Пролог

      Аннотация: Вот уже который месяц ты кое-как барахтаешься в чужом мире, чужом социуме и при этом являясь жертвой чужого приключения. Мир все такой же негостеприимный, окружающие люди и нелюди то и дело норовят поступить с тобой по заветам старины Оглафа, а мысли о доме посещают тебя все реже. У тебя есть магический дар, совершенно читерная система, какая позволяет максимально эффективно его развивать и применять, весьма неплохие условия жизни и даже какие-то там перспективы обрести верных союзников и соратников. И вроде бы все хорошо, и можно было бы сказать, что все прекрасно, но вязь событий продолжает запутываться вокруг тебя плотным коконом.       Ясно только одно – нужно беречь бубенцы.       От автора: Попробовав некоторое время понабивать текст в парочку спящих проектов, решил все же не делать совсем уж длительной заморозки второй части шаманских приключений. В крайнем случае попробую чередовать этот текст и еще один, какой пока что в черновиках – глава туда, глава сюда.       Предупреждения: Писался хентай с мозгомойством и эльфийками, причем местами получилось добавить два из трех условий – эльфийки герою покамест не светят. Предупреждения абсолютно те же, что и перед первой частью – герой унылый, смысл нулевой, сюжет плоский, а еще тут моют мозги красивым девицам ради эротических целей. И красивые девицы занимаются тем же самым в адрес героя. В общем, лучше графомуть сию не читать, а коль уж все равно открыли, то знайте: вас предупредили.

Пролог

      Это место было настолько непримечательным, что эта непримечательность могла бы сама по себе стать особой приметой, не будь она настолько непримечательно непримечательной. Просто частично заросшая кустарником полянка посреди леса, оставшаяся после давнего пожара, уже даже следов какого здесь не сыскать. А посреди полянки лежит на земле покрытый мхами валун, почти полностью ушедший в сырую землицу. Поют птички, понемногу готовящиеся к зиме, осеннее солнышко все еще прогревает почву теплыми лучами, а до стен славного вольного города Морграфа пилить почти сутки, если пешком и по дороге. Только вот дорог тут не водится, придется еще потратить немало времени на то, чтобы просто выбраться из этой чащи до ближайшей проселочной дороги, стараясь не поломать ножки в буреломах.       Посреди этой поляны, являя собою единственно примечательную деталь оной, горел небольшой костерок, а рядом с ним, умостив задницу на отнюдь не кажущийся удобным стулом валун, сидит закутанный в тяжелые и свободные одежды некто, очень напоминающий ищущего безопасный ночлег бродягу – рваный плащ, замотанные в тряпки ладони, платок-повязка, скрывающий нижнюю часть лица, пока верхнюю скрывает потрепанный капюшон плаща. Некто жарит на костре собранные здесь же грибы, наколов их на свежесрезанные сырые хворостинки, а также смотрит в одну точку и, казалось спит. Спит и не видит и без того почти невидимые силуэты духов, что прячутся в потоках ветра, пронизывая и поляну, и окружающий лес частым ситом, ощупывая и нащупывая любую скрытую мелочь, будь то ловушка, засада, хитрое проклятие или два десятка взрывных амулетов под задницей сидящего.       Силуэты эти идут в несколько слоев, бесцеремонно и не слишком скрываясь, - пусть даже часть их явно прячется за выставленными напоказ группами, - но находят лишь пустоту и одинокого путника, что продолжает жарить грибы и, казалось, ни на что не обращает внимание. Конечно, место глуховато для одиночных бродяг, слишком легко таковым стать пищей лесного зверья или заблудиться, да и помереть с голоду. Но поневоле начинаешь верить в то, что именно бродягой некто и является, а что забрел сюда – так может и вправду заблудился. Следом за незримыми и пребывающими в самой грани от воплощения духами прибывают и вполне материальные гости. Окружающую поляну прочесывают и просвечивают частым гребнем, слышны чуткому уху похрустывания и шелест, даже несмотря на то, что многие из ищущих вполне умеют незаметно передвигаться по лесам да прочим диким территориям.       Вспышкой боевого жезла знаменуется нашедшая свой последний покой в жарком пламени змея, очень неудачно попавшаяся под ногу пребывающему на нервах бойцу, звучат тихие ругательства, но не больше. Основные переговоры идут исключительно через амулеты, пересылая мысли, а не голос, либо шепот, а не громкие крики, вот говорить вслух и не нужно. Кульминацией непонятных движений становится вышедшая на поляну четверка мужчин, как на подбор очень грозных и нескрываемо опасных, причем опасных даже сами по себе. А будучи упитыми боевыми зельями до грани интоксикации, а также увешаны защитными и атакующими амулетами с головы до ног, так и вовсе смертоносных. Любопытное око могло бы заметить, что у всей четверки снаряжение сочетало как классические жезлы и амулеты высокой артефакторики, так и выглядящие странно в таком соседстве фенечки и обереги магии дикой. У каждого по несколько перьев в волосах, что торчат из-под шлемов, на широких и укрытых рунами поясах висят заячьи хвосты и сплетенные из трав веревочки, вместо бляшек и гербов на доспехах какие-то клыки и когти, перевязанные суровой нитью или вовсе жилами.       Вот только то же самое любопытное око могло бы понять, что в их снаряжении именно дико и нелепо смотрящиеся побрякушки являлись наиболее дорогой и смертоносной частью экипировки. Да, жезлы и амулеты были дороги, качественны, являли собою лучшее из того, что можно было купить за деньги и не только за деньги, но, например, смешной лисий хвост, висящий у самой задницы, прямо из-под железной юбки, являлся якорем призыва сущности, какая могла бы дать бой всей четверке в их экипировке и победить. А такой якорь у них был отнюдь не один, причем у каждого из четверых. Они осматривают поляну, чувствуя, как их глазами смотрят те, кто прячет себя в их амулетах, как смотрит этими глазами та, кто их снарядила и кому они хранят верность, пусть и только как жене господина и нанимателя. Но видят все ту же пустоту и даже не обратившего на них внимание спящего бродягу. С аурой и состоянием токов жизненных сил обычного человека, с духовным отражением такового, с аутентичной одеждой и снаряжением. Переглянувшись друг с другом, четверка обменивается взглядами, а после командир одними глазами показывает рядом стоящему подчиненному пойти и проверить. Тот в одном взгляде выдает сакраментальное: «А почему я?», на что через взгляд же получает логичный ответ: «Потому что я так сказал, быстро блядь!», с чем ему пришлось молча согласиться. - Эй, не спи, обокрадут! Или обосрешься. – Грубо, но без излишеств высказывается он, в любой миг будучи готовым ударить навстречу удара замаскированного врага. – Ты чего тут делаешь? И вообще, свали-ка отсюда, минут так навсегда. - А я и не сплю. – Отвечает весьма молодым голосом, между прочим, вообще не удивившийся бродяга, да и поведение его таково, что все меньше сомнений в том, что никакой он не бродяга, просто сканирующие амулеты у всей четверки оказались говном. – Проверяйте все и зовите гостей дорогих, и вообще, отойди, ты процессу готовки мешаешь.       Рерик, прозванный товарищами Черепком за тот давний случай, в каком его ударом взрывной волны бросило прямо в гончарную лавку, превращая ее содержимое в черепки, был человеком простым и при этом компетентным, даже профессионально подкованным. Поняв, что его сканирование было говном, а сам он прошелся по очень тоненькой веревочке, натянутой через бездонную пропасть, он только молча сжал булки, да и просветил заодно еще и костерок с грибами, мало ли, вдруг то не грибы, а какая-то взрывчатка или флаконы с токсичным облаком. После чего вежливо и чуть пищащим голосом извинился, отошел и глазами показал командиру, насколько он ему благодарен. Примерно через десять минут, а также еще одну волну сканирующей магии, уже классической, через амулеты и артефакты, а не через духов, послышался звук шагов. Таких шагов с какими через чащу ломятся трое не слишком привыкших ходить через ту чащу личностей, какие еще и демонстративно не пытаются свое прибытие хоть как-то скрыть и замаскировать. - Ну и забрался же ты в глушь! – Первой заговорила самая молодая из всей тройки, отряхивая из волос налипшую на них паутину, обвинительным взором смотря на сидящего и жарящего грибы индивида. – И почему ты в лохмотья одет? Почему вообще здесь захотел говорить? - Я тоже рад тебя видеть, Сингха. – Спокойно и никак не прореагировав на вопиющее нарушение этикета и правил переговоров отвечает одиночка еще до того, как отец заговорившей наберет в грудь побольше воздуха. – Вас тоже, почтенные Урваг и Маега. Наслышан, хоть и не встречался лично.       Все трое гостей невольно тупят несколько секунд, просто потому, что не укладывается в их голове ни внешний вид собеседника, ни тот факт, что говорит с ними простой неодаренный человек, юноша даже. Тогда как шли они на встречу уж точно не с ним, чем вынуждает названную Маегой вспыхнуть силой, впуская в тело могучего духа. Ее глаза приобретают вертикальный зрачок и сияют золотом, но лучший из умеющих через глаза ее смотреть слуг незримых видит ровно то же, что и она сама. Заготовленный изначально план беседы как-то незаметно и очень быстро оказался порушенным, а в сердце и голове шаманки зреет вполне объяснимая, как ей кажется злость. - Я не вижу той радости. В твоих делах. – Выдавливает она из себя очень тихо, без крика и злости, но Урваг, муж ее, сразу начинает готовится держать жену за руки, прекрасно зная, насколько такое спокойствие обманчиво и насколько оно опаснее кричащего гнева. – Ты позвал нас. Говорить. Мы пришли. В эту чащу. Чтобы говорить с тобой, хао-серан! Тобой! Не куклой! - Ась? Чего? – Как-то даже потерянно и уж точно не испуганно спрашивает пригласивший их сюда индивид, а потом издает звук, напоминающий проглоченный смешок, чем едва не выбешивает женщину еще сильнее, хотя, казалось бы, куда уже. – А, понял. Нет, я не через резонатор говорю, хотя и был соблазн, скрывать не стану. Это лишь маскировка ауры, просто я привык к ней настолько, что без нее почти и не выхожу из дома. Да и дома снять, бывает, забываю.       Маега как-то сразу поверила, но не от проникновенной и обезоруживающей наглости собеседника, но потому, что он свою маскировку снял и развеял, показывая настоящий дух и волю свою. Маега признала, что в чистом аурном плане она все еще сильнее, ненамного, да только гложили ее сомнения, что ей сейчас показали все. Эти сомнения не мешали ей до рези в глазах всматриваться в собеседника, ища знакомые черты, отзвуки и образы, но находя лишь пустоту – кем бы ни был ее собеседник, но она его не знала, не знала она и отца его, не знала матери, нельзя скрыть подобные черты столь надежно. - Ну, раз мы уже померялись искусством чародейским, то предлагаю перейти к знакомству, почтенный. – Вмешивается в разговор доселе молчащий Урваг, причем делает это уместно и грациозно, как и положено переговорщику его уровня и опыта. – Признаюсь ваша манера проводить встречи несколько смущает, но я просто не могу сдерживать желание поблагодарить спасителя моей дочери в лицо еще хоть немного дольше. Засады здесь нет, в чем мы все убедились, а разговор все равно невозможен, пока мы не закрепим молчание о его подробностях клятвой.       Одетый в лохмотья спаситель лишь молча показывает пальцем на никуда не собирающуюся уходить четверку, одним жестом передавая весь вопрос. На это Урваг только улыбнулся своей самой искренней улыбкой, за какой прячется стальной крепости оскал того, кто привык ожидать подлости и предательства от кого угодно и в любой момент. Он разводит руками, словно извиняясь, не меняя тона улыбки и не подпуская в голос даже мельчайшей тени недоверия. - О, поверьте, все четверо моих спутников верны лично мне клятвой на крови, и они уже поклялись дополнительными обязательствами, что добровольно лишат себя памяти о каждой секунде этой встречи и деталях нашей беседы. – Он не добавляет того, что согласились на это все четверо отнюдь не бесплатно, как не уточняет и очевидного факта о том, что отослать их прочь первым он не согласится ни за какие обещания. - Тогда хорошо. – Просто кивает одиночка, снимая с костра хворостинки с грибами, а после капая в пламя несколько алых капель, незнамо когда успев нанести себе порез. – Я призову оговоренных заранее духов, только их одних и никого еще. Заключим договор молчания и тогда, тогда поговорим.       Урваг напряжен до предела, ожидает подлости или коварства с любой стороны, любого направления, верная и любимая жена его тоже подобна натянутой струне, тоже ждет и готовится ответить. Но больше всего смущает предвкушающее и почти торжествующее выражение лица дочери, потому что Сингха, казалось, с трудом сдерживается от того, чтобы просто захохотать изо всех сил. Урваг де Ломер, второй человек во всем своем Торговом Доме, не ставший главой его в основном потому, что сам не был уверен, потянет ли подобную ответственность, никогда не считал себя тем человеком, у какого имеется рабочее и действующее предчувствие будущего. Все его догадки и озарения были следствием личной внимательности, огромного опыта и умения складывать воедино различные мелкие детали. Но именно сейчас, едва ли не впервые в жизни, он понял, с потрясающей четкостью осознал грядущее.       Судя по довольной усмешке любимой дочки – все их теории и версии, какие он и Маега сами для себя готовили, все шаблоны и варианты, оказались не стоящими даже медного гроша. В общем, можно было эти планы и теории записать на мягкой и дорогой бумаге, а после подтереть ими задницу. А судя по тому, как едва заметно улыбнулся, тщательно эту улыбку подавляя, - кто-то, кто не был Урвагом, мог бы и пропустить этот оттенок различимой даже под тряпичной маской мимики, - пригласивший их на разговор спаситель его дочери, то он в этом точно так же не сомневался. - Что же, я начинаю призыв, иду обратной пульсированной гладью и резонирую на вот этот самый костер. – Дальше шло несколько минут описания чисто шаманских терминов, какие прекрасно понимала Маега, но не Урваг. – И да, когда мы подтвердим наши взаимные обязательства, я возьму на себя наглость проконтролировать качество затирания памяти вашей свиты. Не личным участием, а так, дельным советом от чуть поднабравшегося опыта дилетанта.       Урваг не обрадовался этому уточнению, не обрадовалась и Маега, но они оба прекрасно понимали, что собеседник имеет право сомневаться – они и сами в нем сомневались не меньше. И зазвучал едва слышный горловой напев, и пришли на зов его возлюбленной защитные духи, что ничуть не скрываясь прикрывали их от возможного предательства. На зов незнакомца тоже являлись духи, отсекая, замирая и блокируя территорию вокруг поляны – сам не являясь магом, Урваг был оснащен лучшими амулетами, включая сенсорную диадему-обруч, так что мог оценить продемонстрированное мастерство. Этот шаман не просто смазывал картину, он блокировал фон на уровне какой-то первобытной основы, замыкая все бурления магии на саму поляну, будто бы выворачивая привычное течение энергий наизнанку. Урваг, уже успевший запустить несколько интриг, какие помогли бы объясниться с людьми герцога Аугуста, когда те стали бы искать причины и следы столь масштабного ритуала, вдруг понял, что ему, возможно, ничего и не придется объяснять – просто потому, что никто не будет спрашивать, никто ничего и не заметит.       По спине пробежалось целое стадо холодных капелек, рядом едва заметно для кого угодно, кроме любящего мужа, прекрасно свою жену знающего, вздрогнула и Маега. Продемонстрированное мастерство было само по себе широким жестом, широчайшим даже – специалистов по столь щекотливой теме, как сокрытие масштабных магических ритуалов, всегда было очень мало, знания такие нигде не афишировались и крайне не любили владеющие подобным знанием свое знание демонстрировать на чужих глазах. За описание и подробную инструкцию по созданию такого вот обережного круга, какой закрыл немалый кусок леса и все вторичные ритуальные действия от возможного наблюдения, тот же Морион де Монт Рос, глава тайной гвардии герцога Аугуста и дальний его родственник, отдал бы очень и очень много. Поневоле понимаешь, что их партнер также рискует и многое ставит на эту встречу... а еще осознаешь, что его тайны могут оказаться воистину неподъемными даже для столь крупной рыбы, как почтенные де Ломер.       И выли духи, и бурлил эфир, и магия лилась из уст и тел говорящих с духами. Несколько раз они едва не срывались, атакуя друг друга, напряжение было таким, что его можно было на лютню вместо струн натягивать. Если бы не Сингха, какая, похоже, прекрасно знала не только своих родителей, но и своего спасителя, порою предугадывая катастрофу сильно заранее, сделка бы сорвалась. Урваг даже испытал укол чисто отеческой гордости от того, что его дочь не только в дела и науку будущей хао-сеахар погрузилась, но и его собственное ремесло изучить не изучила, так хоть по верхам нахваталась. Сглаживание конфликтной ситуации на переговорах первой линии при высоком уровне взаимного недоверия у нее получилось будто по учебнику почтенного Емерета де Форисанде, образцово и показательно.       И, спустя несколько очень долгих часов, договор был заключен, клятвы принесены, а то сумасшедше сильное страхоблядище, какое призвал их новый партнер, было успешно призвано, едва не прорвав блокаду подавления магических возмущений и заставив Маегу преизрядно понервничать. Судя по тому, что смог понять сам Урваг, даже подробнейшие описания Сингхи не смогли до конца передать всю глубину чуждости, могущества и опасности того духа, ну, или хао, какого этот индивид сумел призвать, причем с такой легкостью, будто каждую луну нечто подобное проворачивает. С другой стороны, учитывая собранные в Дантмарке слухи, его предположение-насмешка может оказаться вполне правдивой истиной – кому, как не способному в одно лицо от нескольких высших демонов отмахаться, призывать подобных тварей?       Но как бы ни напрягли его нервы и выдержку часы перед заключением полновесной клятвы, к какой прибавили свои силы и все призванные Маегой слуги незримые, - хотя Урваг в упор не понимал причины, по какой партнер не желал усилить общую клятву еще и малым алтарем-реликвией Дамокара, - а истинный предел той выдержки потребовалось показывать уже после. Когда клятвы были принесены, а спаситель его дочери вслух подтвердил снятие с Сингхи запрета на разглашение информации. Сказать честно, Урваг ждал очень многого, почти чего угодно, но все равно оказался крайне удивленным и даже шокированным.       А кто бы не оказался?

