали могилы от гробокопателей. — Красивые места, — Данте уставился на белые маргаритки, чудом пережившие бойню. — Зато прогулялись… — Их эстетические качества мало что меняют, — Ви безразлично передёрнул плечами и кивнул своему «целому» — как гончую с поводка спускал. И укус не заставил себя долго ждать: — Какого чёрта, Данте? — а братишка и впрямь взбесился, раз даже волосы, упавшие на лицо в пылу драки, обратно не зачесал. — Такого, братишка. Есть такая штука, как «репутация посредника». Будешь подрывать её — заказов больше не получишь. Вот и всё, — Данте развёл руками. — А ещё мы не получим воды в ближайший месяц… — Ви сложил руки на рукояти трости и положил на них подбородок; смотрел вдаль так задумчиво, так смирно… притворство. Чистое притворство. — …я не собираюсь выпытывать, кто дал тебе этот заказ. Ты всё равно не ответишь, — Вергилий отлип от стены; Данте на всякий случай положил руку на кобуру. — Но впредь не пытайся привлечь нас к исполнению его работы. Я не собираюсь так бездарно тратить своё время. — Ну конечно, — хмыкнул Данте. Он не злился. Правда. Глупо было бы ждать от Вергилия другого. — А что иначе бы всех местных вырезали — тебе, конечно, плевать… — Людям веками плевать на самих себя, — Вергилий оскалился; кажется, даже глаза сверкнули нехорошим таким синим. — Не смей винить меня в чужих грехах. — Я даже не начинал, — к чёрту пистолеты; Данте вытянул руку и сжал меч имени себя. — Мы по твоему личному списку ещё не прошлись! Вергилий тоже наполовину выхватил Ямато. Сзади послышался тяжёлый вздох, и Ви — с помощью Тени, не иначе — оказался между ними. Сам Тень выскользнул из клуба чёрных чернил и теперь бодал лбом Данте в живот, словно пытаясь оттеснить от хозяев. Ви одной рукой взял Вергилия за запястье, чтобы тот меч не вытащил, а второй — вот нарцисс — нежненько поглаживал его по щеке. — Хватит уже, — Ви, конечно, пытался звучать мягко, но по его напряжённой улыбке видно — стоит кому-то дёрнуться, и достанется обоим… зубы обломает, но решимость подкупала. — Сейчас бой не принесёт облегчения. Вы только больше озлобитесь. Я попробую прояснить ситуацию, а вы выдохните… траву потрогайте, если это поможет… не делайте ничего глупого без меня, идёт? — Да нужен ты тут… — фыркнул Данте, но меч убрал. — Нет, не нужен, — с тяжёлым — слишком, наверное, тяжёлым; как будто по живому задело — вздохом согласился Ви. — Но драмы показывают зрителям, а не пустому залу. Вергилий — надо же — кивнул; с поэтом он никогда не спорил. Данте развёл руками. Похоже, всё решили без него. — Вперёд. Делай, что хочешь. Мне плевать. И Ви действительно ушёл. Тень остался: вышагивал между ними с Вергом, как пограничник. Сам Вергилий сел на ту же решётку, на которой сидел до этого Ви, и, наклонившись вперёд, стал отряхивать маргаритки. Не день, а затянувшийся скетч «Летающего цирка». — Эй, — позвал Данте. — Нельзя понимать всё так напрямую. — Туда пришла Офелия с гирляндой из белых маргариток и цветов, носящих неприличное названье у пастухов, а девушки всегда их называли пальцами покойных… — похоже, Вергилий собирался не только траву трогать, но ещё и драму разыгрывать. — Собираешься утопить меня, как королева? — Ты видишь поблизости хоть один водоём? — уставился на него Вергилий. Данте усмехнулся. В этом весь Вергилий: не сказал, что не хочет, но сказал, что негде. Потом вернулся Ви. Он нёс пачку банкнот, но даже не пытался их посчитать. Остановился, правда, рядом не с собой-драгоценным, а с Данте. И деньги сунул ему же. — Илия грядёт, скорость тридцать два фута в секунду, — и любовь к цитатам не к месту у этих нарциссов общая. — А теперь славьте меня и пускайте в санузел вне очереди… Данте бегло пересчитал деньги. Надо же. Не сумма заказа — он бы убил Ви, если бы он заставил женщину раскошелиться дважды, — но достаточно, чтобы не думать о моргающем свете и отключённой воде ещё месяц. — А вот теперь можете читать второй акт, — Ви, бедром