Несбывшееся: «Коварная Степнячка»

      Аннотация: Демоны во всех мирах известны, как те твари, что легко осквернят любую дружбу, опорочат любые чувства, внесут смуту и ссору в самую искреннюю преданность. В том их сила, их величайшая скверна и никому того не отнять, не оспорить. Впрочем, иногда оказывается так, что хитрость, подлость, коварство и скверна демонов оказывается чрезмерной даже для них самих.              Настроение у Сингхи, дочери Маеги, дочери Маэдры, а также любимой дочурки своего отца, почтенного Урвага де Ломер, было прекрасным настолько, что аж самой себе завидуешь. С чего бы ему таковым не быть, если все то, чего она желала, уже досталось ей, причем не без ее честного труда? Она сама порою не верила, сколь много раз все висело на волоске, когда Панн и ее отец с матерью говорили о будущем союзе. Слишком по-разному они мыслили, слишком иной была суть Панна, пришельца из иного мира, несущего с собой могущество Скрижали Души и благословение его Покровительницы, бесконечно могучей хао-янаш-мал. И все же она, они все, справились, сумели понять друг друга и не свели переговоры к безблагодатной сваре.       И теперь она может не скрывать от матери свое новое мастерство, не скрывать, но радоваться ему, показывать новые силы, дарованные Скрижалью, новых хао, что стали ей вернее прирученной отары и объезженного жеребца, новые способы стать еще могущественнее, еще выше себя прежней. Сильнее, чем когда-угодно смела мечтать, сильнее всех предков, какие были до нее вместе взятых, сильнее десятков колен бабушек, матерей и дочерей, что поколение за поколением давали небу и земле новых хао-сеахар, каждая из каких несла больше таланта, чем предыдущая. А там уже видны способы и подходы к тому, чтобы разделить этот дар и с ее матерью, чтобы Панн открыл Скрижаль и для нее. И тогда... тогда все небеса и земля, все хао и места их обитания станут принадлежать им.       Им троим.       От мыслей о том, каким иногда Панн бывает слепцом, несмотря на умение глядеть в ум и страсти людские и нелюдские, Сингху иногда сгибало от смеха. А иногда поджигало от злости, да. Впрочем, у них впереди очень много времени, она была уверена, что найдется время объясниться, понять свои чувства и решить, есть ли им место быть. И для него, и для нее решить. Сама она точно знала одно – каким бы ни было решение Панна, но для нее он всегда останется тем, кто спасал ее жизнь и то, что больше жизни, кто не отвернулся и помог даже с риском для себя.       Не примет он ее чувств более глубоких, чем просто дружба? Что же, пусть так. Дружба-то от этого все равно никуда не исчезнет, Сингха не уподобляется изнеженным стервам каменных городов или столь же изнеженным дурам из богатых шатров ханских нукеров. Не позволит глупым девичьим эмоциям взять верх над той, кто постигает хао-ланаар, кто сама ходит в гости к своим хао день за днем и год от года. Без умения постигать собственные эмоции, свои самые потаенные чувства, принимать их и отпускать, хорошей хао-сеахар не стать, хотя некоторые и пытаются, порою не без успеха.       Как оно бы ни было, но дочь степей не спешила лезть в сложившееся хрупкое равновесие, предпочитая ловить моменты радости там, где их можно поймать. Вот, например, выбравшись на прогулку по городу, пройдясь по рынкам Морграфа, поискав что-то интересное ей лично и у торговцев диковинками, и среди ткаческих лавок, и в закромах ювелиров, доставивших новые товары из далекого Халифата. Настроение у девушки было хорошим, просто прекрасным, даже уже сгладилась неловкость от того, что Панн, исполняя волю и задание его хао-янаш-мал, вынужден притворятся частью ее свиты людской, простым служкой... хоть и не совсем простым, конечно же. Все равно сейчас его с ней рядом нет, он взывает к могучему хао-айват в своем подземном оплоте, прямо под ее ногами.       А ведь будь он тут, то возможно бы смог кое-что изменить, даже исправить. Например, имел бы небольшие, даже крохотные, но все же существующие шансы заметить мелькнувшую в толпе фигурку. Заметить оную, разглядеть тщательно смазанную и замаскированную ауру, но при этом узнаваемые черты лица. Узнать промелькнувшую в параллельном ряду горожанку, о чем-то торгующуюся с каким-то преуспевающим лавочником. Горожанку, какая просто мазнула по Сингхе ленивым и самую малость злорадным взглядом, да так и отправилась восвояси. Она не атаковала, не прокляла, она вообще никаких сколь-либо заметных вещей не сотворила, только взгляд на наследницу де Ломер бросила.       А сама наследница, как раз присмотревшая себе чудесный браслет из витиевато переплетенных золотых нитей, и подавно не могла заметить хоть что-то. Не могла осознать, что в ее Скрижали Души только что промелькнула невидимая и ей, и Панну, и кому угодно еще строка, гласящая простейшую истину.       Наложен эффект мета-воздействия: «Подлость Соблазнительницы» (скрыто от осознания)       Сингха же просто продолжила свой променад, искренне наслаждаясь хорошим днем в череде хороших дней.       