***

- Ах-ха-ха-ха! У-у-у-у-х, зараза ушастая! Ну как же хороша, стерва лесная, как же хороша! – Урваг против воли опять сорвался в хохот, чему способствовало не только искреннее веселье, но и полторы бутылки весьма крепкого островитянского рома, выпитые едва ли не в одно лицо, проигнорировав угрозу не то интоксикации, не то просто дико мучительного похмелья. – И ведь не соврала ни словом, ни словечком не соврала, ой, умора-то какая! Но как же красиво, ох, как же красиво она всех поимела-то, а? Просто великолепно, просто вот мое искреннее, ха-ха-ха, уважение!       Маега в ответ на очередной приступ веселья в исполнении понемногу и незаметно для нее наклюкавшегося мужа только раздраженно покосилась, то и дело подавляя свою собственную улыбку. Она не была торговкой ни по духу, ни по воспитанию, но даже так оценила интригу Леса и выдающуюся игру словами да недомолвками в их исполнении. В конце концов, между торговлей, высокой дипломатией и шаманским камланием на деле очень много общего, ведь и то, и другое суть есть попытки получить как можно больше, заплатив как можно меньше, а в идеале еще и так, чтобы тебе самому доплатили.       Впрочем, веселие ее мужа не мешало ей подробно и очень плотно общаться с дочерью, то и дело срываясь на очередной крик, но каждый раз беря себя в руки. Ну да, не сорвись тут, если снятая клятва открыла возможность поделиться еще большим числом примеров того, как ее дочь могла погибнуть особо страшным способом. Или, что куда хуже, не погибнуть.       Нить их разговора, какой то и дело сменялся сериями совместных медитаций и обменов образами, Урваг потерял примерно на первом стакане и больше не находил. Хотя отдельные моменты, конечно же, понимал и тоже восхищался, пусть и сдержаннее. Дочка-то у него стала не просто сильнее, а настолько сильнее, что даже как-то неуютно, потому что она уже сейчас в шаге от звания иного мастера, ну, или хао-сеахар, а перспективы вырисовываются такие, что он имеет все шансы в крайне ближнем будущем стать отцом полноценного магистра от степного шаманизма. Или мужем архимагистра – оказавшийся совсем не тем, кем его считали, Панн был принципиально согласен с тем, чтобы разделить свою Скрижаль не только на дочь, но и на ее мать. Оставался вопрос оплаты и, конечно же, доверия, потому что им еще проверять в который раз, не воздействует ли разделенная Скрижаль Души на волю родной дочери.       А пока, пока Маега в очередной раз спорит с дочкой о том, какие два из перечисленных ужасающе сильных хао должны стать их родовым контрактом в силу траты некой «капли таланта», а также какую из имеющихся в доступе специализаций Сингха выведет на уровень сравнимый с ее мастерством работы с ветрами степными, ему оставалось только пить. И, конечно же, хохотать. Потому что успех же – пусть и был риск жизнью и душой дочери, но она сумела из него выбраться, сама же и попав в ужасную беду. И не только выбраться! Такое знакомство и такой шанс... Урваг прекрасно знал, что иногда самые удивительные и выгодные торговые контракты, какие определяли путь Дома на много десятилетий вперед, заключались в самых неожиданных условиях.       Вон, пра-пра-прадед текущего главы сумел втиснутся в торговлю качественной сталью исключительно потому, что познакомился с будущим партнером в мужеложеском борделе! Причем оба знакомца не были мужеложцами и попали туда исключительно случайно – он и сам бы не поверил, но они потом, перед женами, на алтаре поклялись, что, дескать, реально не в ту дверь вошли, а не запретных удовольствий искали. Или история дальней родственницы его тетушки, какая спасла от ограбления случайного торговца, а тот умер у ее охраны на руках, только попросив передать какую-то шкатулку по адресу. Та и передала, благо знала, что тот адрес был местом базирования одного из гнезд тайной гвардии герцога – итогом стало несколько крайне выгодных контрактов от семейства Аугуста де Монт Рос. И вынужденная проверка у их родового менталиста, под заверительную клятву, о том, что тот ничего лишнего не посмотрит и ничего своего в голове проверяемой не оставит, ясное дело. Очень уж опасались волки герцогские, а не поглядела ли родственница на содержимое шкатулки? - Дорогой! Урваг! Я все понимаю, мне тоже смешно! Очень смешно. И я с тобой вместе хохотала! Первые несколько раз! – Резкий и рваный тон Маеги лучше прочего говорил о том, насколько она напряжена и взбудоражена, ибо в нормальной обстановке жена умела выражаться на зависть многим риторам... другое дело, что сама она была очень эмоциональной почти всегда, да и не видела причины менять манеру речи. – Прекрати меня отвлекать или хотя бы укройся безмолвием! Мы о важном говорим! Действительно важном! - Да что я, ух, не понимаю, дорогая? Просто... просто это же полный эркмонтешагль! – Он все-таки не удерживается от крепкого словца, добиваясь еще более тяжелого взгляда от Маеги, какая и так пошла ему на уступки, стараясь время от времени кратко разъяснять на «языке неодаренных» все то, что они вдвоем обсудили, да еще и ведя расспрос дочки здесь, в зале тайных переговоров, а не в своем «белом домике», куда ему хода нет. – Ну ведь воистину же хороша, стерва ушастая! Ух! Ее бы к нам в переговорное крыло... - Кем? – Чуть недоуменно и даже с легким оттенком веселья уточняет она, пока до него доходит глубина его случайной оговорки. – Сомневаюсь, что найдется чем. Перекупить мастерство самой Сивилы. А еще ты опьянел, муж мой.       Поток мягкого и теплого, обволакивающего ветра словно немного остудил разгоряченный разум, успокоив и вернув ясность мысли даже через до сих пор не снятые защитные амулеты. Они намеренно оставили друг другу лазейку, на случай если придется прикрывать друг друга – классическая связка боевого звена, только для двух человек, ибо Сингху, здраво поразмыслив, включать в цепь не стали. Недоверие отравляло и было просто болезненным для любящего отца, но Урваг и не такую боль моральных терзаний привык сносить. Да, к счастью, никакие опасения не подтвердились, хотя проверки теперь пойдут по новому кругу, но лучше быть суетливым перестраховщиком, чем спокойным и уверенным в себе трупом. Ну, или куклой с вычищенными мозгами, пляшущей под дудку своего господина. - Спасибо, дорогая, что-то я и вправду перебрал. Эмоции, понимаешь, не удержался. – Кивнув и чуть склонив голову, не вставая с кресла он добился такого же кивка в ответ, ибо оба слишком уж выгорели эмоциями, чтобы бурно ссориться и мириться, слишком много всего свалилось на них. – Я вас оставлю, обсуждайте свои тайные дела либо вовсе в свою юрту перейдите, если удобнее будет. Но я хочу получить краткую выжимку... обо всем. Включая возможность растянуть эту Скрижаль на тебя. Не предлагают такое за просто так или хорошее отношение. И того, что уже предложил нам почтенный, чтоб его... только хорошее преследовало, Панн, просто так не предлагают, и за деньги, даже большие очень, тоже не предложат. Пусть я поверил, - очень уж сложно было бы под такими клятвами солгать даже ему, - в то, что Сингху он одарил за ее помощь в битве, что хуже смертельной. Пусть. Но за такой же дар тебе, любимая, он стребует с нас три, шесть, десяток шкур и еще продешевит. Вот чтобы он продешевил, а мы не переплатили... ну, посоветуемся вместе, да?       Улыбка жены была действительно искренней, любящей – она прекрасно поняла все невысказанное, поняла и то, что муж ее готов был ради нее и того, что может дать ей Скрижаль, торговаться до последнего медяка и, если нужно, опять залезть в долги по самые уши, как тогда, когда платил ее родичам громадный и невозможно наглый калым. Искренне удивив и их, и ее, тем, что сумел пересилить любую жадность и посчитал их отношения куда ценнее всего того, что мог получить за потраченные «подарки». Да, все верно, она и сама хотела того же, что получила и теперь нет-нет, а похвалялась перед ней, любимая дочка и наследница. Хотела, но понимала, что во многом ее желание зависит и от согласия мужа – едва ли Панн, могучий хао-серан, уже практически хао-сейарат, возьмет долг только с нее, а не с мужа и всего того, что он может взять у Торгового Дома де Ломер. И грело, грело сердце теплым очагом посреди холодного степного ветра мысль о том, что муж и любимый ее сразу же и безоговорочно поддержал.       А вот Сингха с трудом удержалась от очередного обреченного вздоха, ловя невысказанные намеки и обмены взглядами между родителями – прекрасно их обоих знающая, а еще успевшая неплохо узнать своего, пожалуй, товарища, какого очень хотелось бы назвать другом и, быть может, кем-то еще... она очень рада была своей сообразительности. Потому что ей пришлось буквально силком уговаривать Панна, раз за разом убеждать, чтобы даже не думал намекнуть на то, чтобы отдать дар Скрижали за просто так. Ну, не совсем за просто так, но того, что изначально планировал получить Панн, ему бы и так отдали с запасом просто по факту спасения ее жизни, а также в счет хранящегося рядом с очагом Белой Юрты плаща, отданного ей в дар. Не то чтобы она была против разделить ношу и достоинства Скрижали с родной матерью, нет конечно же! Она бы только рада была бы!       Но предложи Панн свое изначальное предложение прямо сразу, так матушка бы атаковала в тот же миг – не бывает таких предложений, не дарят такой Дар так легко, а значит точно какая-то подлость, точно какой-то страшный подвох. В лучшем случае подозрительность матушки удалось бы удержать, а после они бы расстались и ей пришлось бы очень долго пытаться убрать лед взаимного недоверия между всеми участниками той беседы на затерянной в лесу поляне. В такие моменты, когда Панн показывал себя просто не передать каким неразумным ослищем, ей кричать хотелось – она и объясняла бы вроде, но он попросту не мог понять, насколько много он на самом деле предлагает, насколько ценна его Скрижаль и бесценные дары его илаш-хао-тар.       Ну, теперь у Панна будет Сингха – она подскажет и объяснит.       Чтобы ее спаситель и ее родители не перебили друг друга, как в дурной побасенке.       Наверно.

