Глава 2. Электричка, гормоны и один проклятый адрес

Маггловская электричка, пахнущая дешёвым дезодорантом и картошкой фри, дрожала на каждом стыке рельс, как студент на экзамене по трансфигурации. Я сидел, скрестив ноги, в старом поношенном пальто своей матери. Грудь давила на пуговицы, живот ныл от судорог, ноги мерзли. О, да. Мечта, а не путешествие. Эйлин — моя мать, мой свет очей, моя наследственная трагедия — уютно расположилась рядом, болтая ногами. Она была в моём теле. Шестилетнем. С короткими штанишками, носочками, которые вечно сползали, и лицом, на котором навеки застыло «всё мне надоело». Она зевнула, уткнулась подбородком в ладонь и со снисходительным видом прошептала: — Северус… А ты вообще знаешь, куда мы едем? Я приподнял бровь. Медленно. Без выражения. Потому что если я и научился чему-то за годы преподавания, так это выдерживать вопросы идиотов. И матерей. — Я в отличие от некоторых, думаю заранее. — Ха, — усмехнулась она. — Ты сейчас звучишь как я в сорок. Только грудь у тебя лучше. — Замолчи. Просто… замолчи. Я отвернулся к окну, пытаясь не думать, как неловко потеет тело, к которому я даже не хочу привыкать. Оно пахнет не мной. Оно дышит иначе. Оно живёт собственной жизнью — со своими циклами, воспоминаниями в мышцах и этим проклятым чёртовым ощущением: ты — не ты. — Так куда мы едем? — не отставала она. — Или ты просто выбрал маршрут по вибрации сидений? Я закатил глаза. — В Колчестер. Улица Брокстоун, 17. Дом с облупленными ставнями и старым платаном на заднем дворе. Я… когда мне было двадцать пять, я пытался найти деда. Он тогда ещё был жив. Хотел выяснить, оставил ли он что-то мне. Наследство. Узы крови, и вся эта ерунда. — Серьёзно? — Она склонила голову. — А ты не думал просто спросить у меня? — Думал. Но тогда ты только что в третий раз проигнорировала моё письмо. Я посчитал тебя мёртвой. Она фыркнула, отчаянно стараясь не рассмеяться, но лицо шестилетнего ребёнка плохо скрывает сарказм — выходит просто наглый гном. — И? Что ты нашёл? — Гоблины отмахнулись. Сказали, я «недостаточно достоин наследия семьи Принцев». Твоего отца. Того самого, к которому мы сейчас и катим. — Очаровательно, — протянула она. — А ты говоришь, я слабая. По крайней мере, я никогда не влезала в чужое тело и не мучилась от собственного бюстгальтера. — Я его даже не ношу, — прошипел я. — Он жмёт. Всё жмёт. Мир — жмёт. Молчи, пока я не начал варить ядовитое зелье прямо на этой скамейке. — Тебе и палочки хватит, — поддела она, и глаза её засверкали. — Хотя… ты теперь женщина. И у тебя ПМС. Можешь просто расплакаться, и магглы отдадут тебе всё, что ты попросишь. — Надеюсь, дед окажется глухим. Тогда мне не придётся объяснять, почему ты орёшь моим голосом, а я держу тебя за руку, словно я твоя мама. Она задумалась, уставившись на свои — мои — пальцы. — Северус? — Что? — Если мне когда-нибудь снова придётся рожать… ты этим займёшься. — Нет. — Это ведь уже твоё тело… — Никогда. Она мечтательно вздохнула, откидываясь на сиденье: — Вот и хорошо. Просто хотела, чтобы ты знал, каково это — быть женщиной. А теперь живи. В полной комплектации. Поезд дёрнулся. Следующая станция приближалась. И я знал: веселье только начинается. Станция оказалась хуже, чем я помнил. Асфальт весь в трещинах, мусор под лавками, в воздухе — терпкий запах жареного лука и чего-то тухлого. Магглы снуют, как насекомые под лампой. Касса не работает. Кассовый автомат — тем более. Мы сошли с электрички — я вперёд, мать сзади. Она идёт медленно, упрямо, как будто в каждом шаге — «чтоб ты знал, каково быть маленьким». Я вцепился в сумку на плече. Она тяжёлая. Слишком тяжёлая для тела, к которому я не привык. Грудь мешает дышать. Ткань юбки натирает между ног. Злость нарастает. И тут — хруст гравия. Резкий. Сбоку. Я не успел обернуться, как чья-то рука резко дёрнула сумку с плеча. — Отвали! — вырывается из меня, в её голосе. Я развернулся, резко, так, что закружилась голова. Какой-то маггловский урод в серой куртке, с наглой рожей, уже успел схватиться за ремень. Он явно не ожидал сопротивления от женщины. Тем более от женщины, которая в прошлом держала на мушке Люциуса Малфоя и выживала под Круциатусом. Я выставляю палочку — не задумываясь. — Expelliarmus, — рычу. Разумеется, ничего не происходит. Маггл. Нет магии. Только взгляд со стороны прохожих. И ужас в глазах самого воришки. Но прежде чем он успевает убежать, в воздухе раздаётся громкий визг. Я оборачиваюсь. Моя мать — в моём теле, шестилетнем — ржёт. Серьёзно. Она ржёт в голос, хватаясь за живот, сползая по лавке, хрипя и вытирая глаза. Смех истеричный, пронзительный. Смешок шестилетнего мальчика, но с душой сорокалетней женщины, на грани нервного срыва. Я в полном охренении. — Ты… — начинаю я, но она перебивает, задыхаясь от хохота: — Тебя, тебя хотели ограбить! А ты такая — «Expelliarmus», ха-ха-ха! Какой позор, Северус! Волшебница в юбке, с грудью и прокладками! Твою же мать! — Я — твоя мать, — процедил я. — На ближайшие недели. Она всхлипывает, смахивая слёзы. — С ума сойти… я себя вижу со стороны. Это худший трип в моей жизни. И тут она замолкает. Пауза. Тяжёлая. Давящая. — Постой, — медленно говорит она. Голос уже не весёлый. — Куда мы идём? Я смотрю на неё. Прямо. Без маски. — К твоему отцу. Она моргает. Один раз. Второй. — Что? — К твоему отцу, — повторяю. — К тому самому, что бил тебя. Что закрыл тебя в чулане. Что довёл до слёз — каждый раз, когда ты смела вскинуть взгляд. К нему. Она побледнела. Даже через детское лицо — это видно. — Зачем… зачем ты ведёшь меня туда? Я выпрямляюсь. Медленно. Тело её матери протестует, ныло всё — от спины до сердца. Но я стою. — Потому что теперь я — взрослый. Я мужчина. И если ты не смогла тогда встать перед ним, то я — смогу. И если это тело не знало защиты, то оно её получит. От меня. От сына, который уже понимает. Она дышит тяжело. В груди — боль. Может, моя. Может, её. — Ты… ты знал о моем детстве? Я кивнул. — С самого начала. Она смотрит на меня. Молча. И впервые — за всю эту чёртову поездку — я вижу в её глазах не раздражение, не иронию, не усталость… а страх. И, может быть, впервые — доверие. Маленькие пальцы сжимаются. Она опускает взгляд. Губы чуть подрагивают. Тишина. Магглы снуют мимо. Электричка гремит вдалеке. Мир не знает, что происходит. И именно это — самое странное. Вокруг всё как всегда, только мы — не мы. — Северус… — тихо говорит она, не поднимая глаз. — А ты взял деньги? Я моргаю. Смотрю на неё. — Что? Она поднимает голову. — Деньги. Мы же… куда мы идём? Ты не говорил. Моё тело. Мой голос. Но глаза — снова пустые. Как будто… всё