***

      Сингха, будучи дочерью не только матери своей, но и своего отца, давно привыкла к тому, что очередной разговор с подружками легко может в любой момент перейти в попытку вызнать через нее о внутреннем укладе дома де Ломер. Собственно, много ее подруг перестали быть подругами и стали «подругами» после того, как попытались что-то такое провернуть. Не рвать же с ними отношение было, не скандал же устраивать? Они тоже дочери уважаемых отцов или даже матерей, их просто отослать к самым мерзким хао-тхаш нельзя, ни буквально, ни даже только словесно. В общем, приходилось не слишком неискренне делать вид, что общение с ними все еще приятно. Во многом оно таким оставалось, все же с образованными и знающими много слухов девицами схожего статуса говорить как-то проще.       Но все равно ее эти моменты злили, особенно сейчас, когда Анжелика де Валес, невысокая, миниатюрная кудрявая брюнетка, даже сейчас не снимающая декоративных «академических» зрительных стекол, с какими ходить полюбила молодежь нейратская, уже в какой раз за этот выход в город пробует ее вывести на разговор о том, ждет ли ее матушка новое дитя. Сингха обычно к этому куда терпимее относилась, а тут просто решила, что хватит с нее. Решила и начала следовать мгновенно, аки по наитию, словно все хао в уши шептали, возникшему плану, весьма забавной придумке.       - Хаи-хаи, я понимаю, порою это тяжело, правда тяжело. – Она всматривается чутьем своим в суть Анжелики, в ее хао-ала-тар, улавливает самые незначительные колебания того, а после начинает будто подстраивать себя под нее, меняя тон, положение тела, частоту дыхания. – Все эти мысли, все замыслы. Родители наши, друзья наши. Мы сами тоже думаем, а это порою так тяжело. Так устаю, что просто иногда хочется...       Сингха привычно обрезает фразы, но теперь обрывает их только тогда, когда видит реакцию «подружки», какая внимательно ее слушает, аж затаив дыхание. Ей кажется, что еще немного, что вот-вот и Сингха заговорит на ту тему, какая так интересна дому де Валес, да и не только им. Кажется, что Сингха расслабилась, что она позволила себе слабость и самое время той слабостью воспользоваться, вывести наглую степнячку на откровенность. Степнячка лишь мысленно улыбается, продолжая говорить с кивающей и поддакивающей ей девицей, какая сама не замечает, что и сама слишком уж уходит мыслями в себя, слишком расслабляется, слишком старательно вслушивается в то, что ей говорят, уже не замечая, что Сингха говорит не совсем о себе. Анжелика невольно впадает в ступор и в том ступоре переносит сказанное на саму себя.       - ...ты умная, а это всегда тяжело. Я, например, сама не очень. Умная не очень, чаще глупа. Но зато это проще. Умные думают, умным сложно, но не мне. – Они едут в закрытой карете, где места только для них двоих, сплетничающих подружек, а свита осталась снаружи. – С умных больше спрос, больше ответа. Больше. Тяжелее. Всегда тяжелее...       Одновременно со словами своими, Сингха точечными воздействиями собственного дара и призванных ею мелких хао блокирует звуки их разговора, искажает перспективу, искажает амулеты Анжелики и ее свиты. Да и своей тоже, незаметно делая так, чтобы именно сейчас их никто не побеспокоил, не прервал ее речь и ответы Анжелики. Анжелики, какая была девицей воистину умной, настолько умной, что именно это и позволило им когда-то сойтись и стать подругами, прежде чем та не превратила дружбу в «дружбу». Говорить юной шаманке было приятнее с той, кто знала разницу между высокой магией и взыванием к хао, кто на вечер не сплетни о новых платьях и любовниках в высшем обществе пересказывал, а читала классические труды академиков Нейрата.       И сейчас Сингха с удивившим ее саму наслаждением делала из несомненно умной девицы, в чистом уме даже умнее самой Сингхи, коя рядом с Анжеликой ощущала себя и впрямь простоватой степнячкой-дикаркой, милую и очень улыбчивую глупышку. Ничего действительно сложного или заметного, никакой прямой магии, лишь зеркальное копирование ее ха-лаат и мельчайшие уколы в незримое тело, слабые настолько, что ни одним амулетом за угрозу не воспримутся. Сингха просто заставляла «подружку» поверить в то, что глупой быть проще, приятнее, радостнее, что она и сама хотела бы быть глупой, но она уже глупая степнячка, она не может стать глупее.       А вот умная и способная Анжелика, всегда считавшая себя лучше Сингхи, пусть и не показывая этого, всегда считающая себя умнее, легко превзойдет ее и здесь, оставит позади, станет такой глупой-глупой, что посрамит Сингху, станет глупой, потому что она очень умная. Отрывистая речь шаманки совпадает с ее жестами, с касаниями к руке и плечам «подруги», какая уже откровенно закатила глаза и погрузилась в себя. Старательно думая о том, как же ей стать глупой, еще более глупой, глупее Сингхи, потому что только глупым хорошо, только им приятно, только им радостно.       