***

      Смерть может прийти за твоей жопой самыми разными способами, с этим фактом не спорят. Да и прийти она может по-разному – иную смерть ждут месяцами, жуя баланду в камере висельников, иную вымаливают у палачей, какие жилы на дыбе вытягивают, иную сами себе приносят, перегрызая жилы, чтобы не попасть на рудные шахты, где жизнь такая, что быстрая смерть куда предпочтительней. Но чаще всего смерть к тем, кто живет улицами Дантмарка и ходит под перстом Лортана, приходит охуенно внезапно и до крайности быстро. Вот, например, ты еще идешь, лыбу давишь, шушель всякую пугаешь и девок мацаешь при случае, довольный и весь такой охеренный, что просто гроза подворотен. И все-то у тебя хорошо, и все-то у тебя отличненько, и денег никому не должен, и шлюху удачно снял да забесплатно ее поимел, с оплатой прокинув, и просто денек добрый удался.       А потом, на очередном шаге через привычную подворотню, какую ты от и до изучил, в какой просто негде спрятаться засаде быков из чужой банды, в какой даже споткнуться негде... ты шагаешь не туда. Словно мир мигает, как если порошка из особых шишек ноздрями втянешь или черную траву в плотном комке пожуешь слишком долго. Шел ты через проулок, а теперь стоишь посреди другого, тоже знакомого, но точно не того, через какой шел – очень глухой и очень вонючий проулок, сюда помои по вечерам заливают, наплевав на указы городские – трущобы же, блядь, не господский квартал. И ладно бы просто забрел куда не шел, все же травку пожевать ты, ночной братец, реально жевал, да и на порошок иногда хватало серебра, если сезон удачный. Да только здесь, с тобой в этом глухом переулке стоит, чуть в сторонке, чтобы сапожки справные в говне не пачкать, смутно знакомая девица. - Че, бля? Ты, эта, как тебя, Юла чтоль, из травяных мальков, да? – Страха нет, просто потому, что испугаться еще нужно додуматься, а обстановка не располагает к страху, не впервые он приход на ходу ловит, а не мелкой и болезной девки ему бояться, с ножом он всегда аки с продолжением руки, вот и сейчас, уже лезвие обнажил и не подпустит к себе шпану беспутную. – Тебя ж уже схоронили, шмаль, а ты, знач, в бега подалась, ага? Шлюха тупая, да тебя же за такой косяк на четыре угла... - Сапоги, у тебя, уебок, чутка прохудились. – Прерывает его она, каким-то усталым и отстраненным тоном, неприятным тоном, не должна шмаль мелкая так с братцем старшим говорить, просто не должна, если жить хочет. – Четвертый год, поди, не меняешь, хорошая вещица – без ремонта почти, посчитай. Хоть помнишь с кого снял их, а? Корк, прозванный Багром за умение ловко сцапать пробегающую мимо разносчицу за самое сокровенное и подтянуть себе на колени, не спросив разрешения, только хрустнул шеей, поведя ее влево и вправо. Жест угрожающий и, как знают те, с кем он дружбу водит, предвещающий то еще месилово и трупы с выпущенными кишками. Не слишком высокий, худой и жилистый, а не раздавшийся мышцами в бока, Корк слыл ножом похлеще многих, не одного говорливого ушлепка в землю положил еще до прихода в Дантмарк. А уже в Дантмарке клал говорливых не в землю, а в воды речные, ну, по традиции городской. Сам он в душе не ебал, с кого он эти сапоги снял, смутно припомнив какого-то сопляка, у какого годков было мало, зато нога почти один-в-один его по размеру была. Багор рад был, как ребенок маленький – с его ногой-то мужскую обувь только на заказ брать, а женскую носить-то западло! - Че, блядь кашляющая, спросить за ебыря хош? – Память, словно застарелый ворот давно не используемого колодца понемногу добавляет красок в картинку, позволив вспомнить не только конопатую рожу мелкого уебка, но и то, как вокруг поломанного мальца вилась какая-то малявка. Вот эта самая, наверное, и вилась. И решила, блядь тупая, что перед тем, как в бега податься, не отработав свой долг перед Травушкой, нужно долги закрыть. Ей бы, сучандре, его пырнуть в печень, пока Корк приход ловил, не видя, куда вообще идет, но нет же, сдалось дуре заговорить, пояснить за должок. Ну, он пояснит о том, как правильно резать всяких мудищ – сама-то отмытая, одежда справная, рожа поздоровее, такую и повалять перед делом можно, если бы только уголок чистый в этом проулке найти, чтоб самому не вымазать голую жопу в помоях. – Так давай, на, спрашивай, я послушаю. Ну, пока говорить сможешь, а то потом-то я пастенке твоей найду чем заняться, языком-то подергать...       Девка харю не сдержала, аж скривилась вся от бешенства – это дело Багор любит, это дело он уважает, ему прямо нравится, когда всякая мразь на него вот так глядит, сильнее только нравится эти же хари видеть зареванными, в кровавых соплях и с синеющими да покрытыми пеной губами, когда глотку с оттягом режешь. Малявка полезла рукой к поясу, за ножом, да кто же ей даст? Корк шагает аки тот самый ворот механический – каждое движение отмерено и четко, он хорош в бою и никогда не стеснялся этого показать. Шаг, сходка и тычок лезвием по харе, чтобы тут же отойти и не попасть под случайный удар. Очень удивился он не только тому, что каким-то чудом не достал до лица сучки, но и тому, что она ударила сама – и попала! От небольшой царапины на плече, - Лортаном склястись, да ему рубахи больше жаль, чем шкуры, - начал расходиться неприятный холодок.       Отрава! Сучья мразь, совсем без понятий, шлюха донная! Играть сразу перехотелось, вспомнилось о том, что есть в поясе небольшой флакончик как раз против потравы всякой, должен помочь, хоть бы и чтобы до лекаря доползти. Только сначала надо закончить со шлюхой и Багор начал заканчивать – шаг, взмах, выпад, удар всем телом, отход! Кто-то мог бы даже назвать этот стиль красивым, но он не был ни стилем, ни красивым, нет. Лишь чистейший опыт резни в подворотнях, какого у одного из доверенных старших и личного горлореза Травушки имелось просто дохуя. И девку он бы зарезал, он бы и мужика здорового зарезал – не раз выходил с победой в бою против опытных ублюдков, а когда и один против двух. Только девка была нигде не обычной шлюхой, нет, с растущим ужасом Корк понял, что бьется с блядовой магичкой! Ведьмой сучьей!       Каждый ее шаг каким-то образом был шире, чем два или даже три его! Сука умудрялась сблизится, царапнуть тело и отойти от удара кинжалом в один шаг, и это просто нечем было крыть. Нет, Корк не сдался, он плюнул на понты и вытащил в пару к ножу и полноценный короткий тесак, какой достают только во время реальной рубки, он пробовал ловить ее на предугадывании, один раз даже заставив блядь самой на его нож напрыгнуть печенкой. Да только все равно не успевал, не доставал, а верный и смертельный удар в печень словно стек вдоль тела, незнамо как воткнувшись в железный наруч верткой суки! Словно расстояние до наруча оказалось ближе, чем до потрохов сучьей шмали, хотя так быть просто не могло.       А сука все царапала его, неглубоко и почти нежно, но от каждой ранки шел тот самый холодок, замедляя, воруя силу из тела, убивая подвижность и ловкость, какой некрупный и резкий братец ночной гордился по праву. С воплем уже не скрываемого ужаса он орет, зовет на помощь, кричит караул, чтобы хоть кто-то да прибежал, благо голосок его примелькался, а рядом должны быть и свои тоже. Только девка молчит и даже не скалится, лишь капает из левой ноздри кровица, да зрачки в глазах расширились так, словно это она, а не Корк траву жевала. Багор хрипит, уже даже не крича, но, к его чести, пощады так и не запросил – не от гордости даже, просто понимал, по глазам видел, что у тех, кто так смотрит, просить чего-то бесполезно. Страх и ужас пришли взамен задора и ему не хватало воли их прогнать, да и сил тоже не хватало – упав на заблеванную и покрытую помойными лужами грязь, он только и мог, что сипеть едва дыша. - Его звали Чамг, уебок ты гнилохерый. – Равнодушно и очень устало, дыша аки загнанная бляхами поясными карманница, какой сейчас руку рубить будут, высказалась стерва ведьмачья, глядя прямо в выпученные от ужаса глаза Корка Багора. – Он был на три весны меня старше, был единственным, кому я спину вверяла, он, мразь ты такая, нам, малькам травяным, на Пшеничный Свят ебанную земляничную слоенку купил на последние гроши, а мы ему пояс новый на Ледовые Гуляния хотели подарить. Старый-то прохудился совсем, штаны спадали. Я с ним первый раз сахарную землянику попробовала, слышишь ты, выродок!? Он, сука, жить должен был, жить и жить! А ты его убил, поломал ноги-руки за сапоги ебаные!!! Он сгорел от лихорадки потом!!! У меня, сука, на глазах сгорел!!! Он четыре ночи до Ледовых Гуляний не дожил, чтобы к лекарю нормальному его сносить!!! Четыре ночи!!! У тебя ж монет всегда было, как... как у ближника бугра!!! Всегда серебра хватало!!! Ты ж просто покуражиться хотел, блядь, блядь, блядь ты поганая!!!       Равнодушие ушло, слова она стала нечетко выговаривать, давясь застарелыми слезами, какие капали сверху на вяло подергивающегося Корка, а потом Юла чутка успокоилась. Склонилась над жертвой, поднапряглась всем телом, неожиданно и не по-девичьи сильным, и перевернула братца ночного на живот. Неспешно, с натугой затянув его в самую глубокую блеванную лужу и макнув туда всем телом. Корк от вони и сам едва не захлебнулся блевотиной собственной, изо всех оставшихся сил дергаясь, но только глубже ныряя в нечистоты. В помойное говно, какое забивалось в глаза, ноздри, глотку, не давало дышать, не давало вытолкнуть блевоту собственную. Вонь, омерзительное удушье, никак не возвращающиеся силы в конечностях, какие шевелились и дергались, но не могли помочь выбраться, лишь на миг дать вдохнуть и выхаркать набившуюся в рот дрянь.       Затих он не скоро, пребывающее в зените солнце почти успело перейти в фазу заката, угрожая приходом тех, кто будет сюда тащить помои. Но даже потом, когда последнее дыхание Корка Багора покинуло его, Юла еще некоторое время просто смотрела на его обгадившийся посмертно труп, давясь собственными слезами и злобой. Лишь подгоняющее время заставило ее шевелиться – снять прилепленные к стенам переулка амулеты, что отсекали всякие крики, стереть остатки волшебного узора и растолочь в пыль выгоревший артефакт, какой помог перетащить идущего по своим делам быка именно сюда, усилив ее способности к «контролирующей позиционике», не надорвавшись в процессе. Холодят руки стальные браслеты, словно мелкими иголочками впиваясь в плоть и аж до костей доставая – странное и страшное железо в них вытягивало из крови божественную злобу, снимая накал проклятия, но принимая плату весьма сильной болью.       Плевать, не та цена, чтобы жадничать! За этот день, за этот час, она бы и больше заплатила, а к боли ей, всю жизнь живущей словно с солью да грязью в жилах, какими ей обнаженное мясо изнутри посыпали, привыкать не придется. Главное перетерпеть – выданные ей зелья алхимические, ценою такою, что ее до сих пор слегка колотило от мысли о той цене, очень помогают, но принимать их нужно всегда по четкому рауфику. То есть, грауфику. Графику, вот. А график тот составлен так, чтобы лечить себя зельями сразу после тренировок, а на вот это непотребство никакого запаса нет. И дело даже не в том, что запаса нет, ибо он есть, учитель ее закупился сразу с большой перестраховкой, просто ей самой принимать столько нельзя – вредно будет, как трав перебрать, и не веселого дымка, а сурового нюхательного порошка, от перебора каким то и дело дохнут всякие мудаки.       Кое-как замазав следы ритуала и безнадежно испачкав сапоги с одежиной, - и ведь придется самой стираться, не прислуге отдать, ибо те, конечно, все вычистят, да только служат не ей, а кровохлебке, а та учителю, какой про ее безобразие не ведает, - она привалилась к стене, с трудом удержавшись от того, чтобы сползти по ней. Перед глазами, вернее, под глазами, словно изнутри головы, мелькают буквы и символы, но она гонит, гонит их прочь. Не здесь, или точно свалится – усталость и пустота в резерве волшебства, да вместе с мучительной болью проклятия, какое давит еще большая боль поедающих то проклятие браслетов... она и так едва стоит. Даст слабину, тут и ляжет, рядом с захлебнувшимся в блевотине выродком. Обидно будет так подохнуть, но сама дура себе виноватой будет – нечего было дожидаться отбытия наставника Панна аж в Морграф, чтобы свои счеты сводить.       Глупее всего она себя чувствовала от понимания простой в сути херни – скажи она хоть слово, просто попроси, и наставник бы Корка, корешами Багром прозванного, вывернул бы наизнанку самым, блядь, буквальным образом, причем оставив живым, дышащим и все, сука, осознающим! Она успела изучить его, понять, пусть и только совсем немного, как тот думает и поступает – в этом он бы ей не отказал, не в том, что для него было не мелочью даже, а просто херней придонной. Но она не попросила, не смогла себя заставить – такие вещи... их нужно самой делать, самой закрывать старые долги, иначе она бы себя уважать перестала. Кое-как отлипнув от стены, она неспешно пошла к выходу из проулка, куском дорогой ткани, какую на платок тратить пиздецки с жиру беситься, оттирая самые заметные пятна и разводы помоев с одежды и сапожек.       