подвинув своё «целое», опять угнездился на решётке. — Да ты серьёзно?.. — Данте закатил глаза. Ви начинал действовать ему на нервы, а этого Данте не любил. — Он предельно серьёзен, — Вергилий сцепил пальцы на гарде упёртого в землю Ямато. — Мне казалось, что людей отличает склонность к… взаимности. От сделки должны выиграть обе стороны, это — её определение. Я вижу, что свою часть сделки исполняешь только ты. Но не твой… посредник. — Ну так-то ты прав. Только не всё в деньгах измеряется, — Данте сунул банкноты во внутренний карман. — Тогда что ты получил? Хорошие новости: Вергилий после «трогания травы» и впрямь не лез в драку. Плохие: теперь он смотрел Данте в глаза так настойчиво, словно пытался ему в душу залезть. А Данте это ненавидел. — …да что тебе объяснять, — махнул рукой. — Всё равно не поймёшь. — Тогда зачем ты обвиняешь меня в неразговорчивости? — Вергилий встал, но Ямато передал Ви. — Зачем мы вообще пытаемся говорить? Если я приношу извинения, ты их не принимаешь. Если я пытаюсь объясниться, ты моим словам не веришь. Вергилий остановился прямо напротив него. Волосы он так и не зачесал, и они свисали, словно у самого Данте в молодости. Словно Вергилий сделался его зеркалом. Одним из тех, которые он разбивал вместо собственной головы. — Данте, я… — голос всё-таки сорвался; Данте и не помнил, чтобы у Вергилия когда-нибудь срывался голос, — …начинаю думать, что я существую для тебя только как соперник, добыча… но не брат. Данте молчал. Что тут ответить? Нет у него права отвечать на такое. Отказаться от Вергилия невозможно — ведь он семья; последнее, что осталось после «пожара», который нельзя назвать своим именем… но и принять обратно нельзя. Он ведь помог чернокнижнику поднять Темен-ни-гру. Из-за него Редгрейв взлетел на воздух с концами. Он, чёрт возьми, демон больше, чем многие из копошащихся в Аду. Говорят, конечно, про «искупление», про «второй шанс»… …но единственное, что Данте знал наверняка: «вторые шансы» даются тем, кто меняется. А меняются только люди. Не такие половинчатые твари, как они. — Тебе всегда было трудно говорить, что ты думаешь на самом деле. Я готов ждать, сколько потребуется, — продолжил Вергилий. — И я не собираюсь отказываться от прошлого, пусть я и совершил много зла. Если ты видишь во мне угрозу, этот взгляд оправдан. Я приму любой твой ответ. Но мне нужно услышать его из твоих уст. Я устал перед всякой встречей гадать, кто предстанет передо мной — мой брат или моя Немезида. — …ну и драму ты себе надумал, конечно. Губа Вергилия дёрнулась, словно хотела подняться в оскале. Но он заставил себя этого не делать. — Прячься за бравадой, если тебе так угодно. Но я всё ещё жду. Данте молчал. Данте не знал, что отвечать. Данте не хотел никого предавать, а ведь это в любом случае будет предательством — или всех жертв демонов, или… …наверное, именно поэтому люди повсеместно и ввели закон, позволяющий не свидетельствовать против родственников. Иначе с ума сходишь. И Данте сошёл с ума, когда увидел Ви с вергилиевой книжкой на своём пороге. Он качнулся вперёд и, под звук задушенного вздоха, ткнулся лицом в плечо Вергилия. Почему бы и нет? Ви так можно, Неро так можно… один он, что ли, прокажённый? — …ты даже не представляешь, какая ты больная на голову заноза в заднице, — выдохнул Данте. — Но знаешь, что? Чёрт с тобой. Я умываю руки. Всё равно всех, кому ты на тот свет помог отправиться, не вернёшь. А я к ним не хочу. Ты почему-то нравишься Неро, а я уже проверял — за своих он бьёт очень и очень больно… — Даже сейчас ты прикрываешься Неро?.. — Вергилий звучал устало, но, порядком поколебавшись, положил ему ладонь на загривок. У Данте не было сил спорить дальше. Он и забыл, насколько же выматывают такие разговоры. У него было тридцать лет, чтобы забыть. Единственный, кто питал страсть к разговорам по душам в их семье — это отец. — И что с того? Ты вообще-то любой мой ответ «принять» обещал.