сначала. — Эйлин, — медленно произношу я. — Мы это уже обсуждали. Ты отдала мне сумку сама. Мы едем к твоему отцу. — К кому?.. Что-то в моих кишках сжимается. Очень резко. Очень знакомо. — К твоему отцу, — повторяю осторожно, почти шёпотом. — Мы вышли на станции пятнадцать минут назад. Я тебе только что сказал. Она хмурится. — Правда?.. Прости, я, наверное… задумалась. Я присаживаюсь рядом. Медленно. Плавно. Как будто рядом с напуганным зверьком. — Всё в порядке, — говорю. — Просто… ты выглядишь усталой. Может, отдохнём, прежде чем идти дальше? Она кивает. Как автомат. Как ребёнок. Садится на лавку. Утыкается подбородком в колени. И снова спрашивает: — А мы… мы точно взяли деньги? Я перестаю дышать. Это уже третий раз. — Да, — говорю. — Всё с нами. Ты сама нашла сумку. За банкой с солью. — А… — она моргает. — За банкой с солью. Точно. Да… Молчит. Долго. Затем поднимает голову. — А куда мы едем? Вот теперь меня пробирает по-настоящему. Я вижу, как по её — моим — щекам проступает тонкий румянец. Не от тепла. От паники. Руки дрожат. Губы начинают дергаться, как будто она хочет что-то сказать — и не может. — Эйлин. — Я беру её за плечо. — Посмотри на меня. Она не смотрит. Только шепчет, быстро, слишком быстро: — Северус, я не могу, я не… это не моё тело, это не я, я не могу дышать, я не знаю, где мои руки, я чувствую, что я… я ребёнок, но я не ребёнок, я вижу, как ты ходишь, и это моё тело, но ты не я, ты не ты, ты взрослый, но ты женщина, а я — не я… Голос срывается. Истерика. Она не выдержала. Всё сразу. Всё навалилось. Образ её сына. В её теле. Её голос — звучащий со стороны. Её лицо — живущее другой жизнью. И теперь — она идёт в дом, откуда она вырвалась однажды навсегда. Психика не выдержала. Шестилетнее тело — не в силах удержать зрелую боль. Она вдруг резко встает. Начинает шагать — туда-сюда, туда-сюда. — Он не должен видеть меня. Он не должен… Я не должна быть маленькой. Он скажет… он скажет, что я всегда была ничтожной. Что я… я недостойна. Я же… я же… — Эйлин! — Я поднимаюсь, ловлю её за плечи. — Ты здесь. Ты — здесь. Со мной. Сейчас. Всё остальное — потом. Она смотрит мне в лицо. В своё лицо. В отражение. В парадокс. И говорит очень тихо: — Я не знала, что быть ребёнком так страшно. — А я не знал, что быть тобой — так тяжело, — шепчу в ответ. И впервые мы стоим по-настоящему рядом. Мать. Сын. Каждый — в теле другого. Каждый — со своей правдой. И с болью, которая теперь общая. Она вдруг обмякла в моих руках. Не упала — нет. Просто будто отключилась, как лампа после перегрузки. Маленькие пальцы вцепились в мою — её — кофту, дыхание сбилось, и я впервые услышал это по-настоящему. Слёзы. Не истерика. Не паника. Не злость. Детский плач. Тихий. Рваный. Неправильный. — Эйлин? — осторожно. Я чуть пригибаюсь, прижимаю ладонь к её — моей — спине. — Ты… ты успокоилась? Она не отвечает. Только сжимается сильнее. И вот тут я понимаю. Я чувствую, как в руках у меня — моё собственное тело. Шестилетнее. Хрупкое. Маленькое. И оно… рыдает. Я чувствую дрожь под пальцами. Вижу, как тонкие плечи содрогаются от сдерживаемого всхлипа. Грудь под тонкой рубашкой вздымается часто, судорожно. И я… я теряюсь. Я не знаю, что делать. Моё тело — плачет. В моих руках. И это не ученик, которого можно отпугнуть словами. Не Поттер, которого