Следом она брызнула на себя бесцветной жижей из еще одного флакона, убирая большую часть запаха и, замотавшись в побитый жизнью плащик, скрывая пристойную одежину под ним, потопала подальше. Шатало ее будь здоров, приходилось силой заставлять себя не щелкать ебальником, иначе было бы воистину позорным исходом, попадись она сейчас какому-то грабителю или даже людоловам. Нет уж, шагаем ровненько, неспешно и деловито, как будто имеешь полное право тут находиться. Она ведь по факту реально косякнула перед старшими, что свалила в закат, даже не попрощавшись – формально за ней долгов не было, а повесить такой на себя она не дала, хотя ее и пробовали убедить, что, дескать, исцеление ей братцы оплатили. Но одно дело не иметь формальных долгов, а другое просто пропасть без предупреждения, а потом внезапно найтись в том же городе и квартале – вопросы будут и задавать их станут неприятным таким тоном, попробуй, блядь, не ответить.       До причалов Дантры она добралась уже под самый вечер, причем к лодочным причалам, а не корабельным – тут даже рыбацких лодок не было, лишь старые, почерневшие уже доски да бревна. Этот причальчик часто звали похоронным, ибо именно тут имелся глубокий такой омут и очень сильное течение, какое уносит тела проштрафившихся или просто погибших при не слишком законной деятельности босяков, небогатых горожан и, конечно же, братцев ночных. В тех случаях, когда никто не хочет отвечать о причинах того, почему этот конкретный мудило подох и кто за это отвечает. Потому никто особо не удивляется тому, что тут, порою, стоят молча и мрачно то отдельные фигуры, то целые компании молчаливых и необщительных личностей. Одна небольшая фигурка в потертом плаще, присевшая на покосившемся причале и кидающая камушки в воду никого не удивляла, а как закончился день и ночь настала, то и эти случайные прохожие исчезли.       Место это было не то чтобы святым да сакральным, но считалось западлом немалым грабить или просто спрашивать за район, цех и улицу у тех, кто тут сидит. Даже если посреди ночи. Нет, иногда тут таких сидящих прямо на месте резали и в тот же омут кидали, но это было почти что беспределом, неодобрялось очень. Вот когда она пойдет обратно – тогда будут проблемы, приметившие ее глазастые засранцы уже наверняка шепнули кому-то, но у нее с собой два амулета отвода взгляда, причем качественных таких амулета, дорогих не по карману. А еще один амулетик на самый крайний случай поможет ей найти дверцу в подземное убежище в любом проулке, если там солнечного света нет – только это уже на крайний случай. Не хотела она беспокоить наставника и показывать ему, что у нее тут какие-то проблемы. И так уже устала, перетрудилась и завтрашнюю тренировку начнет болезной, не выспавшейся, уставшей и немножко несчастной.       Беспокоить наставника Панна ей искренне не хотелось, но тот, увы, побеспокоился сам – она в последний миг заметила, как рядом с ней на причале села закутанная в почти такой же потрепанный плащ фигурка. Когда надо, Панн умел и без мажества всякого ходить тише кошки, а уж она сейчас, продрогшая и погруженная в себя, могла и марширующий отряд блях-стражников не заметить, не то что одного-единственного визитера. Юла даже не дернулась – слишком устала и продрогла, да и давило мрачное настроение, мысли о прошлом, память о старшом Чамге, какой с этого же причала поплавал в последний путь. Его можно было и просто похоронить, денег не было, ни монетки, но она бы взяла в долг или вовсе продалась – такую сумму ей бы все же ссудили, это не на работу лекаря тратиться... но Чамг любил плавать, любил Дантру, даже зимой, порою, окунаясь в ледяную воду. Ей, им всем, малявкам травяным, показалось правильным спровадить старшего в последний путь именно так. - Я не думала, что ты так быстро вернешься, наставник. – Обычно она раз за разом дергалась, когда заговаривала с Панном вот так, почти что как с равным, но понемногу привыкла, да и самому Панну было на манеры срать, пока говоришь с уважением и без гнили. – Готова принять любое наказание.       Голос у нее не дрогнул, хотя и подмывало начать просить не карать слишком сильно... но просят у бугра или старшего, перед каким косякнула, тогда как Панн был ее наставником, именно им, а не просто бугром. Хотелось верить, что он считает так же, хотелось верить. Панн молчал, бросая в воду мелкие камушки той особой лягушачьей манерой, какой детвора развлекается, создавая блинчики на водице. Поздняя осень, холодная и стылая, еще не укрыла реку льдом, так что «лягушки» получались длинными, по десятку кружков каждый раз. - А чего там ждать-то? Это доставить маяки-якоря было долго, а перенестись по ним, поговорить и вернуться назад вышло куда быстрее. – Спокойно и без угрозы, скорее с усталым интересом спрашивает тот, кто поменял ее жизнь на до, и после. – Дольше с маскировкой мучился, а то леди де Фель, похоже, на меня за что-то обиделась и теперь в городе и пространственный пробой негде устроить, чтобы в следящее поле не попасть. Даже из моей любимой норы и то не пробить... вернее, не пробить так, чтобы не засекли. Еще и очко контракта с высшим духом пришлось потратить на спеца по незаметному перемещению... Знаешь, за что я на тебя злюсь? - За то, что не сказала. – Ей и вправду стало стыдно, но скорее оттого стыдно, что за содеянное не раскаивалась, потому как Юла четко понимала и осознавала простую истину, сводящуюся к тому, что она должна была сделать все сама, своими, блядь, руками. – Что не спросила разрешения.       Грустный и чуть усталый смешок полон усталости иной, не такой, как у нее, но тоже тоскливой и охереть какой неприятной. Косяк, как есть косяк, но что тут еще сказать? Смысл ей оправдываться перед тем, кто, по его же собственным словам, даже не желая в голову лезть читает ее будто книжку какую-то. Или непристойную надпись на стене, если уж точнее. Она ожидала всякого, но вместо вполне предметных обвинений во вполне конкретных и необоснованных ошибках, Панн лишь качает головой с легким не осуждением даже, а разочарованием. - Да боже мой, у всех свои причуды и свои долги, какие нужно раздавать по возможности. – Он не то чтобы веселится, скорее, выглядит вспоминающим что-то свое и не особо приятное. – Я злюсь потому, что ты налажала в зачистке следов.       Она честно была готова ко многому, но не к этому, так что выпучила глаза и изумилась совершенно искренне, вот прямо как маленькое дитятко, когда ему фокус с отрыванием пальца показываешь. Видя ее недоумение, Панн только кивнул сам себе, а после продолжил, как ни в чем не бывало. - Так что наказанием тебе будет тренировка навыков агентурной работы, если система не наградит за закрытие гештальта, а тренировать тебя станет Сильвия. – Видя ее ярое нежелание тренировки в компании с самой главной кровососущей сукой, он только посмеивается, явно наслаждаясь эффектом. – Если же серьезно, то сама ситуация не особо и опасной была бы. Если бы не то, что убит твой кровник странно. Не тычком в печень, не смертельной дозой яда или даже порока его любимого, а странно. А все странное в городе нынче на особом контроле, причем не только у тайной стражи герцога. Ритуальный круг лишь частично сокрыт, труп убитого не обработан противонекромантическими средствами от допросов, а еще тебе расходников не хватило на битву, ты же едва оттуда уползала и теперь от своих браслетов мучаться до утра будешь.       Дальше ее принялись методично и по пунктам смешивать с говном, причем она даже не могла испытать раздражение – наставник абсолютно не касался ее права на собственную месть и не требовал никаких извинений, словно для него такой пиздецкий косяк с ее стороны был нормой. Но он лил и лил говно чан за чаном на то, как херово Юла провела все дело, сколькими способами на нее могли выйти даже простые стражники, как легко она могла подставить и себя, и наставника, и даже суку-Мальтер, как, как, как... Под конец хотелось со стыда самой в речку нырнуть, и ведь ничем не возразишь – решилась сама кровь возвращать, так сама и говно за собой убирай. А то она, дура распальцевавшаяся, шестой уровень взявшая, охуеть волшебницей себя возомнившая, красиво зайти с ноги в зубы давнему и ненавистному врагу сумела. А убрать за собой... судя из объяснений, от ее попыток сделать все дела тихо и незаметно она только больше внимания к своей мести привлекла. - За тобой следила Лемира, причем она не по моей указке следила, просто ты так незаметно готовилась, что она сразу заподозрила неладное, почти посчитала тебя переметнувшейся и всех нас заложившей. – От этих слов она нашла в себе немного наглости возмутиться и яростно посмотреть в ответ, но тут же стушевалась, поняв, что со стороны ее сборы именно так и выглядели. – Во-первых, ты недобрала расходников. Да, у тебя нет пока что системного магазина, но полный доступ к ресурсам Мальтер. Могла и должна была просто пойти и взять, тебя бы вооружили и слова не сказали. Во-вторых, уборка следов... мы слишком фрагментарно этот вопрос поднимали, а твои знания не слишком затрагивают сию тему. Да-да, ты не применяла сильной активной магии, а зацеп-телепорт завязан был на комплекс амулетов, какие сами большую часть следов и поглотили, но все равно...       Разнос не уходит дальше ее ушей, она видит колеблющиеся покрывала духов и заговоров, какие просто отсекают все сказанное и, казалось, даже поедают эти слова сразу же, как они были услышаны. Но ей, видящей перестраховку даже в таких пиздец мелких вопросах, еще сильнее стыдно за свои потуги быть незаметной. Она-то думала, она-то считала, что сумела незаметно все провернуть! Выпросила у наставника несколько специфических учебных пособий, благо она и вправду занималась с этими амулетами, полвека в каморке кровохлебки валявшимися, незаметно покинула имение Мальтер, дождавшись ее полной занятости, подготовила место боя, ведь район-то она прекрасно знает и помнит, а потом замела следы. Стыдно было до бешенства, хотелось самой себе в прошлом дать пинка под жопу! Еще стыднее было оттого, что о ее планах, очевидно, знали заранее, просто не мешали, лишь раз услышав от нее: «Это мое, наставник, для меня одной».       Свалилась спать она, прямо с причала перенесенная магией, просто разбитой, что башкой, что телом – пусть ее чуть подлатал своими духами наставник, да только она слишком себя вымотала. И теперь два дня ей будет подумать о своем поведении, заодно изучая скучные и даже не волшебные книжки, потому что чаровать нельзя будет. Ну, если не хочет опять скулить от засыпанной под кожу соли и грязи, боясь засыпать, потому что может не проснуться – она знала, уже было в башке понимание, что частое использование алхимии опасно и может дать тот еще пиздец на потроха. Но не была в курсе того, насколько плотно оказался подобран режим ее тренировок – даже немного выйдя из того режима, она сама себе вреда принесла столько, что на лечение ее пришлось потратить маленькое состояние. Юла как перевела, - примерно, не настолько полные у нее в башке покамест знания, - затраты на свой косяк в монеты, так чуть не померла повторно, уже от жадности.       Пришлось только краснеть, опускать глаза, как малолетняя сучка из лавочников или ремесленников, какая принесла в подоле дитя неясно от кого, да молча глотать очередную порцию очищающего тело говна – на вкус оно именно им и было, если честно. И ладно бы это была такая форма наказания, она косякнула, она бы и ответила, но нет, просто в той алхимии столько уже напихали всякого полезного, что на подавители вкуса уже места в устойчивой формуле не оставалось. Панн на нее, бледно зеленую, как полукровка гоблинская, поглядел сочувствующим взглядом, но помочь мог только добрым словом. Разнос косяков хотя бы завершил, да и то лишь потому, что она уже тупо не соображала толком, запомнив лишь последнюю фразу: «Шатать режим – дело важное и благородное, но только не режим приема лечебных препаратов». За этим явно скрывалась какая-то охереть хохма, но она отключилась раньше, чем сумела заставить себя попросить пояснить, в чем там смех.       И все же засыпала она, зеленая, голодная, ведь жрать была не в силах, все равно бы блевала, дрожащая от накатившего жара... засыпала она пусть не счастливой, нет. Но чуть спокойнее ей спалось, чем раньше, словно сбросила с плеч давно тащимый на них груз. Весом как в тело мертвого друга и брата, какой заменил ей тогда отсутствующего отца, нырнув в последний раз в самую реку, какую так любил. Юле было плохо, было натурально хуево, но в содеянном она так и не раскаялась, искренне будучи благодарной за то, что ее к тому раскаянию не принуждали даже на словах. Потому что есть долги, какие полностью отдать можно только своими руками. Есть ноша, какую лишь сама можешь дотащить и сбросить в мутные воды причальной Дантры.