Несложно оказалось вывести свои слова к воспоминаниям нежным и интимным, связать одно с другим, заставить Анжелику воспринимать собственную глупость подобно объятиям любовника или собственным касаниям, помощи любимого дамского спасителя из черного древа. Анжелика улыбается, одной рукой забравшись себе под платье, в вторую держа перед собственным лицом, держа и качая вслед за Сингхой, какая качает перед своим лицом рукой своей. Стараясь не слишком явно усмехаться злой и торжествующей улыбкой той, кто сейчас «подружке» все-все припомнит.       - Я всегда слежу. Глазами. Мыслями. Умом. – Говорит она, маша рукой перед лицом и видя, как Анжелика повторяет ее жест, уже почти и не следя за степнячкой, закатывая глазки в чистом удовольствии. – И глупею, потому что могу. Потому что хочу. Потому что хорошо. Глупой – хорошо. Умной – плохо. Глупой – хорошо. Умной – скучно. Глупой – хорошо. Умной...       - ...глупо, умной – глупо, умной – скучно, умной – плохо-о-о-о-о-ох! – Синха едва успела усилить отсечение звука, приказать парочке хао убрать следы и запахи женского тела из внутренней части дилижанса. – Я умнее тебя! Я глупее тебя! У умная и потому глупая! Глупая-я-я-я-я!       Сдвоенный экстаз окончательно выключил мысли Анжелики, позволяя заменять те словами Сингхи, потому что столь истекающий в цветок ум, каким бы он ни был цепким, не мог оценить сказанное. Да и не хотел, ведь весь ее ум она сама направила на то, чтобы стать такой глупой, как только можно. Сингха не сомневалась, что дай ей еще немного времени, так она сделает Анжелику даже не глупышкой, а неразумным животным, если не вовсе деревцем, не умеющим ходить никак иначе, кроме как под себя. Какая-то часть ее даже хотела этого, хотела полностью разломать разум собеседницы вообще без магии, только словом чутьем собственного дара, ничем больше.       Но она не настолько не любила «подружку», а еще опасалась оставлять слишком заметные следы поверх ее сути и самости, предпочтя сделать пару шагов назад. Убедить свежебрызнувший соками и медом ум, утекший к губам внизу, что ему нужно притворится, скрыться, спрятать глупость, к какой ум так стремится. Чтобы милая Анжелика попрощалась с Сингхой и пошла по своим делам, ничего не осознав. Чтобы глупеть она стала постепенно, день за днем, незаметно для самой себя, понемногу, даже не осознавая, отчего ей тяжело думать, скучно читать любимые трактаты, сложнее запоминать новое или вспоминать старое, говорить умные слова.       Но ее ум, могучий и выдающийся ум, будет знать, даже если не будет знать Анжелика, знать о том, как хорошо и желанно ей быть глупой. Знать и награждать, за каждый неловкий момент, за каждый раз, как она выставит себя дурой, забудет слово, не сможет прочитать фразу, запишет записку с детскими ошибками. Словно пальцами по соскам, словно языком по губам внизу, словно твердостью спасителя в лоно, словно намасленными пальцами в зад – каждый раз, даже без ее осознания. И она сама не поймет, в какой момент с радостью погрузится в свою глупость, изливаясь и наслаждаясь от того, что она глупая, что остальные считают ее такой же. Потому что в глубине души, в глубине себя, она продолжет знать, продолжит понимать – именно она...       - ...самая умная, самая умная, потому что сама хочу стать глу-у-у-у-упышко-о-о-о-о-о-и-и-и-и-и!!! – Анжелика аж визжит, пачкая медом своим одежды и белье, крепко держа Сингху за обе руки, возносясь в небеса даже не касаясь себя, лишь осознавая свой гениальный ум, что дал ей быть глупой дурочкой. – Ха-а-а-а... Я умная. Я глупышка. Я умная. Я мышка. Я умная? Я? М? Ох, Сингха, сестрица моя, мы так заговорились, что я уже и опоздать к ужину могу!       - Конечно, подруга моя. – Улыбается ей Сингха, самой радушной улыбкой. – Не буду тебя удерживать вдали. От твоих излюбленных книг.       Анжелика и сама не обратила внимания, как оправила платье, водрузила на место стащенное белье, утерлась своим платком, приведя себя в полный порядок. Ее ум теперь был главным союзником Сингхи, ведь он точно знал, что лишь благодаря ей, удастся стать глупостью, сделать владелицу ума глупышкой-пышкой-мышкой. Распрощались они в лучшем настроении, а Сингха едва сдержалась, чтобы самой себе в этой же карете пальцами не помочь. Истово при этом сожалея, что времени на убеждение «подружки» хватило в притирку, а вот на то, чтобы она отблагодарила глупую подругу-степнячку за ее умный совет чрезмерно колким язычком уже не доставало.       Вот же несправедливость!       Но не мог же этот день стать совсем идеальным вообще во всех отношениях?       