можно унизить. Не дурацкий слизеринец, от которого воротит, стоит ему всплакнуть. Это — моя мать. Это Эйлин Снейп. И в этом теле — я. Маленький. Уязвимый. Но внутри — она. И всё, что я знал о ней, рушится. Она всегда казалась отстранённой. Глухой. Закрытой, как клетка без замка. А сейчас она — в моих руках, и я чувствую, как каждый её вдох — это борьба, каждая слеза — это трещина, которую она прятала всю мою жизнь. И у меня… нет слов. Совсем. — Ты… — выдавливаю я, — ты хочешь сесть? Она кивает. Молча. Щёки мокрые. Глаза потухшие. Я опускаюсь на скамейку. Аккуратно. Как с фарфором. Сажаю её рядом. Она снова вжимается в меня. Щекой в бок. И — плачет. Не всхлипывает. Плачет по-настоящему. Как будто всё, что она когда-то не смогла выплакать — сейчас выходит наружу. А я… Я не знаю, как держать себя в своих же руках. Я обнимаю. Неуверенно. Стараясь не давить. Как будто учусь. Как будто никогда в жизни не утешал никого. Потому что — не утешал. Потому что меня — никогда не утешали. Потому что, чёрт возьми… я впервые вижу, как мой шести-летний облик рыдает, и не могу отвести глаза. — Всё… всё будет хорошо, — говорю я глухо. Слова чужие. Неловкие. Но единственные, что есть. Она кивает. Не глядя. А я думаю: если бы я хоть раз в детстве услышал это — может, мы бы оба были другими. Она всё ещё сидит, прижавшись ко мне. Мокрые щёки. Детское тело, уставшее от слишком взрослых эмоций. Плечи подрагивают. Иногда — тише, иногда — резко. Будто внутри что-то ломается заново, кусками, без предупреждения. Я смотрю на неё — на себя. И больше не могу молчать. — Эйлин, — тихо. Словно боюсь спугнуть. — Что с тобой? Она вздрагивает. Немного отстраняется. Смотрит на меня снизу вверх. Глаза — мои. Но внутри — она. Такая знакомая. Такая растерянная. — Я… — она замолкает. Сглатывает. — Я не верю. — В что? — спрашиваю мягче, чем привык. Не по-Снейповски. Не в духе «ну, говори уже, сколько можно молчать». Скорее — почти как… как человек, который больше не хочет видеть, как плачет его мать в его теле. — В то, что это по-настоящему, — говорит она. Тихо, прерывисто. — Я думаю, что я… сплю. Или… что это — кошмар. Очень странный, очень подробный, очень… живой. Я молчу. — Я вижу свои руки, но они не мои. Я слышу свой голос, но он не мой. Я — ребёнок. Я не могу быть ребёнком. Я уже прожила это. Но всё… снова. И всё по-другому. Я чувствую, что внутри я взрослая. Но тело… оно пугается ветра. Оно слезит глаза от света. Оно… оно такое хрупкое, Северус. Я — хрупкая. Я не знала. Она вытирает щёки тыльной стороной ладони. Слишком резко. Слишком по-взрослому — для такого маленького тела. — Я жду, что сейчас проснусь. Что увижу потолок. Обычный. Знакомый. И что ты будешь на кухне… злой, саркастичный. Живой. Что ты — мой сын. А не… Она замолкает. — А не я, — заканчиваю за неё. Она кивает. И вдруг — совсем по-другому, спокойно, почти виновато: — Мне страшно. И я снова теряюсь. Потому что мне — тоже страшно. Но я теперь взрослый. Я теперь — за нас двоих. — Это не кошмар, — говорю я. — Но и не навсегда. Я найду способ. Клянусь. Она смотрит мне в глаза. Долго. — Ты… теперь правда взрослый, — шепчет. Я не отвечаю. Потому что впервые в жизни, мать смотрит на меня — как на мужчину, на которого можно опереться. И, как ни странно, я начинаю — опираться на это сам.