***

      В любой работе нужно уметь сыскать тех исполнителей, какие подходят для своей роли, сыскать для каждого из них ту грань, на какой исполнитель еще остается компетентным, но не сможет сделать больше, удерживая на той грани, не давая ни разлениться, ни сломаться под нагрузкой, ни насовершать досадных ошибок и проколов. Такой подход Риварсиль, - впрочем, во время активной работы вне Леса он даже в мыслях себя называл лишь Шорохом, ведь позывной стал для него куда ближе имени во многих отношениях, - применял всегда, неважно в каком направлении работы. Агентурные задачи просто больше прочих от этого предела компетентности зависели – здесь каждая ячейка создаваемой сети должна быть на своем и только своем месте. Одни подойдут для информирования о деятельности криминала, иных нужно регулярно окорачивать, когда они слишком уж активно попробуют полезть в грязное белье гербовых Торговых Домов. Третьих еще подталкивать уколами стилета в зад нужно, угрожая тот стилет в спину воткнуть, чтобы они таки работу работали, а не прогуливали выданное на оперативные расходы пособие.       Каждому свое место, каждому свой удел и свое предназначение – это база, аксиома планирования, без какой создание стойких агентурных сетей само по себе становится просто невозможным, особенно если структуру приходится строить с нуля. Особенно, если еще и в цейтноте, в нехватке даже не средств и сил, но банального времени. Для всей группы Вереска вообще и для Шороха в частности никогда не было проблемой потратить пяток лет на одно только создание основы сети, прочного фундамента для дальнейшей работы. Понемногу прибывающие в округу никак не связанные друг с другом фигуры. Торговцы, каких все всегда подозревают, ведь они едва ли не официально являются агентами сбора информации, но подозревают умеренно и строго в том, в чем и нужно. Прячущиеся в их тенях неприметные ремесленники, жадные ухари и сливающиеся с толпой жители трущоб. Устроившиеся в стражу новобранцы, не те, что зарю рассветную с неба снимут, а просто исполнительные и компетентные, понемногу поднимающиеся вверх по чинам да рангам.       И как-то вдруг оказывается, что вот так незаметно в очередном Вольном Городе нет ни единого места, фракции или гильдии, про какое Лес не знал бы даже больше, чем сам правитель Вольного Города. Конечно, такое мастерство и такой успех достигается не за пять лет и даже не за двадцать, порою приходилось работать аж пока не вырастало новое поколение однодневок, но Шорох не спешил. Он вообще никогда не спешил, даже в самом стремительном бою, какие нет-нет, а возникали в его жизни, что и не удивительно, при такой-то профессии. Неспешно, постепенно, аккуратно, не стесняясь отступить, слить агента или даже целую цепь таких, сбросить хвост ящерицы и зачистить следы, начиная заново. И снова. И снова. Именно так он любил работать, именно так вся их команда предпочитала работать. Да, долго, да, без сумасбродных авантюр, вроде похищения с боем главы крупного Дома прямо из его кареты или боевой операции в столице Теократии.       Зато их подход работал не хуже – Нормграф, Эндорас, Вортмарк, даже Морграф, пусть и с оговорками! Именно они плели те сети, собирали ту листву и взращивали траву, чтобы по ней ходили те их собратья, стезя каких шла через шорох клинков и звон боевых чар. Каждому своя работа, каждому свой путь. Мелкого карманника с аномально чутким слухом не послать шпионить за родной бандой, он и не станет, скорее уж настучит Старшему – не от верности, а лишь от трусости перед жестоким бандитом. Но он вообще не против будет послушать разговоры речных артельщиков, ведь дружен с парочкой из них и часто проводит время около причалов. И вдвойне не против пересказать пару таких разговоров, причем даже не за деньги, а так, за кружкой эля, каким его угостит некий наемник, ставший в городе на постой после удачно закрытого контракта. Этот же наемник сведет карманника с парой знакомцев, поможет получше понять природу своего слуха, просто так, по-дружески, за необременительные и не опасные услуги в будущем.       И так раз за разом, для каждой из фигурок их забавной и такой смертельно опасной игры – того свести с тем, тому помочь с выплатой долга, а того подставить под долг побольше, чтобы сам пришел за помощью, не найдя такую нигде больше. Кого-то приподнять, кому-то помешать, для кого-то найти местечко потеплее, а кому-то вовсе шею удавкой передавить – умный был рыбак, хоть и неграмотная однодневка, а от природы умный и с крайне больной фантазией. Он не мог догадаться, не имел никаких оснований для догадки, но сразу заподозрил в случайном собутыльнике не то топтуна, не то кромешника. И не нашел ничего умнее, чем напрямик о том сказать, да еще и угрожать заорать, если прямо там ему не заплатить – пришлось зачищать, дивясь про себя тому, как умение удачно подмечать мелочи соседствует в хуманах с абсолютным отсутствием мозга и полным бесстрашием.       Так работал Вереск, так работал Шорох, и Ниточка, и Листик, и Плавунец, и все они вместе взятые.       Шорох не любил однодневок, он вообще считал их малополезными и слишком шумными, ненужными ни Лесу, ни вообще всему миру – как можно жить бок о бок с теми, кто живет столь быстро, столь стремительно сгорает, стремясь оставить после себя вспышку как можно более яркую? Не замечая, не понимая, а то и, что хуже, просто плевать желая на то, скольких и кого обожжет его последнее мимолетное пламя, скольких заденет его поступками и деяниями. Шорох своих взглядов не скрывал, как не скрывал и того, что они сформировались во многом именно потому, что в однодневках он понимал больше прочих. Его часть работы всегда была на однодневок направлена, он видел их, слышал их, знал их куда глубже и лучше, чем сами они себя понимали. Потому и достигал успеха, что видел и понимал, потому и мог так удачно выбирать объекты будущей разработки, собирать фигурки в сложную систему.       Подбирая каждому и каждой место по чину и по силе.       Иногда находя настоящие жемчужины в самых неожиданных местах, причем жемчуг тот мелкий, жалкий и просто странный. Вот просто какому-то мелкому стряпчему всегда нравилось работать с бумагами и подмечать в них нестыковки, а теперь этот стряпчий на все той же должности получает солидную прибавку от, как он уверен, одного из крупных торговцев зерном. При том, что он и сам считает, что те теневые закупки определенной алхимии и магических амулетов вели такие же торговцы, даже не осознав, что он случайно нашел и вскрыл канал сбыта оперативных расходников Тайной Стражи самого герцога де Дантреля. Вот уж точно кому-то нужно будет давать разнос воистину легендарных масштабов! Это надо же облениться настолько, что проводить закупки настолько нагло! Да, именем Первого Древа, они ложную закупку-приманку для вражеских агентов спрятали лучше. Пусть неизвестный глупец допустил такую ошибку лишь единожды, но стряпчий ее заметил, а Шорох нашел полезного однодневку – дальше искать куда проще, ведь уже известно где именно и что конкретно ищешь.       Кому-то удавалось замечать лишние числа в закупках, а кто-то прекрасно мог разносить записки по городу, совмещая их с официальной работой мелким подмастерьем лоточника, причем даже не скрываясь от стражи, какие и сами давали мальчишке таскать те записки. Иной просто был внимательным стражником, только почесать языком любил, даже не понимая, что знает и замечает много такого, что ему точно не по чину – этого, увы, пришлось отбросить, изъять из формируемой сети. Не сегодня, так через декаду на него все-таки выйдут людские коллеги Шороха, либо заткнув навсегда, либо очень доходчиво объяснив, где и как можно трепать языком, а о чем лучше забывать сразу. Ну, или в тихушники завербуют, все же и вправду очень внимательный к деталям индивид, прирожденный агент-детектив. У однодневок часто так бывает – если убавило ума или таланта в чем-то, то прибавило в ином, раз уж полного совершенства всех направлений достигнуть может лишь вечно живущий. Да и среди них такой возможностью пользуются единицы, а некоторые, - вспоминаются тут отдельные персоналии, - умудряются творить такое, что однодневка на их фоне вершиной профессионализма покажется.       Вот такие вершины профессионализма в слабых и недолговечных телах Шорох и привык искать, по полной выжимая потенциал из того краткого огонька отмеренного им клочка вечности. Так, сегодня он спокойно и не скрываясь, пусть и под чужой личиной, идет по оживленной городской улице именно к одному из таких феноменов – вовремя замеченному и использованному. Близится закат, солнце уже не слепит глаза, погодка была прямо-таки великолепной и настроение у оперативника Тайной Стражи Леса было тоже хорошим. Работа делается, ускорение всех задач, конечно, приносило неудобства, но в рамках ожидаемого, а отсутствие результатов и само по себе было результатом. Не скоро, не сразу, но места и люди, какими неизвестный одаренный дикой разновидности прикрывает свою деятельность, попадутся в пока еще широковатые ячейки понемногу формируемой сети. И он сейчас не просто прогулку себе устроил, а занимается упомянутым формированием.       Восточноимперская придумка, особый тип колокольчика, какой вешают над дверями тех лавок, какие удостоились собственного отдельного помещения, прозвучал едва слышной и даже несколько приятной его слуху мелодией. Эту мелодию услышали и со стороны складского помещения донеслось шуршание и едва слышные ругательства с характерным выговором. Некоторые однодневки просто рождены для какой-то задачи и найденная им почти случайно пробившаяся в горожане селянка была одной из таковых. Являющаяся с недавних пор не слишком печалящейся вдовой Гельда, потерявшая в ходе бойни с демонами собственного мужа и дочь, оказалась просто уникальным талантом в том, чтобы собирать ходящие среди горожан, лавочников и прочих простолюдинов слухи самого разного толка. Если бы Шороху пришлось поклясться на алтаре Первохрама Дамокара, он бы в этом с легким сердцем поклялся, а Хранящий Клятвы его слова бы принял и не нашел в них лжи.       Успешно устроившаяся в городских стенах селянка оказалась не просто деревенской бабой, лишь с той разницей, что баловала себя косметикой и, очевидно, благословением Гайи из не самых мелких, была хороша. И не только внешне, - по меркам однодневок, особенно не знатных и от сохи пришедших, так и вовсе красотка из красоток, - но и умением головой работать. Цепкая память женщины, что в своем селе просто не имела возможности раскрыть потенциал оной памяти, вмещала в себя, казалось, целую бездну информации. Шорох знал опытных и проверенных делом оперативников из числа служащих Лесу хуманов или иных однодневок, какие и половиной такой башковитости не обладали! Она была до крайности благодарна приютившему ее владельцу этой лавки, какой не погнал лишившуюся мужа-кормильца бабу прочь, но просто не понимала, что тот сам нарадоваться не мог ее умению вести дела, какие приносили ему немалую прибыль. Агент даже удивился тому, что тот старик не попытался влезть Гельде под платье, но, видимо, года оказались уже не те, чтобы даже за столь красивыми юбками бегать. - Ась? А, так то ты, Шор, а я ужо думала, ты и не придешь сяводня! – Для нее он был, ясное дело, не агентом и не странным мужиком, какой платит за слухи, а просто еще одним постоянным покупателем и добрым знакомцем, крепко ей помогшим, а сегодня зашедшим за травами для хронически больного горла, и слухами она делилась, считай, на благотворительной основе. – Ты мне не поверяш, чаво я узнала недавеча! Слыхал, знамо, как ножи на медном бульваре-то падастовали?       Он слыхал, как и знал с нескольких точек зрения, люди каких именно артелей там дрались, знал и о причине драки, но вот Гельда уже успела непонятным образом разузнать еще и множество мелких деталей о той поножовщине, чудом без трупов обошедшейся. И, казалось бы, мелочь, но теперь, зная имена зачинщиков, среди каких был и один из сыновей главы бондарского цеха, можно на того главу или даже на малолетнего сопляка надавить. Бочонки-то их поставляются в самые разные дома, а группа вот уже какой день не может доставить прослушивающие амулеты в представительство де Фалер. Вернее, может, но собственными силами, а не через едва созданную сеть, что суть непрофессионализм, потому что нормальная сеть агентов должна работать сама, лишь только получая команды, вообще не требуя присутствия перворожденных оперативников. А ведь никто из информаторов Шороха не слышал и не видел, как именно Чперх Малой достал нож первым!       А вечер еще только начинался – даже весь снобизм Шороха не мог отрицать того, что идея лично ходить к Гельде за слухами, пусть и только изредка, себя окупала. Нужно будет как-то ненавязчиво передать ее контакт кому-то еще из завербованных однодневок второго ряда, являющихся кураторами малой оперативной группы. Вопрос только кому, потому что селянка хоть и не производит впечатление умной, но с ее внимательностью простого второрядника раскусит на лету. Она вообще откровенничает с одним только «добрым Шором», так как он ее спас от парочки прицепившихся к ней быков, просто пригрозив им своей харей речного каботажника и быстро вытащенным тесаком. Ну, а что он сам же этим быкам посыпал воротники повышающей агрессию алхимической притиркой, да воспользовался амулетом ментального целеуказания, направив агрессию на мимоидущую Гельду, она все равно не знала.       Но зато с ним однодневка была предельно честной и откровенной, прямо аж светилась вся – классическая вербовка через спасение прошла не просто с успехом, а с усиленным успехом критического значения! Впрочем, на влюбленность он точно не рассчитывал, так, на попытку запрыгнуть на пригожего мужика, кандидата в кормильцы. С этой темы он съехал, несколькими удачными фразами и точечным применением все тех же амулетов и алхимии свернув их общение на именно что дружбу с ноткой пошлого желания. А уж делящаяся секретом о том, что один из неподкупных сержантов стражи герцогской, дескать, спит с собственным заместителем в мужеложеском романе, - нужно будет запомнить, ведь вот об этой детали вообще никто пока не знал, Гельда случайно в тот проулок зашла и сообразила вовремя выйти, а то там бы ее зарезали, как много видевшую, - намекать на свое желание не уставала.       Опершись на деревянный прилавок, она едва ли не вывалила на него свои дородные деревенские дыни, казалось, даже не замечая, что Шорох уже видит края ее сосков, что еще чуть и они выпадут на свет вовремя зажженной лампы. Дверь в лавку уже закрыта, покупателей нет, бутылочка вина скверного качества почти выпита, - причем сам Шорох только глоток сделал, - пьяненький смех Гельды все громче, слухи все более откровенные и все меньше в них толку. Мысленно признав, что не зря сходил к своему любимому агенту низового звена, он заговорщицки подмигнул ей, усмехаясь и доставая из поясной сумки небольшую и не особо дорого выглядящую шкатулку. Доставая ее уже в четвертый раз, просто прошлые разы Гельда слегка позабыла. Она была полезной, очень умной и весьма проницательной, и в иной ситуации Шорох предпочел бы обойтись без ментальных внушений, пестуя из нее нормального агента, выделяя ей целый участок новой сети. Кого-то вроде ныне покойной Сладушки из нее все равно не вышло бы, не той чащи древо, но для своего места стала бы идеальным информатором-сборщиком.       Увы, но они все спешат, приходится жертвовать отдельными самородками, не тратя силы на долгий поиск подходов к законобоязненной женщине, какая уж точно не стала бы сама соваться в дебри грязных агентурных дел, даже попроси ее о том «добрый Шор», рассказав о том, что он на деле не каботажник, а, скажем, работает на герцога де Дантреля или даже куда более влиятельного герцога де Монт Рос. Она бы не стала его сдавать, но испугалась бы, разнервничалась и уж точно не удержала бы свою обезоруживающую беззаботность, какой умудрялась разговорить и вывести на откровенность, казалось, вообще кого угодно. Для привыкшего к чистой вербовке Шороха любое применение ментальной магии или иных способов повлиять на сознание цели – не только риск раскрытия при случайной проверке, но еще и банальный непрофессионализм, демонстрация того, что он, как специалист, провалил задачу. Увы, но характер и личностные маркеры Гельды просто не давали ему иного выхода. - А чавось этого ты мне показать хош? – С любопытными огоньками в глазах, Гельда склоняется над шкатулкой и, когда та раскрылась, то аж перестала игриво кусать пухлые губки и раскрыла в восхищении ротик свой. – Ого-о-о-о-о... Так этово мне получаеца? - Канешн тебе, крошк! – Вальяжно и не выпадая из манеры разговора речного люда говорит Шорох, доставая небольшой и весьма красивый кулон в форме небольшой рыбки-щуки, начав помахивать им перед ее лицом. – Гляди, как блестит, а? Изо самого Морграфа вщица! Ты псмотри, как свет играет, а! Грят, что камушек энтот, хоть и недорог, как иной самоцвет, а сто лучей солнца поймать может и каждый разным бдет! Ты ток сощитать попробуй, Гелька! Видишь, а? Гляди, гляди, гляди, как блестит-то мой тебе пдарочек!       То ли сказывались полученные в детстве травмы головы, то ли когда-то Гельду уже прикладывали приворотом или внушением, - учитывая ее внешность и статус черноногой селянки, то даже не нужно гадать, зачем именно, - но каждый раз она в транс выпадала быстро и без сопротивления. Впрочем, доверие к «Шору» тоже сказывалось, как и выпитое вино с каплей безвредной алхимической добавки. Шорох уже назначил Ниточке задачу проверить Гельду на предмет иных внушений, несмотря на то, что сам на ней использовал полный комплекс амулетов, включая те, какими обнаруживали «куколок» некоего Мастера. Все равно не стоит, никогда не стоит без проверок вплетать в сеть даже очень талантливого агента, особенно если окажется, что она уже кем-то обработана. - Блястит... – Только и выдает зачарованным голоском дородная добрая деревенская давалка, окончательно опершись на прилавок и тем вывалив и без того держащиеся на честном слове деревенские дурные дыни дородной давалки на обозрение единственного зрителя. – Паси-и-ибушки-и-и... А я, этаво, хатела тябя... тябя...       В трансе ее деревенский выговор еще сильнее пробивается наружу, делая ее просто квинтэссенцией того, что утонченный перворожденный в однодневках презирал – простолюдинка, селянка, неглупая, но при том поразительно недалекая, похотливая и готовая лечь под первого попавшегося, кто ей чуть помощи окажет. Шорох сам удивился тому, что вообще засмотрелся на эти дородные деревенские дыни, принявшись лапать и ощупывать не сопротивляющуюся женщину. Та только чуть посмеивалась, охала, постанывала и, казалось, была готова финишировать прямо у него на руках, несмотря на то, что он просто проверял ее тело на предмет скрытых татуировок, клейм. Вообще-то это нужно было сделать раньше, но он как-то не упомнил, и уж точно не забыл о том, как уже не раз лапал ее дородные деревенские дойные дыни дурной доброй давалки. - Ох! О-о-о-ох! Ох, Шо-о-о-ор! Пихай, пихай мяня всю! – Ее стоны Шороха вовсе не отвлекают, пока он пытается отыскать сокрытые закладки в ее теле собственным жезлом, какой, увы, пришлось все-таки запихнуть в дурную дойную давалку с дородными деревенскими добрыми двумя дыньками. – Да-а-а-а-а-о-о-о-ох! Натирай, натирая мяня и мои дярявеские дойные дыни!       Глядеть на трясущиеся дыни деревенской дуры было и впрямь приятно, как приятно было неспешно натирать их особым маслом, взятым из спрятанного под прилавком в этой же лавке флакона. Кончала его марионетка громко и страстно, если бы не заглушающее поле, изначально им примененное, то они бы половину квартала перебудили. Но сам он пока не спешил выливать семя в лоно однодневки, предпочтя просто вести агентурную беседу, благо она задавала интересные вопросы, ну, когда не стонала словно давалка дурная. Отвечать на ее вопросы было несложно, словно опять на отчет к скрупулезно выпрашивающем детали Третьему попал, так что он, не желая в такой момент об отчетах думать, забывал напрочь о ее дурацких деревенских вопросах, предпочитая снова и снова капать никак не заканчивающимся ароматным маслом на дородные деревенские дыни собеседницы, втирая и втирая оное масло в трясущийся объект этих манипуляций.       Как-то незаметно он сам оказался на спине, слушая ее примитивный лепет дурной однодневки, потом ставил ее раком, беря женщину сзади, пока она игралась его запасами амулетов и читала переписку через связной блокнот... кстати, зачем он его вообще сегодня с собой взял? Неважно! Важным было то, что она снова лежала на спине, а Шорох с презрительной гримасой, уже не скрывая своего отношения к заколдованной Гельде, достойно дрочил двумя дородными деревенскими дынями доброй дойной давалки, аж пока не выплеснул свое эльфийское семя на тупую харю недостойной даже слизывать его однодневки. Ладно, это он ей позволил, но, не желая больше даровать хуманской черни такой чести, как утолять огонь в перворожденных чреслах, принялся лениво и неспешно доводить ее до очередного пика просто губами и языком.       Дурная деревенщина не поняла его милости, тут же усевшись на лицо своими весьма пышными, мягкими, сочными и вкусными ягодицами, принявшись неспешно и даже игриво надрачивать его член, похоже, пальчиками ступней. Впрочем, это ему явно показалось, благо видеть он не мог, вовсю лобызая людское лоно, потому что не могло такого быть! Чтобы он, перворожденный эльф, да позволил дурной дойной дородной деревенской давалке играть с ним в духе «младой травы», только в роли той самой травы? Да быть такого не могло и потому не было! С этой мыслью, не покрывая не ступни его партнерши потоками неестественно быстро выплеснутого семени, Шорох словно уснул. Ну, или погрузился в транс глубинного типа, открывая сознание для коррекции и модификации, да только его дородная дойная деревенщина таких слов и произнести бы не смогла, не то что воплотить, вот и ему нечего было опасаться.       Покинул эту лавку он только к самой ночи, мысленно перечисляя все то, что узнал от Гельды, окончательно решив переводить ее на уровень повыше. Да, однозначно. Только нужно что-то делать с ее импринтингом и фиксацией на самом Шорохе, потому что собирать слухи она станет только для него, ни для кого еще. Проще всего будет просто поменять в ее голове образ Шороха на образ того, кто скажет нужную ключ фразу, а после забирать слухи сможет любой из их группы, зайдя в эту пропахшую травами, мятой и вишней лавочку. Пожалуй, на следующем совещании он попросит Ниточку зайти к Гельде и должным образом обработать деревенскую давалку по указанной схеме.       Она справится, там для подтвержденного, пусть и недавно, мастера ментальной магии, дел на один сеанс, на два-три, если проводить внушение максимально скрытно. А там можно будет и остальную группу познакомить с этой дойной дурочкой, пусть тоже посмотрят на ее таланты, поймут и увидят, как на самом деле легко дрочить двумя дойными дородными добрыми дурными деревенскими дынями. Шорох был абсолютно и ничуть не подозрительно уверен в том, что им всем не помешает с Гельдой познакомиться, повидаться и облизать ее намасленные дородные деревенские дойки.       Всем и каждому.