***

      Выбравшийся из своего оплота Панн, какой два с половиной дня официально «болел», а неофициально поймал какое-то неприятное проклятие в силу своего «секретного» статуса возможного жениха госпожи Сингхи, был невероятно доволен. Настолько доволен и счастлив, что девушка поневоле испытывала какую-то форму зависти, не черной, но при этом не самой легкой. Сдвоенный призыв связанных друг с другом могучих хао, каких он называл старшими, а она хао-седарат, прошел успешно, как и закрытое задание его Скрижали, тоже дополнительно наверняка одарившее и без того одаренного юношу.       Сингха поневоле завидовала, ведь у нее самой покамест не имелось способа такие задания-поручения получать, чтобы их исполнить. Сингха завидовала, Сингха немного злилась, а потому Сингха решила вспомнить деньки их кошмарного приключения в глубине проклятых червивой кламаш-тарр джунглей, наступив Панну на его чрезмерно довольное ханурское лицо своими ступнями. Просто потому, что могла, хотела и не видела причины в отказе от задуманной ею мелкой шуточки в адрес милого Панна.       - Очень муторно, очень. Повторяюсь и еще повторюсь – это какие-то нервомоты от мира духов, блядь! Обе стороны уже понимали, что будет сделка, что не обойтись без нее, что всем выгодно, что все согласятся, но они все равно из принципа за каждую мелочь срач устраивали, хероборы стихиальные. – Сингха, для какой призыв таких хао при столь минимальной подготовке все еще казался нереальным святотатством над родовым искусством, а не просто «муторной» задачей, только хмыкнула на такой пассаж. – Да-да, я понимаю твои невысказанные слова, но, сука, все равно злой. Как триста злобных придонных сомов, блядь! Еще и мигрень не до конца прошла, дрянь реально задрала дублированными образами, всегда разными, но всегда почти одинаковыми. Как эхо в ухе, только вне уха!       Кого-то иного такое эхо свело бы с ума или просто убило бы коллапсом сути, когда хао-таат само себя пожрет в попытке не принять чужие образы. А у него, гада такого, просто чуть голова болит! Сингха даже не стала уже возмущаться, слишком привыкла к тому, насколько у них с Панном разная шкала простого и сложного. Да и сама начала привыкать к такому отношению, ее границы на этой шкале тоже с каждым днем все сильнее размывалась. С каждой черточкой и строкой в открытой для нее Скрижали размывалась.       - Я, кажется, понимаю. Сама что-то похожее испытывала. Когда звала некоторых хао. Или тогда, в тот раз, когда пути хао унесли нас. Из Дантмарка. – Он даже удивленно на нее воззрился, отвлекся от ругани, чего Сингха и добивалась, уже настраиваясь на собеседника так же, как тогда с Анжеликой, или позже с чрезмерно скромной Райвой, или с тем пареньком, Тумаром, сыном Арбеш-Шара, торговца халифатскими украшениями, какого она убедила в том, что он теперь обожает плоскую девичью грудь, а не громадное вымя жамкать любит. – Как тогда, когда та чешуйтая дрянь. Меня зачаровала. Заарканила мою волю.       В ответ недоуменный взгляд и немалый интерес, отчего внутренне Сингха торжествует, завершив подвод нужной ей темы. Устало вздохнув, она принимается объяснять, бурно жестикулировать и спорить с Панном, дыша в одном с ним такте, мысля в одном потоке, споря и обмениваясь аргументами. Ее друг и спаситель вообще был прекрасным для нее собеседником, всегда старающимся и донести свою, и понять ее мысль, она искренне наслаждалась, когда говорила с ним про ремесло ее рода. Но именно сейчас эта его манера понимать, стараться осознать сказанное собеседницей и дала ей не тропку даже, а прямую мощеную дорогу в его сердце.       - ...и я словно бы была собой. И не собой тоже. Мне нужно было показать тебе ноги. Ступни показать. Нужно было сделать так. Чтобы ты их целовал. И разомкнул контур. – Она говорит, даже немного смущается того, как ее тогда заарканили, словно дикую кобылицу, но за этим смущением так легко скрывать азарт и волнение. – Только эти мысли. Только мои ступни. Только ты. Только я. Только ступни...       