***

      В комнате этой было светло и ярко, да и сама комната была большой, со вкусом обставленной и при этом неуловимо уютной. Все-таки владелица этого места старалась обеспечить оный уют для себя любимой, потому что кому еще любить ее, если не самой себе? Эту истину Урсула усвоила еще в раннем детстве, стараясь следовать ей в течении всей своей жизни – ты никому, кроме себя, не нужна и никому, кроме себя же, ничего не должна. Сама о себе позаботься, сама прикрой свою спину, сама держись на плаву, и сама принимай удары судьбы – не самая жизнерадостная позиция, зато она готовит к реалиям жизни. Судя по тому, чего Урсула успела и сумела достичь, ее философия, как минимум, была достойна рассмотрения и права на существование. Она бы и сейчас не упустила возможности похвастаться, но, увы, была слишком занята, как телом, так и разумом, чтобы опускаться до диспутов на тему морали и эгоизма.       Чем же была занята успешная и преуспевающая торговка косметической алхимией, вплотную приблизившаяся к тому, чтобы в одно лицо сравниться с мелкими и, конечно же, не гербовыми Торговыми Домами? Ну, первое и самое главное, чем она занималась, так это мяла свои громадные молочные сиськи. Только две недели, как родившая прелестного мальчика-полукровку с ярко выраженной половиной эльфийской крови, она увеличила свою и без того весьма и весьма пышную грудь еще на размер, а то и полтора. И вот эти налитые молоком груди, вымя, сиськи, арбузы, бочонки, булки, а также иные эпитеты она старательно мяла, трясла ими и подкидывала их в ладонях, наблюдая за своими действиями в ростовое зеркало и всеми силами стараясь не прикрыть крупные темно-розовые соски ни на единую секунду. В ее голове словно не было никаких иных мыслей, кроме «трясти сиськи» и «смотреть на соски», словно те две мысли просто вытолкнули все остальные, оставив только себя – по одной мысли на каждую сиську.       Состояние, конечно же, далекое от естественности, но заметить его она была не в силах, полностью погрузившись в саму себя и не обращая внимание ни на что больше. Ни на тихонько сопящего мальчишку, названного Даниром, не иначе в честь не совсем добровольного папочки, ни на тихонько воркующую над ним молодую сиделку, какая и сама ни на что, кроме ребенка внимания не обращала и обратить не могла, ни на самого отца, чистокровного эльфа в отнюдь не декоративном волшебном ошейнике, какой находился в оном ошейнике не по своей воле, столь же недобровольно обрюхатив кормящую мать полукровного ребенка. Все потому, что рядом с Урсулой была еще одна фигурка, гостья в этом доме, пришедшая незваной, но пришедшая так, что возразить ей хоть в чем-то было невозможно. Эта гостья была молодой женщиной, уже не девушкой, но и заметно моложе самой Урсулы – с учетом явно ухоженного тела и кожи ей можно было дать лет так двадцать семь, не больше. Очень сильно в своем предположении ошибившись, разумеется.       Внешне гостья была само совершенство – белоснежная кожа, приятные глазу формы, гибкое тело, миловидное личико и просто общая красота, сочетающая одновременно нотки трогательной невинности и глубинной, страстной порочности. Вот эта ее дихотомия, сочетание невинности и развращенности, сквозящее сквозь ее облик, должна была бы знающего индивида насторожить. Но куда сильнее его обязаны были насторожить столь незначительные детали, как миловидные и аккуратные рожки на голове, тонкий и гибкий бесшерстый хвост с утолщением в форме сердца на конце, а также глаза. Нечеловечески завораживающие глаза со зрачками в форме крестов, со зрачками, какие то и дело кружили то в одну сторону, то в другую, словно проматывая само время и реальность вокруг, просеивая ее в сотнях и сотнях спектров сразу. Глаза, из каких смотрело с любопытством, азартом, насмешкой и страстным желанием сразу нечто невыносимо древнее, страшное и не принадлежащее этому миру.       Та, что когда-то была демоницей, весело насвистывала какую-то прилипчивую мелодию, наминая счастливо улыбающейся Урсуле плечи и спину. Массаж в ее исполнении не только давал силы уставшим мышцам, но и оказывал стимулирующий эффект на ауру и все тело сразу. Мелочь, но полезная мелочь, учитывая все то, что гостья уже сделала с хозяйкой помещения. Пока она не разродилась своим полукровкой драгоценным демоница не могла к ней нормально подступиться. Нет, ей ничто не мешало, но условия выданного ЕЮ задания, обещающего очередную награду, требовало сохранить жизнь, здоровье и энергетику дитя максимально нетронутыми. Обещанная награда уже казалась даже обыденной, но оттого не менее желанной – демоница помнила, как раньше была бы готова вывернуть себя наизнанку ради десятой доли того, что получит сейчас лишь за исполнение единой задачи.       Потому пришлось ждать, поселившись в этом доме и заняв роль одной из служанок, какую так удачно удалось нанять, пока прошлая удачно выскочила замуж за подающего надежды крючкотвора из стряпчих, что недавно излечился от неприятного проклятия и начал искать себе новую жену. Работа была необременительной, особенно если после взгляда в ее милые очи оную работу готов был выполнять кто угодно и на каких угодно условиях. Хоть бы даже и сама Урсула, увлеченно моющая полы в собственной спальне, стоя о четырех костях и возя по влажным доскам не только тряпкой, но и своими молочными сиськами и раздутым животом, ощущая от каждой чистой доски накатывающий экстаз, словно ее долбят сразу несколько членов в каждое из отверстий. Впрочем, последнее она провернула с «хозяйкой» лишь единожды – и так пришлось все время «веселой уборки» поддерживать кокон целительской магии на ее чреве, чтобы не повредила дитя свое.       Но стоило только жирной, - ладно, будем честны, не жирной и даже не полной, просто крупной, - свинье опороситься, как демоница взялась за работу. Масштабная и полноценная модификация ауры, тела и разума была для нее отнюдь не новинкой даже до обретения признания ЕЕ, а уж после и подавно. Только здесь модификация должна была быть не просто масштабной, но и скрытной, настолько незаметной, насколько это вообще возможно, а еще не нести следов демонической скверны и не распадаться от контакта с благодатью. Для демона, даже столь сильного, задача непосильная в обычных условиях, но не для той, кто заслужила толику благосклонности ЕЕ. Рогатая работала денно и нощно, то приводя Урсулу в почти полное сознание, то искажая оное разными способами, то позволяя умолять о пощаде, то вынуждая угрожать загипнотизировать своими гипнотическими сиськами, если ее не освободят.       Последнее, кстати, она вполне может провернуть, причем, это демоница признавала, даже с ней самой же, если она вдруг потеряет осторожность. Но она не потеряет – слишком хорошо осознает, что именно ей удалось сделать со своей жертвой, во что она ее трансформировала собственными же руками... ну, фигурально выражаясь, там, очевидно, не только руки участвовали. Демонице удалось превратить все ее тело, ауру и даже душу в один сплошной механизм агрессивного и крайне незаметного внешне соблазнения. Даже в разум ее она загрузила множество отдельных блоков знаний по практическому убеждению – трюк старый, опасный и знаковый для демонов, что могли дарить умения отдельных душ в своей грозди тем, на кого пала их скверна. Да только было это отнюдь не знаковое «прикосновение гроздью», нет, она применила новый, ранее неведомый ей и даже несравнимо более могучим демонам метод. Метод, какой и применить-то не выйдет без наличия целой плеяды модификаций сущности, для обычных, даже очень могучих, демонов недоступных априори.       А ей, одной и единственной, они были доступны!       И она применила ровно то, что применила!       Метод назывался «развитые навыки акцентированного бесконтактного переноса душевных матриц», позволяя использовать гроздь душ подобно огромному фонарю, а необходимые знания конкретной души уподобляя наложенному поверх того фонаря рисунка, вырезанного из тонкой бумаги. Не было прямого контакта грозди демона и ауры с духовным телом реципиента, только тот самый свет, позволяющий необходимым контурам проступить прямо поверх души принимающей. Никаких следов, практически – отлично разбирающаяся в делах жреческих или инквизиторских демоница сама затруднялась вообразить, как такое воздействие вообще можно заметить именно сканирующими молитвами против демонов, даже если о нем изначально знать. Тут самому нужно обладать гроздью и демоническими знаниями... или очень творчески подойти к тому же шаманизму, связав его с диким ведовством, да.       Настроение чуть испортилось и тут же улучшилось: ее милая Свинка Сула, - обидную дразнилку она вытащила из памяти торговки, а цельную поведенческую матрицу «Похотливой Свинки» создавала в припадке нахлынувшего под давлением Похоти вдохновения, - теперь была способна и упомянутого шамана-заклинателя превратить в рукоблудящего мальчишку, каким он и должен стать, желательно навсегда. Увы, не навсегда, но на пару месяцев точно, она внимательно изучила условия их сделки, знала, что делала, что было ей позволено и что было категорически запрещено. Да, Сула-Урсула была хороша, одно из лучших ее творений, даже в некоторых отношениях получше оставшейся в Дантмарке мамочки-Гельды, благо та сейчас была занята до крайности подвернувшейся возможностью. Из-за этой возможности приходилось то и дело занимать собой ее тело, решая те задачи, какие для Гельды уже не по силам оказались. Не важно, ничего не важно, кроме ЕЕ пожеланий и возвышения, кроме пути на самый верх бесконечной Лестницы.       Демоница еще раз оглядела свое творение, пока та продолжала мять и подкидывать сиськи, завораживая себя ими же. Поле подавления воли, вложенные навыки соблазна, завязанные на грудь и соски эффекты эфирно-ментальной природы, благодаря каким она могла и без демонстрации сосков принудить мастера магии под стандартной защитой кончать в штаны, не осознавая этого, а уж с их обнажением... несносный мальчик, какого она, увы, не могла больше называть братиком, точно будет впечатлен до мокрых и вязко-влажных портков. Увы, но сама она практически не имеет над Сулой прямого контроля – задание не позволяло оный, а нарушать условия такового рогатая уж точно не стремилась. В этом тоже есть своя прелесть: знать, что день за днем, неделя за неделей Урсула будет изредка проникаться мыслью применить кажущиеся такими естественными трюки, знания, умения. Применить на симпатичном мальчике или девочке, дяденьке или тетеньке, применить только шутки ради.       Никакой выгоды, никаких хитрых планов и торговых контрактов навязанного типа, нет, просто «шутка», просто наказание за нерасторопность, за сальный взгляд, за недостаточно почтительное выражение лица. Или награда. За тот же взгляд, полный желания, за уважение и проявленное почтение. Очень, очень многие юноши в Морграфе сами того не осознавая скоро пристрастятся к большегрудым женщинам, а также к рукоблудию, спонтанным оргазмам, играм с украденным женским нижним бельем, вылизыванию срамных цветочков или вовсе всему этому вместе. Даже сама демоница уже не контролирует, не может контролировать, не может знать, как и на ком сработает вложенная в ставшую живым артефактом Урсулу структура. Но она ведь изначально настраивала ее так, чтобы кое-кто подошел под характеристики тех, с кем скромная торговка косметической алхимией захочет вдруг поиграть.       Если мальчишка попадется... ох, награда за это обещана особенно сладкой, сколь и опасной – нужно ведь и не перегнуть палку, не дать мальцу всерьез возжелать разорвать их контракт. Впрочем, он не рискнет, уже слишком поверил в ее игру и сам себя в ней убедил, ему не хватит решимости, ему ее и в прошлый раз не хватило, а теперь и подавно. Рогатая не знала, когда и как Урсула встретит Степана, назовется тот Панном или как-то еще, но примерно понимала, что тот будет перебираться поближе к Морграфу. Тут и город крупнее, и не так сильно его ищут, как в Дантмарке, где они оба наследили, а еще здесь живет интересная семейка, мамаша и дочка, с какими Степан, если не совсем дурачок, выйдет на контакт, обязан выйти. А там, через месяц или пару лет, но он в одну из ее ловушек попадет, давая ей шанс посмеяться, насладиться победой и, конечно же, очередной ЕЕ милостью.       Похлопав Урсулу по трясущейся сиське, ощутив, даже через всю свою защиту и многопоточность мышления грозди душ, как ей вдруг захотелось продолжить этой груди касаться и наблюдать за ней, демоница отошла от своего творения. Критическим взглядом оценив вложенные механизмы, она оставила ее сознание приходить в стабильное состояние, перейдя к одетому в ошейник эльфу. Тот встретил ее одновременно напуганным и яростным взглядом, очень забавно выглядя в надетых на лицо трусиках Урсулы, пока единственная подвижная конечность злобно дрочит обмотанный чулками член, какой вот уже какой час не может разрядится. Боли или натертостей, конечно же, нет, ибо рогатая заботливо укутала бедняжку в соответствующие целительские чары.       Сам Даиндрель, ну, или Дани, как называла его выкупившая эльфа у работорговцев женщина, полностью осознавал опасность и природу пленившей его и его «хозяйку» твари, но был свято уверен в том, что может сбросить с себя паралич и сразиться с нею, если все-таки доведет себя до оргазма и оросит многострадальные чулки семенем перворожденного. И, когда она подошла к нему, доселе заблокированный экстаз высвободился, а эльф с торжествующим рычанием кончил, не меньше минуты изливаясь в укрывшую его жезл ткань. А после резким движением сорвался с преклоненной позиции, подхватил пискнувшую в притворном игривом испуге рогатую, роняя ее на пышную кровать и принявшись яростно вылизывать ее щель.       Над мальчиком ушастеньким, - даже четырех сотен лет нет, совсем еще не оперившийся, неудивительно, что так глупо попался людоловам, - она тоже поработала на славу, пусть и не так плотно, как над Урсулой. Не было нужной задачи, а побочная часть задания ЕЕ не требовала большего, чем уже сделано. Мальчик и так был рабом весьма условным, давно наловчившись снимать свои кандалы, усыплять утомленную ласками Урсулу, собирать ее переписку и отправлять отчеты домой, в Лес, используя скрытые в тайнике амулеты. А еще он понемногу привораживал свою Свинку, была прямо в этой спальне еще пара тайничков с весьма нестандартными алхимическими препаратами. Из тех, какие втираются напрямую в кожу, - в данном случае в огромные сиськи, - создавая слабую поначалу и не отслеживаемую привязку. В сочетании с особыми движения ладоней на целевой части тела, получалось весьма эффективно – пяток лет такого массажа и Урсула начала бы плыть сознанием от четко специфических прикосновений к ее грудям, в строгом ритме, силе и частоте нажатий и сжатий.       Она усилила это воздействие, кстати, так что Дани теперь вполне мог, просто пока еще не осознал-вспомнил, подчинить свою хозяйку, полапав должным образом ее грудь, ее громадные жирные коровьи сиськи блядской тавры, хуманской свиноматки, похотливой потаскухи, как он их мысленно называл. Эльф, оказавшийся в роли комнатной зверушки, а также лишенный доступа к любым иным видам ласк, постоянно пребывающий под нападками желающей его женщины, регулярно накачиваемый алхимией возбуждающего толка. М-м-м-м! Какая прелесть! Он и сам уже понемногу заводился от ее тела, понемногу смещались его предпочтения, все сильнее ему нравилась смесь презрения перед пышноформенной хуманкой и желания ее же. Она эту смесь страстей в самодовольно и победно облизывающем ее лоно ушастике разожгла еще сильней.       Он не будет удивляться своей над женщиной властью, считая это следствием применяемых им методик, не просочится ничего странного в его отчеты кураторам, но его пристрастия... в свою хозяйку-свиноматку он однозначно влюбится, искренне и чисто, это факт, но сам себе никогда не признается, продолжит ее унижать словесно и страстно трахать, словно кусок мяса. С учетом ее модификаций и качественной косметической алхимии, Урсула проживет как бы не пару сотен лет, сохраняя нынешний внешний вид и желанность. Это, конечно, станет вызывать подозрения, особенно после пятого-шестого десятка, но это проблемы будущей Урсулы, какая вполне сможет сама о себе позаботится, вынудив слишком любопытных полюбить спускать на женские сапожки или вылизывать их же, если спускать нечем.       Со вздохом оттолкнув эльфа от своего тела, демоница мягко усыпила ушастика, проверила ребенка и его состояние, и отправила улыбающуюся Урсулу кормить его грудью. На миг ей стало интересно, как быстро у этого дитятки возникнет то, что местные ученые мужи называют Эриоповым Комплексом, но этот интерес быстро угас. Свою работу здесь она закончила, пора бы переходить к новому заданию ЕЕ, но сначала нужно качественно стереть следы своего здесь присутствия в памяти людей и самого места, его стен и камней. Даже раньше умеющая в подобные трюки, нынче рогатая могла считать себя кошмаром для любого ясновидца, кроме самых могучих – не только спрячется, не только скроется, она еще и сама навстречу чужим видениям шагнет, дотянется до пытающегося ее провидеть. Пора было поискать подходы к новой цели... и еще к побочной, но самой сложной. Она опасалась так откровенно лезть к тем шаманкам, причем опасалась не самих степных потаскушек, какие уже давно бы отдавались за вязку бус по ее воле, а реакции Степана и окутавшего ее контракта. Не хотелось напрягать эти незримые цепи, проверяя их прочность, даже в малом не хотелось.       Но ее действия не будут малым даже.       Так, совсем крохотным, как песчинка.       Ну, максимум, кусочек щебенки.       Попавший прямо промеж хрупких механических шестерней.

***

      Любую работу, неважно какую, кто-то должен делать, любой товар, тоже без разницы к его природе, кто-то должен произвести и доставить к месту покупки, любая задача, великая или ничтожная, требует тех, кто за нее возьмется. Сама для себя Ривира де Фениот давно решила все вопросы с совестью или какой-то там жалостью – не она, так другие, не ей, так кому-то еще пришлось бы заниматься абсолютно тем же. Покупательский спрос, как говорят в торговых домах, формирует предложение, формирует целую прослойку тех, кто его будет предлагать. Всем нужно порою нечто такое, что не будет одобрено ни публикой, ни жречеством, ни даже другими благородными, а значит всегда будут те, кто это нечто предоставит за сравнительно бессовестную цену.       Ривира прекрасно помнила, как много всевозможных ханжей или демонстративно чистеньких индивидов обращались к ней тогда, когда припекало. Когда обычное исцеление у мага профильной школы уже не работает или требует куда больших вложений, когда хроническая болезнь переходит в активную фазу, когда старость подбирается к тебе неспешными и спокойными, но такими неотвратимыми шагами. Всегда, всегда приходили они, вчера еще чистенькие, а сегодня ищущие грязь подешевле, забыв напрочь все свои бумажные принципы, что размокали под дождем из грязи. Торговля молодостью и здоровьем в самом черном ее проявлении не могла быть прекращена или истреблена просто потому, что всегда есть те, кому такой товар попросту нужен, всегда есть те, кто может его не только предоставить, но еще и изъять.       Всевозможные ритуалы отнятия молодости, выпивания здоровья, передачи болезней или проклятий на специально обработанных жертв были, наверное, в библиотеке каждого сколь-либо уважаемого и уважающего себя мага. На подобные знания попросту слишком легко выйти, любой компетентный адепт целительства сумеет откачать от жертвы прану и перелить себе, любой ритуалист или малефик, артефактор или даже стихийник, впрочем, последним нужно будет подходить к вопросу творчески. Ривира не была великолепным магом, лишь твердым адептом, за счет практики и хорошо оборудованной мастерской выходящей в пик своего ранга, но к мастерству она покамест не подобралась. Вот, если лет через пятнадцать-двадцать, а лучше тридцать-сорок, тогда можно будет подумать, благо ей всегда было откуда те годы взять, отнять и оставить себе одной.       О, да, она не была мастером, лишь опытным адептом с официальным дипломом ритуалиста и неофициально подтвержденной квалификацией малефика. Но в ее работе большего было просто не нужно, куда важнее иметь правильно выстроенную цепочку логистики, подвязки в страже и среди храмов, а также кучу компромата на тех, кто мог бы ее публично осудить. Большая часть таковых желала бы ее осудить лишь для того, чтобы вынудить убраться из занятой ее семейством части нелегального рынка черной магии. Ковен Лоз, гильдия работорговцев, частные практики темных ветвей магии, парочка семейств около-благородного сословия, обитающие в ближнем регионе – все они могли и делали ровно то же, что и Ривира с ее дочерями, но у нее было то, чего у перечисленных персоналий не имелось. У них не было старого и уважаемого дворянского герба, открывающего множество дверей и делающего их почти что неподсудными мирским и жреческим судам, не было огромной сети сборщиков, какие умудрялись ловить или выкупать бесхозное мясо, порою и одаренное, не вызывая лишних подозрений и волнений, не было банальной репутации предельно честной и прямолинейной личности, какая не требовала кабальных контрактов, ответных услуг или клятв верности.       Только деньги, фиксированной суммой, притом, и больше ничего – о любых ответных услугах Ривира договаривалась всегда отдельно и уже сама была готова платить. А еще у нее была гибкая ценовая политика и она всегда была готова предоставить умирающему или страдающему клиенту банальную отсрочку. Некоторых потом приходилось отдельно укорачивать или даже спроваживать в могилу, когда они решали, что раз услуга получена, то и платить не нужно, но таких семья де Фениот всегда наказывала с особым рвением, не считаясь с затратами, ну, до разумного предела не считаясь. Ривира приняла бразды правления своим домом еще совсем мелкой пигалицей, только и имеющей, что свой куцый магический дар и нежелание выходить замуж за безродного жирного торгаша, какой мог финансовое положение рода поправить. Вернее, обеспечить ее почтенному папочке еще полгода беспробудного кутежа.       Золото она умела ценить, знала ему цену, как знала цену серебру и, порою, даже меди. Она не считала себя жадной, словно бешенная сука де Радмар, но не терпела попыток оставить себя в дураках. Предоставляемые ею вытяжки молодости или здоровья, омолаживающие ритуалы и другие типы товаров да услуг не были уникальными. Но они были, скажем так, стандартизированными. Никакой дикой магии ведьмовских ковенов, после какой еще проверяться нужно, не воткнули ли в заклятие на твою ауру чего-то лишнего, от себя добавленного, а одни только предельно открытые ритуалы классической высокой магии в связке с классической малефикой. Минимум грязных элементов – с самим клиентом проводился только завершающий ритуал, основные вытяжки и потрошение жертв проводились заранее, чаще всего совсем в другом месте, в самом имении Ривира черноту творила не часто. Да, материала уходило больше, а коэффициент эффективности снижался, зато никакой угрозы репутации уважаемых покупателей. И, конечно же, репутация надежности – не сработало или сработало плохо? Значит повторная процедура бесплатна.       На текущий момент баронесса Ривира де Фениот забыла о том, что такое «дорого», а очередь желающих ее услуг расписана на годы вперед. Она давно могла бы начать расширение, имелись все предпосылки, но Ривира была не торговкой, а именно что благородной баронессой, пекущейся о своем Доме и потомках, а не о новых прибылях. Да, можно увеличить закупки черни и другого жертвенного мяса через знакомых ночных братцев, можно отправить Ровелу и Баллию в иные регионы и дать им самим основывать свои отделения их семейного подряда. Можно. Но зачем? Она и так имела все, что желала, ее баронство понемногу восстановило все те прорехи, какие остались от ее отца и деда, - серьезно, они заложили и перепродали несколько раз, казалось, вообще все, кроме родового склепа, даже фамильный особняк! - а имеющиеся клиенты ее полностью устраивали. Тогда как конкурентов столь же полностью устраивало то, что расширяться Ривира не собиралась, а те, кого она забраковала за мутность, недостаточную знатность или просто по прихоти, так или иначе, пойдут уже к ним.       Идиллия, не так ли?       Подобные мысли она любила думать долгими и поздними вечерами, уже приготовив горячую ванную с травами и несколькими каплями особой алхимии собственного производства, считай, дистиллированной жизненной силы и молодости. Среднего роста, с не слишком красивым изначально лицом, слишком сухим и вытянутым, обладающая сравнительно скромными формами, она сама сделала из себя пусть не красотку, но горячую девицу. Способную жар в чреслах вызывать не только дороговизной своих одеяний и статусом богатой да успешной благородной девы. Правильная прическа собранных в удлиненное каре темно-каштановых волос, некоторое количество косметических средств, подчеркивающая достоинства фигуры одежда – леди Ривира умело использовала то, чем ее наградила Жизнь Дарящая при рождении. Сейчас, смотря в зеркало и покрывая лицо темно-синим кремом-маской, она в очередной раз мысленно хвалила себя за все то, чего смогла добиться.       Ее дочери не уйдут в чужой дом, проданные за презренное золото, неся с собой в качестве приданного только собственный титул да длину родословной. Им не придется мучаться попытками превратить два старых ношенных и полвека как вышедших из обихода прабабкиных платья в нечто достойное юной леди хотя бы при беглом взгляде. Они не будут считать годовой доход, думая о том, хватит ли средств оплатить содержание хотя бы тройке слуг тела, в очередной раз откладывая жалование прислуги внешнего крыла на далекое потом, изо дня на день опасаясь, что те сами сбегут, прихватив с собой хоть что-то ценное. Не случится так, что девочки ее будут капать слезами на присланное из малой чародейской школы письмо, в каком на грани вежливости объяснят, что не в их правилах обучать забесплатно дворянскую бедноту, ничего кроме титула не имеющую. Ну, если только «беднота» не согласится подписать стандартный контракт на обучение, точно такой же, какой подписывают многочисленные простолюдины.       Нет.       Нет!       Ее дочери все еще в родовом доме и их мужья, благородные и достойные, пришли в этот дом сами, с сохранением традиций выкупа родича. Ее дочери ни в чем не нуждались и не будут нуждаться, их практика и обучение пройдут в правильном формате, а они сами выберут, чему учиться желают. Ее дочерям не придется проходить через то же, через что прошла она, не придется унижаться, бояться, экономить или вовсе самим ставить неумело приготовленную еду на стол, рыдая в пустой и обветшалой гостиной, осознавая, что даже кухарку себе позволить больше не могут! Это было и стало целью ее жизни, этой цели она достигла и не жалела ни о едином шаге своем, ни о едином выборе, если только не считать того, что отца своего, погубившего ее мать и продавшего сестру в фактическое рабство похотливому халифатцу, где та и повесилась, года не прожив, она не умертвила на два года раньше!       Улыбнувшись, через силу прогоняя пришедшие из глубины памяти злые слезы, миловидная женщина, какую едва ли можно было назвать хотя бы тридцатилетней внешне, сбросила с себя шелковый халат и шагнула в теплую ванну. О тех людях и нелюдях, какие нашли свой последний вдох в обширных и специально расширенных подвалах ее имения или неприметных мастерских в дальних концах ее владений, какие упокоились в безымянных могилах или обратились пеплом в специальных алхимических печах для сжигания иссушенных тел, почтенная, уважаемая и благородная Ривира де Фениот даже не вспомнила. Просто потому, что в ее картине мира не было места черни, потому что для нее чернь была лишь инструментом – кому-то дозволено служить в приближении к ней, кому-то суждено вспахивать поля, кому-то заниматься ремеслом, кому-то умирать на алтаре, а кому-то помогать добывать и незаметно доставлять тех, кто на алтаре умрет. В конце концов, если бы не она, то эту же чернь убивал бы и резал кто-то другой, просто у него получалось бы хуже, дороже и уж точно не настолько была бы его клиентура благородной и достойной.       Теплая вода омывает ее тело, снимает усталость и перенапряжение последних дней, за какие опять пришлось приказывать части своих подручных лечь на дно и проконтролировать залегание. А то ведь снова-заново поднимают всех подозрительных, ищут всех причастных, а честным темным ритуалистам лучше всего демонстративно стать не темными, еще более честными, а то и вовсе не ритуалистами. Ривира расслабленно блаженствует в идеально теплой воде, температура и чистота какой поддерживаются недавно замененным комплексом амулетов. А где-то далеко-далеко от ее особняка, аж за лесной чертой, где и браконьеры иной раз не бродят, разрисованный светящимися знаками юноша мерно раскачивается на месте, стоя на коленях и будто вслушиваясь в мир. И он, этот странный юноша, в этот самый момент решил, что в мыслях и памяти Ривиры де Фениот, в мыслях и памяти ее дочерей, их мужей, доверенных людей и подручных благородного дома увидел уже достаточно.       С огромным, мать его, запасом.       Ривира нежилась в теплой водичке, вдыхала аромат цветов с терпкой алхимической ноткой и была целиком расслабленной, даже в момент, когда по телу ее прошлись едва заметные покалывания, словно чуть-чуть жарче стало на мгновение. А в следующее мгновение Ривира просто и незатейливо кончила, совершенно внезапно, безо всякой стимуляции, едва не свалившись в ванну с головой, широко открыв рот и не сумев протолкнуть через сведенное судорогой горло даже единого стона. Случившееся было настолько внезапным, что она просто не смогла перебороть шок в первые пару секунд, тяжело дыша, со всей силы вцепившись в бортики ванны руками, прикусив губу и глухо выдохнув, стараясь понять, что именно с ней только что случилось.       Рефлекторно она потянулась даром к системам амулетов и сердцу особняка, собираясь проверить себя, просветить классическим ритуальным сканированием с опорой на многочисленные круги в стенах дома. Попыталась и с еще большим шоком, стремительно переходящим в испуг, осознала, что дом ее дару не отзывается, будто бы и не доходят ее командные импульсы. А мигом позже и дар тоже стал ощущаться странно, не пропав, не отключившись и не уткнувшись в преграду специального ошейника, но словно разойдясь с разумом в отдельные плоскости. Контроль не исчез, но стал бесполезен и не было способа его восстановить, так как он никуда не пропадал, чтобы восстановление стало вдруг возможным.       Женщина приподнимается над водой, опираясь на все те же бортики, собираясь закричать и позвать на помощь верную охрану. Но ее, уже набравшую воздуха в грудь, уже успевшую испытать настоящий страх, скручивает очередным, еще более мощным оргазмом, заставляя плюхнуться обратно в воду, суча ногами, обильно истекая любовными соками прямо в воду и едва слышно застонав от унижения и удовольствия в равной мере. Руки ее дрожат, не удерживаются на бортиках, она почти ныряет с головой, замочив сразу лицо и волосы. Глубоко вдыхая, словно не в силах надышаться, она предпринимает еще одну попытку вылезти из ванны, просто перевалиться через край ее, интуитивно предполагая, что причина ее состояния в добавленной в воду алхимической смеси. Она даже добивается частичного успеха, опираясь грудью о бортик, вываливая оную грудь на тот бортик, а после ее накрывает новым пиком. - М-м-м-м-м-м-м!!! Ха-а-а-а-а-х... – Сквозь унижение и экстаз стонет она, но стон вышел глухим и едва слышным, сменяясь тяжелым дыханием, попыткой прийти в себя хоть на минутку, а следом шоком и удивлением еще большим. – Ч-что? Как... как это... что со мной происхо-о-о-о-о-о-о-о-о!!!       Удивление ее вызвано именно вываленной поверх мрамора ванной грудью, какая раньше никак не могла считаться даже просто крупной, не то что выдающейся. А теперь это была пара огромных сисек, размером почти с голову самой Ривиры, только вместо аристократичной бледности, они были попросту белыми, словно первый снег, словно лучшая эльфийская или нейратская бумага, словно белая краска из артелей Эндораских красочников цеховых. Повинуясь рефлекторному порыву, она убирает одну из рук с бортика, касаясь своей груди, убеждаясь в том, что это действительно ее грудь, если не называть их выменем или сиськами, потому что... потому что какого демона? Как она могла не заметить момента, когда у нее выросли вот эти арбузы? Как не обратила внимания на то, что солнце за большим панорамным окном давно зашло, сменившись глухой ночью? Как смогла побледнеть до полной белизны, только соски оставив темно-коричневыми, даже почти черными и на глазах темнеющими еще больше?       Рука ее скользит по неожиданно чувствительной коже, а вторая, единственная, что удерживает ее почти выбравшейся из ванны, тоже скользит. На ее глазах укрывающие кожу капельки теплой воды словно загустевают, словно чуть жидковатый мед или особый мазательный косметический гель. Ривира поднимает руку к лицу, смотря на совершенно белую кожу свою, с какой понемногу стекают вязкие капли прозрачной жижи, теплой и даже приятной при касании. А потом ее, совершенно потерянную и выбитую из колеи такими событиями, - боевых рефлексов у ни разу за всю жизнь не сражавшейся лицом к лицу женщины просто не было, - скрутило новым, еще более сильным оргазмом и Ривира, закричав, свалилась обратно в наполненную густым гелем ванную, быстро сменив крик на бульканье.       Попавшая в глотку и легкие дрянь не вызывала удушья, даже неудобств не вызывала, но паникующая женщина принялась поначалу биться в истерике, пытаясь выбраться. Только скользкая жижа и столь же скользкие стенки ванны не позволяли даже просто лицо над поверхностью не-воды поднять. А потом она опять кончила, пытаясь кричать от наслаждения, кончила так бурно, как никогда раньше не кончала. Задергавшись, брызгая из щели и всей мощью вдоха втягивая в легкие жижу, проталкивая ее в легкие, она крайне четко поняла – ей нужно отсюда выбраться. Или она просто сойдет с ума, выкончает себе мозги прямо из собственной благородной щели. Эта мысль придала ей силы, и она забилась еще активнее, не перестав дергаться даже тогда, когда снова стала кончать, кончать, кончать!!!       Перевалившись через бортик ванны, вся покрытая столь же белоснежным, как и ее кожа, гелем, Ривира попыталась встать на ноги, но не смогла, они скользили по мраморной плитке, подгибались от очередного оргазма, не привыкли к сменившемуся центру массы. Похоже, ее зад тоже раздуло в настоящее седалище иной девушки из народа хотта или какой-то степной орчихи, избравшей удел очага, а не войны. Ривира кончила, забилась на полу, задергалась в экстазе, но поднялась, сумела встать, пытаясь стряхнуть с себя прилипшую к телу дрянь. Густые и вязкие шлепки сопровождали ее шаги к дверям из ванной, комки белоснежной массы пятнали пол, оставляя кожу абсолютно чистой, а Ривира старалась не споткнуться, игнорируя втягивающийся и выгибающийся плоский животик, мышцы какого ходуном ходили от нового оргазма.       Женщина отворила дверь непослушными, пока еще скользкими, уже не желающими гнуться пальцами, надеясь увидеть рядом свою охрану, но никого в темном предбаннике не было, только пустой диванчик да пара кресел, только приготовленная для нее одежда.       Какая теперь все равно не налезет на ее сиськи! От того, что ее мучения не закончились, что она так и не может позвать кого-то на помощь, Ривира заскулила и опять кончила, а тело ее при этом частично расслабилось. Из ее отверстий прямо на пол ударил густой поток абсолютно чистой белой массы, без малейших вкраплений чего угодно того, что должно быть в человеческом кишечнике или желудке. Эта дрянь словно заменила все нечистоты и непереваренную пищу в ней собственным подобием, проведя идеальную и стремительную очистку организма. За такую процедуру, изрядно продлевающую жизнь или стремительно убивающую, если неверно прочистить даже то, что вычищать нельзя, обычно платят золотом или даже услугами, да только женщине было совсем не до того, ей бы помощь получить, хоть какую-то.       Скользя ногами по лужицам злополучного геля, Ривира умудряется упасть в кресло уже чистой и незапятнанной, даже волосы словно сами сложились в сложную прическу. Упасть и кончить вновь, невольно широко раздвинув ноги, а после поняв, что не может их сдвинуть. Да и все тело ее словно коченело, становилось малоподвижным и неспособным менять положение. Да и почему словно? Оно так и происходило! Она буквально замирала, превращалась в неподвижную пошлую куклу с громадными сиськами, пышным задом, открытой щелью и дырой! Вместо стона она выдает какой-то глухой «Ы-ы-ы-м!», понимая, что не может закрыть рот, губы какого раскрылись в идеальное колечко, словно приглашая чей-то член в ее ротик. Она стонет и кончает, пытается пошевелить руками, едва меняя их положение, и кончает, смотрит на свои пальцы, сложенные в кольцо для дрочки на шуйце и выставленные вперед на деснице, словно чтобы чьей-то щели удовольствие причинить.       Мысли путаются, она кончает, не может перестать кончать, не может сосредоточиться, не может думать, но должна думать, должна бороться, пересилить это воздействие если не ради себя, то ради своих дочерей. С ужасом она кончает оттого, что не может кончить и вспомнить имена своих девочек, только кончить, но не кончить, не вспомнить, а кончить. Она и лица их кончает, не может кончить, она кончила их лица! Их имена кончила, кончила, кончила, почему она кончила!!? Нужно помнить, нужно кончить, кончить, кончить и кончить, чтобы кончить и не кончить, а кончить! Имя. Кончает есть имя. Кончает зовут Риви... Вири... Ри... Кончила. Кончила и кончила. Не кончила, а кончила и оттого кончила! Кончила неподвижна, она кончила, но не стала движимой, потому что кончила, кончила! Кончила! Кончила! Ила! Ла! Кончала. Кончает. Кончила. Закончила. Не кончила?       Кончила и кончила.       Кончила закончила.       Откончала, накончала?       Кончала?       Закончала.       Кон. Это. Ух! Как о-о-о-о-о-о!       Когда вся ы-ы-ы-х!       Как оно?       Кончила!       Она кончила       Кто она?       Она жила и кончала.       Жила?       Кого кончала?       Кому кончала?       Кончала же?       Кончала.       И кончила.       Кончила.       Алалалала...       Ых!       О-о-о-о-о-о-о-о-о-о!       О.