Она не делает ничего опасного или даже откровенно магического, те тени от тени ее воздействия, прямого контакта незримых тел, хао-в-хао, не могли бы считаться угрозой даже для уровня племенной гадалки, годной только ячмень заклинать да коням зубы проверять. Всю паутину ее слов Панн бы сбросил даже не усилием дара или воли, а одной только мыслью и осознанным желанием. Сингха же банально не давала ему эту мысль подумать, не позволяла ни осознать, ни пожелать. И могучий хао-серан все глубже и глубже проваливался в болото ее речи, в паутину слов и движений, просто не имея шансов ей возразить и противостоять.       Мысль цеплялась за мысль, слово за слово, идея за идею, они спорили о призыве хао, о разнице в восприятии таковых, со стороны так наверняка казалось. Но коварно смеющаяся внутри Сингха не давала тематике беседы исказиться слишком сильно, раз за разом возвращала примеры и упоминания к тому, как ее ступни касались лица Панна под действием того искажения, названного жетоном, дарованного всемогущей Скрижалью и лично хао-янаш-мал. И могучий, такой сильный, такой опасный Панн этого не замечал, уже и не мог заметить, уже поддался, а девушка лишь растягивала наслаждение.       В какой-то момент ее ноги оказались на столе, босые ступни приковали взгляд шамана, ведь речь-то шла о них, о том, как она думала о своих ступнях тогда и как теперь заставляла думать о них уже его. Шаг за шагом, каждое отдельное действие казалось Панну логичным, понятным, идущим от него самого и его идей. Она шевелит пальчиками, завлекая ритмом движений, она немного поднимает ступню, давая лучшее ее рассмотреть, он касается ее, начиная ненавязчиво гладить, а после и массировать ее кожу. Потому что это кажется ему вежливым и верным – они говорят о ступнях, Сингха показывает ему ступни, он касается их, так почему бы не дать ей немного массажа, успокоить гудение в ногах.       Шаманка едва ли не стонет от удовольствия – пальцы Панна воистину волшебны, он умеет делать ими приятно, и она с удивлением осознает, что вполне может истечь медом от таких ласк и только от них. И мстительно продолжает арканить уже такой спокойный, покорный и послушный разум, двигая ступнями в завлекающем поддающийся разум ритме. Она гладит ступню ступней, двигает пальчиками, а после и вовсе машет перед лицом Панна, рассеянно перечисляющего подношения для следующего запланированного зова, не замечая, что все ниже склоняется к ее ступне.       Сингха осознанно повторяет с ним то, что когда-то сделала против воли под волей змеиных глаз, только теперь без помощи жетона хао-янаш-мал, лишь своими силами, своими словами, движениями и желаниями. Она безмерно уважает Панна, ценит их странную дружбу, помнит его доброту, испытывает к нему искреннюю и глубокую симпатию. Но помнит и каждое его оскорбление, злое слово и просто неприятное ей отношение, за какие и намеревается сейчас Панну отомстить, так отомстить, чтобы самой было приятно.       - Самые лучшие ступни, степнячьи ступни, сладкие ступни, нежные ступни... – Панн, перечисляющий достоинства ее ножек, покрывает кожу поцелуями и уже верит всему, что она говорит. – Да, да, да, запомнил, сделаю, запомнил, ради твоих ступней, Сингха.       - Тогда очнись, Панн. Ты задумался сильно. – Она убирает с его лица свои ножки, наслаждаясь глупым выражением на том лице, пока он приходит в себя. – Ты как?       - В полном порядке, Сингха-сеаран. – Он ответил вежливо и подобострастно, как и положено простому хануру-служке, едва не упав со стала и став на колени, склоняя голову так, чтобы она положила ножки ему на затылок. – Ваш ханур-ялом готов служить.       Он ведь и вправду готов, не играет, он сам себя убедил в том, что именно так будет правильно, так он сможет извинится за свои слова в ее адрес, так легче всего будет войти в ее семью, занять подобающее ему место в мире. Легче всего касаться и ласкать ее стопы, ради каких он готов вообще на все. Даже начни он проверять себя на внушения, призови обратно тех хао, каких сам отпустил по ее просьбе-приказу, они ничего не найдут. Она не околдовала его в полном смысле слова, на его сути нет ее аркана, он просто верит в то, что она ему дала, сам верит, всем своим хао-таан.       - Я рада. Твой язык был мне злым. Пусть теперь будет нежным. – Задрав вверх цветастое платье в традиционном покрое степного народа, Сингха раздвигает ноги и дает Панну принести первое извинение из многих. – Вот та-а-а-ак... Как же долго я этого ждала! Хаи! Хаи! Хаи-и-и-и-и-и!!!       И почему она раньше так не сделала?       