***

      Так уж вышло, что нашли уважаемую матриарха дома де Фениот только под утро, да и то лишь потому, что ее личная служанка и парочка охранников просто спали беспробудным сном. Не получилось поверить в то, что все трое свитских Ривиры вдруг резко стали сонными растяпами, а после вспомнилось, что и саму Ривиру никто с вечера не видел. Быстрые поиски нашли ее, неподвижную, совершенно чистую, без капли подозрительной массы даже на волосах, почти неузнаваемую из-за побелевшей кожи и раздавшихся форм, прекрасную и желанную, удивительно гармоничную, крайне послушную и очень-очень привлекательную. А еще крайне спокойным и доброжелательным, пусть и несколько странным тоном предлагающую себя и все свои отверстия кому угодно, очень-очень спрашивающей о том, кто из присутствующих станет ее Хозяином.       Это событие вызвало настоящий фурор, особенно в глазах двух любящих, - без особого сарказма любящих, а не как часто бывает в благородных семействах, - дочерей Ривиры. Женщина-кукла охотно отвечала на вопросы, помнила некоторую незначительную часть того, что помнила Ривира, но категорически отказывалась считать себя ею. Столь же категорически была она уверена в том, что она лишь кукла для непотребных утех и никем больше быть не собиралась. Своего имени, кстати, не помнила, не в силах связать то с самой собой и восприятием себя же. Попытки хоть как-то привести жертву непонятного, но очень успешного покушения в норму заканчивались одна другой хуже. Стремительно примчавшиеся маги только разводили руками, скрывая восхищение и утверждая, что столь масштабное изменение структуры тела провернуть смог бы не мастер даже, а разве что магистр, и то не каждый. Враз поскромневший и при этом изрядно испугавшийся Рикард де Лорек поставил свой диплом целителя на то, что в регионе просто нет специалиста подобного масштаба.       Призванный на помощь дипломированный адепт школы разума подтвердил сказанное, только уже в отношении мышления потерпевшей – сыпля восхищенными терминами, один другого заумнее, он честно сказал, что даже представить не может, как подобное было провернуто. Но зато мог заверить, что как личность Ривира де Фениот просто перестала существовать. Ему, конечно же, доплатили изрядно за то, чтобы он хотя бы попытался вернуть если не мысли, то пристойность «этой похотливой кукле», но влезши в ее разум и попробовав жертву заставить вести себя скромнее, дипломированный адепт только уснул с улыбкой счастливого человека, пачкая одежды обильным извержением, и проснулся только спустя десять часов, пережив много-много очень сочных влажных снов. Смертельно перепугавшийся и едва не впавший в истерику менталист крайне грубо отказался сотрудничать в этом и других вопросах, стремительно умчавшись в родную мастерскую.       Говорят, на проверки и перепроверки собственного разума он потратил большую часть имеющихся сбережений и еще в долги по услугам залез, чтобы купить помощь тех, кто за золото работать бы не стал. После этого и простые целители, включая того, который был на контрактной службе дому, стали очень осторожными и глубоко в энергетику и плотскую структуру измененного тела не лезли. Тело почтенной Ривиры изменилось, став абсолютно белым и крайне эротично-чувствительным, но чувствительность губ верхних и нижних, а также сосков, сфинктера и части прямой кишки была и того выше. Цвет этих немногих частей тела, как и волос на голове, - а больше их нигде не осталось, ниже лица пропали даже волосяные луковицы, словно их и не было никогда, - был уже чернильно-черным. Плоть укрепилась, стала заметно более эластичной и напоминающей нечто среднее между материалом искусственного голема из хоттского каучука и модифицированными мышцами ящеролюдских мутантов. Никто не сказал того вслух, но все поняли, что с такой эластичностью жертва покушения теперь сможет принять в себя не то что упомянутых мутантов, но едва ли не иного дракона, причем безо всякого вреда для самой себя.       Также новому телу не страшны были кровотечения и большая часть ядов, а само оно стало очень выносливым, отчего могло переживать крайне длительные интимные и не очень нагрузки. Как снова не сказал вслух, а лишь про себя подумал Рикард де Лорек, теперь госпожа Ривира могла ублажить хоть не самое малое племя зеленокожих в один набор отверстий. И первыми бы устали дикари, а не способная подпитываться от алхимически пережигаемого внутри тела семени и восстанавливать резерв через процесс интимной близости кукла. Раны практически сразу закрываются, а кровь, вернее, некая темно-чернильная жидкость в жилах, вовсе отказывается покидать организм. Внутренности изменены и усилены магически, переводя Ривиру на метаболизм какого-то аналога гомункулов, причем более совершенного аналога. Честно сказать, но если бы не разрушение личности, угнетение самостоятельного мышления и воли, а также не очевидное развратное предназначение этих модификаций, то эту трансформацию вполне можно было бы называть боевой ритуальной мутацией, комплексной и очень тщательной, а оттого дорогой, если не бесценной.       Увы, дольше изучать вопрос происшествия с Ривирой де Лорек не получилось, так как прибыли новые гости, причем вместе со жрецами Дамокара и во главе с младшим сыном графа де Ойран. Как-то так сложилось, что кто-то совершенно неизвестный доставил очень тщательно собранный компромат на всю сеть и структуру «черных молодильщиков», выстроенную Ривирой де Фениот. Причем доставил этот компромат в разные точки, но строго тем, кто был не просто мало связан с оной структурой, но еще и являлся недоброжелателем самого дома де Фениот, либо просто мог получить с их падения побольше выгоды. Конечно же, все знали о занятии баронессы, как и о том, что она хорошо позаботилась о том, чтобы ее нельзя было взять за глотку официально. По крайней мере так взять, чтобы ее покровители не сжали горло уже взявшим. Но одно дело знать общие факты, а совсем иное получить на руки всю организацию, со всеми связями, компроматом и прочими сладкими деталями.       А еще узнать, - увы, без прямых доказательств, но способ доставки информации и ее полнота давали информатору немалый кредит доверия в этом вопросе, - что у самой баронессы де Фениот из сейфов и тайников успешно пропали все те письма, кристаллы записей, слепки аур и все остальное, что могло стать оружием компромата против ее недоброжелателей. В общем, никто из прибывших не был благородным спасителем и защитником невинных, но всем им было крайне выгодно показательно осудить баронессу, набрать немного репутационного капитала и под этим предлогом выгрызть себе некоторое количество услуг, обещаний, часть земель несколько разросшегося баронства, часть производств и торговых контрактов, а также что-то из накопленных домом де Фениот артефактов и амулетов.       Ну, как оно всегда бывает.       Конечно же, дочери убитой ментально баронессы не сдались без боя, они начали упирать на ментальное воздействие, на злонамеренную попытку опорочить доброе имя благородной женщины, упоминали через слово некоего Иястарского Святотатца, какой, не иначе, лично зашел в гости и решил из злобной испорченности и похотливой мерзости своей вот так подставить и околдовать совершенно честную женщину. Попутно они открещивались от всей своей сети и контактов, а часть из них вовсе показательно попросили примерно наказать, как бы они не лгали, что, дескать, покровительство им оказывал именно дом де Фениот – наглая ложь и попытка очернения, не более. Отстоять баронство и некую часть финансовых потоков и сбережений в сокровищнице или в хранилищах Банка Подгорья дочерям баронессы удалось, вернее, им это позволили. Да и саму баронессу увезли в Дантмарк, обещая осмотреть у лучших специалистов, причем без дополнительных оплат и в присутствии отправившейся с делегацией Бассии. Потому что очень уж необычным было устранение, очень уж большие глаза делали алхимики, какие собрали остатки подлитого в ванну состава, очень уж... очень.       Да, испокон веков была, есть и будет эта старинная забава – маскировать свои операции или сведение личных счетов под какого-то общеизвестного врага или злодея. Вон, сколько бы ни резали глотки убийцы Темного Братства, а все равно тех, кто оставил их знаменитую Черную Длань над телом жертвы просто дабы отвести следы, как бы не в разы больше, чем исполненных самим Братством целей. Да только вот беда в том, что сам способ устранения, переделки ментальной и физической был настолько необычным и... мощным, слишком мощным, со слишком громадным мастерством проведено было то устранение. Ни один из врагов дома де Фениот просто не мог сотворить такое или нанять того, кто сотворил бы. Ладно еще алхимический коктейль, - между прочим, к моменту обнаружения жертвы почти полностью саморазложившийся на нечитаемые составные вещества, - какой стоил едва ли не дороже самого баронства, но ведь было и воздействие на разум, исполненное мастером, по меньшей мере. А учитывая скорость обработки, то однозначно магистром или почти ставшим у грани этого звания, если только тот не проживал в имении инкогнито в течение хотя бы недели.       Те индивиды, какие могли нанять подобных специалистов или сами ими были просто не обратили бы на Ривиру внимания, а обратив, уничтожили бы ее куда более простыми и дешевыми способами. Она их внимания и не была бы достойна сама по себе! Все участники истории искали причины, искали выгоду, искали способы больше отнять или больше сохранить не отнятым. В иных условиях получившие такой рычаг недруги де Фениот просто бы не оставили от семейства молодящих даже косточек, а самих дочерей вместе с матушкой не убили бы, так попробовали бы быстренько выдать за младших сыновей, предварительно самих стервочек познакомив с верными их семьям магами школ разума или клеймения. Но странность этого превращения в куклу, странность атаки в первую очередь по самой организации младокрадов заставляла осторожничать, искать подвох и даже видеть оный подвох там, где его нет. Особенно там, где его нет.       Мало ли, вдруг это все – одна большая афера какого-то из магистров или мастеров, который желает сам выйти на рынок черной магии жизни в этом регионе и просто так экзотически устраняет конкурентов, воспользовавшись невесть сколько лет валявшимся в сокровищнице любовно-трансформирующим ядом, услугой очень сильного мозгокрута и всеобщей паранойей по поводу некоего Мастера? В это было поверить куда проще, чем в то, что некий очень сильный мозгокрут и владелец столь сложномогучего яда, - какой, если по его эффектам судить, должен был либо понемногу скармливаться жертве месяцами, либо оказаться работой вовсе архимагистра алхимии плоти, - решил «покарать несправедливость», уничтожив организацию торгующих молодостью испорченных аристократок.       Впрочем, найденных в подвалах имения нескольких еще живых жертв все-таки успешно спасли, просто так, между делом, ради все той же репутации.

***

      Где-то далеко некий юноша, исполнивший крайне сложное системное задание с немалой наградой, открыл глаза после полуторасуточной комы, вызванной откатом после столь сложных камланий и заклятий, прочитал ворох системных сообщений и произнес, хрипя пересохшим горлом: - Святые сиськи твои, Автомилфейшество, на что ты заставляешь меня тратить мою жизнь?       В голосе юноши смесь усталого фатализма, нешуточного удовлетворения от хорошо проделанной работы и бешеного раздражения от самого вида исполненной работы, какую ему силком навязали. И без права оспорить оную работу! Больше всего бесило то, что в задании отдельно была прописана одна из центральных целей – обработанная подлитым в ванну разовым расходником, выданным специально под задание, а после околдованная ведовством и духами, жертва его работы должна была не просто выжить, но еще и быть обнаруженной. Нет, в теории он мог похитить эту жертву, кукла какой у него тоже осталась, украв ее у новых владельцев где-то через полтора месяца, когда срок пребывания ее в чужих руках истечет.       Мог и просто убить ее через полгода, когда истечет срок обязательной неприкосновенности. Только это вызывало бы подозрений и вопросов еще больше, чем он Автобожественным квестом повышенной публичности уже поднял. Собственно, он и плюнул на вопрос публичности, дополнительно и от себя лично устроив срыв покровов и уничтожение организованной преступной группировки через третьих лиц, благо прямого запрета на что-то подобное для него по условиям задания не прописывалось. Сука, да на затирание следов того, как он доставлял чертовы письма с компроматом и разведданными, он потратил если не сил, то нервов даже больше, чем на основную задачу! Пришлось даже призывать того старшего духа, какой именно за рассылку писем и отвечал, сочетая сферы пространства, пути и общения с весьма редкими аспектами и удивительной незаметностью.       Вне любимой пещеры, посреди наспех оборудованной под камлалище лесной поляны призывать, блядь!       Ладно.       Ладно!       Все энергетические следы он вычистил и выжрал, как призванными духами, включая того многоногого шерстяного шарика, который Поедающий Память, так и отдельными проявлениями ведовства. Даже собрал энвольт ванной комнаты купающейся скотины в людском облике, дочистив все то, что осталось после самой очистки, включая следы таковой. И не только ванной, вообще-то, он еще делал энвольт сокровищницы и хранилища компромата, изымая оттуда все, что было ему интересно. Да, столь демонстративная работа по удалению оттисков будет замечена, но на то она и демонстративная, не так ли? Кость детективам он бросил, намеренно чуть притормозив распад той дряни, какая была растворена в воде для купания. Недостаточно сильно, чтобы там сохранилось хоть что-то цельное, но достаточно, чтобы алхимики могли понять, с чем вообще имеют дело – на это базовой эрудиции Степана хватило, пусть даже он и допускал, что истинные магистры и мастера алхимии могут понять больше.       Так и пусть понимают, ему-то что? Расходник был создан не им, сам он алхимию затронуть может только через несколько весьма специфических проявлений камлательной практики, использование массивов и тотемов, ритуальную подготовку к работе шамана или заклинателя. Не так уж мало, иные алхимики в этом мире заслуженный диплом имеют, зная заметно меньше, но все равно крохи, если сравнивать с основной специализацией. Местные же пусть ищут среди прекрасно известных им коллег-алхимиков того, кто мог бы этот состав сделать. В этом веке, в прошлом или вовсе в лютой древности, потому что столь качественную алхимию однозначно держали в столь же качественном стазисе, дабы не испортилась и не уменьшила эффективность – так они привыкли думать, потому что так оно и есть. Обычно, знаете ли, такие шедевры алхимические всегда имеют творца и долгую историю их заказа, покупки и хранения, а не появляются из ничего волей Автобогини и подкрученной ею системы. Пусть ищут алхимика или биоманта, пусть обвиняют хоть Мастера, хоть эльфов, хоть вообще кого угодно.       Главное пусть не ищут камлателя и заклинателя, считая ментальную обработку секс-куклы, - только что не резиновой, - делом рук такого же классического адепта высокой магии, сколь классической и высокой была примененная алхимия. От остальных попыток поиска широкими поисковыми ритуалами или работы ясновидцев прикроет кубик-уловитель и банальный здравый смысл – с нулевыми зацепками никто и не станет тратить ресурсы на масштабные поиски, какие все равно не дадут результатов. В награду же ему достались обязательные к трате в течении трех дней одноразовый жетон усиления духа со старшего к высшему, а также двойка свободных очков малых знаний в контракты с духами, один из каких может быть тоже высшим, а второй только старшим, либо любым малым ведовским знанием. Три случайных жетона редкого или элитного типа, какие, он был уверен, будут обязательно Милфичными до Омилфения, Степан даже учитывать не желал.       Неважно.       Навязанную работу он исполнил.       И ему если и стыдно за что-то, то исключительно за то, что пришлось возиться со всякими извращениями вместо того, чтобы эти все персоналии скучно и уныло перебить, словно чумных крыс.