***

      Панн лежит прямо на мягком ковре, постеленном поверх деревянного пола, полностью обнаженный и вытянувшийся в линию, неподвижный абсолютно, если не считать его губ, языка и пульсирующего хаслар, какой, казалось, еще немного и сбрызнет прямо на живот юноши. Как уже дважды случалось, ведь на лице Панна лежат им же отмассажированные, смазанные ароматными маслами, идеальные и желанные сладкие ступни настоящей степнячки. Довольно частая для любимого ханур-ялома прекрасной госпожи Сингхи ситуация в последние дни, только с той разницей, что в этот раз ступни эти принадлежат не полностью одетой Сингхе, а такой же одетой матери этой юной девицы, почтенной Маеге, дочери Маэдры, дочери Сидханы, какая смотрит на околдованного шамана со странной смесью удивления, удовлетворения и легкого презрения.       - Поверить не могу. Что он! Со всей его силой! И теперь под моими ногами. Под твоими пятами дочь! – Она даже качает головой не то осуждающе в адрес позволившего себя заарканить жеребца, не то одобрительно в адрес своей невероятно талантливой дочери. – Я не осуждать буду. Не буду притворяться. Он опасен. Его эти «жетоны»... Они страшны. Кошмарны! Я боялась бы спать. Боялась бы жить! Зная, что могу стать ему рабой. В любой миг.       Дочка, по секрету рассказавшая матери о жетонах, о странной и страшной метке судеб на ней и дочке, только успокаивающе гладит вновь нервничающую, вновь пытающуюся оправдать себя мать по плечам. Она и сама все понимает, это все разумная предосторожность, это не попрание ее чести, ее благодарности, ведь она не будет делать Панну зла, верно же? Она желает ему только добра, как и сама Сингха, только добро они ему сделают. Просто пусть это добро будет вот таким, контролируемым? Разве это плохо, что он понял красоту степных женщин? Что дурного в том, что он осознал свое место под ними и их великолепными ступнями? Разве будет беда в том, что он станет для них ханур-яломом, если он станет отцом ее, Маеги, внуков, войдя в род и перестав быть плебеем-яломом, став вровень с родом, в какой вошел?       Верно, все верно и Маега сама в это верила, сама была рада убедится и Сингха с какой-то легкой горечью признавала себе, что мать ее могла и сама прийти к похожему решению, без дополнительных убеждений. Какая у нее плохая матушка, прямо очень плохая, ай-яй-яй, нельзя такой плохой быть. Или можно, но тогда и бедному Панну стоит немного извинений за недоверие дать, не так ли? Панн в этот миг снова не выдержал неподвижности, на очередном поцелуе невесомо лежащей на его лице ножки выгнувшись, изливаясь очередным потоком напитанного чистой силой семени, густого и обильного.       - Хаи, дочь, я понимаю. Просто... просто как-то это... я ведь замужем, твой отец... – Отец, с каким Сингха поговорила даже раньше, чем с матерью или большей частью прислуги и родичей в имении не будет против, даже если как-то и узнает, а он узнавать не будет, слишком занят тем, что нагибает раком Артизу де Монт Рос, вторую помощницу казначея Морграфа, отыгрываясь за каждую препону, какую эта роскошная, но стервозная женщина ставила торговой деятельности де Ломер. – То есть, я понимаю. Понимаю. Просто...       - Но ведь ты помнишь, мать моя. – Улыбается Сингха, массируя Маеге плечи в строго выверенном ритме, отчего та начала раскачиваться подобно маятнику часов, влево и вправо, аж до выпадения увеличенной от дара-жетона груди из богато разукрашенного халата. – Это не измена, верно? Это же не измена? Не твоя неверность?       - Хаи. Помню. Помню. Помню. – Она повторяет это «помню» несколько минут, качаясь влево-вправо, смотря перед собой пустым взором и отослав всех союзных хао. – Это не измена. Помню. Я остаюсь верна. Помню. Верю. Знаю. Не сомневаюсь. Аш-жах – не измена. Помню. Верю. Знаю. Не сомневаюсь. Уста – не измена. Помню. Верю. Знаю. Не сомневаюсь. Стопы – не измена. Помню. Верю. Знаю. Не сомневаюсь. Ладони – не измена. Помню. Верю. Знаю. Не сомневаюсь. Груди – не измена. Помню. Верю. Знаю. Не сомневаюсь. Лоно – для мужа. Помню. Верю. Знаю. Не сомневаюсь. Вне лона – не измена. Не измена. Не измена.       Сингха позволила матери еще немного насладиться своими убеждениями, укрепить веру в то, что ей было так желанно и приятно верить. Ну, а еще немного поиграла с жезлом Панна уже своими ножками, добившись глухого стона. Этот же стон вывел из транса Маегу, вызвал полную превосходства усмешку на ее лице. Они продолжили играть с Панном, послушным и покорным, таким отзывчивым на команды их обеих. Не прошло и часа, а Маега уже была на спине, ее зад очищен особыми хао, покрыт столь же особыми маслами, приобретенный через Скрижаль Души, а ее большие, словно спелые дыни, груди аж подпрыгивали от движений послушно долбящего свою госпожу юноши.       - Не измена! Не измена! Аш-жах – не измена! Мой зад – не измена! Хаи-и-и-и-и! Сильнее! Сильнее, хану-у-у-у-ур, сильне-е-е-е!!! Хаи-и-и-и-и-и-у-у-у-у-ук! Ук! Ук! Ук! У-у-у-у-у-у-у-ук!!! – Маега не скрывает своей страсти, того удовольствия, потока наслаждения, какой ей дарует сразу страстное сношение через черный ход, тот самый степной аш-жах, дословно переводимый копьем-в-нору, а также осознание ее полной власти над заарканенным умом и чувствами Панном. – Я хорошая жена! Хорошая мамочка-а-а-а-а-а!!! Хаи-и-и-и-и-и!!!       Сингха не поддакивает и без того занятой женщине, экстаз какой сам укрепит новые ее убеждения, она лишь тихо шепчет на ушко Панну, требуя не оставлять ее матушку без удовольствия, ведь он послушный ханур-ялом, он сделает все так, как его почтенные госпожи-сеаран попросят, как они захотят и потребуют. Маега быстро получила свое удовольствие, но получает его еще большее, только теперь моральное, снова уложив ступни на лицо лежащего на ковре юноши, пока на нем скачет Сингха. Уж она-то не связана «не изменой», так что позволяет себе полностью отдаться страсти, лишь только запретив любимому Панну пока что изливаться, ей не хотелось обременять себя дитям, не раскрыв потенциал своей Скрижали Души.       Панн целует пятки Маеги, под ее повелительные комментарии двигая тазом навстречу скачущей Сингхе, словно и впрямь жеребец какой-то, а следом старшая из женщин не выдерживает. Пробормотав себе под нос очередное «уста – не измена», она уселась на лицо парня, давая его удивительно ловкому язычку принести еще больше наслаждения желающей того заклинательнице духов. Даже в таком состоянии, - особенно в таком состоянии, - шаман не потерял своих навыков тантрического волшебства, так что отлизывал своей госпоже он так, что та аж кричала, а уж как брызгала во время оргазма! Сингха, держащая мать за обе руки, продолжая укоренять в ней очередное «это не измена», аж светилась от счастья.       В ее семье теперь всегда такая приятная атмосфера, а всего-то пришлось быть чуть более убедительной.       

***

      - Сколько вообще можно пояснять, что это, блядь, не получится реализовать, Маега? – Панн имеет вид усталый, злой, вымотанный и недовольный, несмотря на то, что очередное их общее камлание прошло полностью успешно. – И я был прав же! Прав, блядь! Маега, я все понимаю, но у меня моя Скрижаль несколько дольше, чем у тебя, я лучше знаю границы ее щедрости, и могу довольно четко предсказать будет она давать дополнительные награды или нет. А потому, при всем уважении, не сношай мне мои мозги... ой. Прошу извинить своего ханур-ялом, госпожа Маега, его устам нет прощения.       Панн, увидевший своей образ-ключ в виде темно-коричневых сосков на раскрытой из-под халата груди Маеги, едва не кончил от стыда за свои слова, тут же став на колени и упершись лбом в пол. Мигом позже госпожа поставила на его затылок босую ступню, приказав встать, поднять лицо, чтобы оные ступни оказались на том лице. В этот момент он все-таки кончил, стыдясь того, как его одурманенный ядом свободомыслия разум посмел перечить и даже грубить госпоже, но и радуясь тому, что она его опять показательно устыдила и принудила кончить.       Следующие полчаса он всячески извинялся перед ступнями и неприступным лоном госпожи Маеги, в каком он никогда не побывает своим ханурским членом. Она не уставала ему об этом напоминать, но тем только делала его счастливее, ведь он и сам знал, до глубины души верил, что не смеет даже мыслить о том, чтобы принудить госпожу Маегу к неподобающей ей измене. Она счастливо замужем, а потому ее лоно не для ханур-ялома, будь у него хоть и сто Скрижалей кряду.       Тем более теперь, когда госпожа и сама получила свою Скрижаль, пусть и через помощь все того же наглого и бесстыжего ханур-ялома. Панн искренне, всем сердцем и душой, считал, что именно его госпожам должна была достаться эта Скрижаль, что само его обладание ею – оскорбительное недоразумение, уничижение достоинства его господ. К счастью, ему удалось стать их верным яломом, вернув миропорядок к таком состоянию, какое и должно быть.       А после того, как Сингха сбегала через портал-переход в Дантмарк, точно так же стали считать и Сильвия со всем гнездом, и даже Юла. Вернее, Юла, неразумная его ученица, просто поняла, что вела себя с зашедшей в гости госпожой Сингхой, словно маленький вредный ребенок. И теперь вредничает только с молочной грудью переименованной в Большие Титьки тавры, почти не отрываясь от своей новой мамочки, какая ни в чем не отказывает вредной-вредной дочке. Шаман оставил ее, когда она каталась на спине мамочки своей, держась за рога ее, и счастливо смеясь, как маленькое дитя, даже не помнящее, что она была такой злой, взрослой и оскорбительно неразумной с госпожой Сингхой.       С госпожой нельзя быть такой, не простой уличной ханурке, право дело!       Шаман стонет, пытаясь хвалить и благодарить госпожу Маегу, несмотря на то, что рот его перекрыт ее лоном, аккуратным треугольником, чуть мешающим его ханурскому дерзкому языку ублажать госпожу. Но он все же носитель мастерских навыков тантрической магии, он вполне способен принести госпоже наслаждение любым способом, в любых условиях. И она его за это, как и за многое иное, всячески ценит, позволяя удовлетворять ее любыми иными средствами, кроме как членом в лоно. Например, ей нравился анальный секс, она просто без ума была от него, порою каждый день скача на нем сверху, давая взять ее сзади или положить спиной на стол или пол.       - Не измена! Хаи! Хаи! Хаи-и-и-и-и! Не измена, ук-мал-сааш-хар, не измена! – Она буквально сжимается вокруг него, провоцируя новый оргазм, отдавая безмолвное разрешение своему ханур-ялому заполнить ее зад его низким, но таким горячим и желанным семенем, а после удивительно четко и ровно, будто для самой себя, в очередной раз произносит. – Это не измена. Аш-жах – никогда не измена.       Он лишь молча соглашается с ней, склоняет голову, пока она приводит его в новую готовность устами и губами. Маега делает вид, что не слишком любит такую честь оказывать хануру и ялому, пусть и будущему зятю ее дочки, но только делает. Даже если отбросить факт того, что она, как уважающая себя госпожа, не может позволить околдованному слуге и почти рабу накапливать в яблоках слишком много семени, ей взаправду нравится, от его восприятия не скрыть такие чувства, не в момент близости. Панн всегда даже думать об этом старался очень тихо и осторожно, но ведь правда же! Даже сейчас она сосет еще покрытый маслом член страстно, с наслаждением, с покровительственной усмешкой лаская его в ложбинке между пышных грудей!       - Хаи-и-и-и-и... – Устало выдохнув, госпожа Маега откинулась на обеденном столе того малого гостевого зала, в каком она пожелала его взять, предварительно укрыв все маскирующими хао. – Ты хорошо мне послужил, мой ханур-ялам, но теперь тебе пора стать несносным непочтительным наглым мальчишкой.       Панн заморгал, недоуменный и удивленный, а мигом позже принялся спешно рукоблудить прямо над свешенной со стола ступней госпожи Маеги, сливая на нее свое семя и свою покорность, опять забывая о том, кто он и где его место. Со стоном излившись, он оделся, привел себя в порядок, не обращая внимания на то, что рядом Маега занималась точно тем же. А потом он опять будто просыпается и продолжает прерванную было речь.       - Так что нет, не вышло у нас получить даже поступок, не то что деяние и выйти не могло. – Зевнув, он провел чуть смущенным взглядом босые ноги собеседницы, словно магнитом к ним его тянуло, а после покинул зал. – Пойду отыщу Сингху, мне...       Ему вдруг очень сильно захотелось полизать ее степную киску, и он был уверен, что девушка ему не откажет.       

***

      Сингха ни секунды не пожалела о том, что внушила своему другу Панну желание будить ее нежными поцелуями прямо в иные губы каждый пятый день. Всякий раз он прокрадывался в ее комнату, считая это целиком своей идеей, а себя каким-то извращенным злодеем, платящим злом за чужую доброту. Всякий раз он прокрадывался к ней, иногда даже усыпляя ее дополнительно, делая ее сон совершенно беспробудным. А после, увидев ее лоно, терял всякую волю и принимался ублажать ее, спящую, нежно и ласково, до самого утра, чтобы она проснулась вместе с выплеском наслаждения, одновременно и себя ублажая свободной рукой. Всякий раз он очень стыдился, извинялся, пытался рассказать ей, что потерял над собой контроль и вообще ощущал себя крайне неловко. Ей от этого так весело становилось, что она иногда внушала повтор этого сценария, чтобы еще раз увидеть этот взгляд, когда он понял, что жертва его ласк проснулась и теперь ему, прямо в это миг пачкающему семенем ее простыни и кожу, нужно как-то объяснится.       В иные дни он тоже прокрадывался к ней, но лишь затем, чтобы облизать спящей хао-сейвар ступни, а после спустить на них свое семя и тут же отключиться самому. Потом она его будила и всякий раз притворно возмущалась тому, какой же он озабоченный, что прокрался к ней в спальню и покрыл ее ноги вот этими пятнами. Тоже очень забавно было, всякий раз она так возбуждалась, что к тому моменту, когда Панн начинал умолять ее позволить ему «отплатить» за оскорбление, она едва сдерживалась, чтобы не запрыгнуть на его лицо еще до того, как он предложит. Иногда и не сдерживалась, иногда вовсе пропуская лицо, сразу седлая его халсар и скача на нем до пика ветров небесных.       Девушка так и не полюбила аш-жах, хотя и пробовала, как сама, так и вместе с матерью, с несколькими служанками, подругами или почтенными гостьями поместья де Ломер. Как-то незаметно она обзавелась огромным количеством красивых девиц и юношей, какие готовы были всячески ее ублажать, даже если сами о том не подозревали. Впрочем, больше девушками, чем юношами она интересовалась – ей почти всегда вполне хватало Панна, к какому она все так же испытывала неравнодушные чувства. И с каждым днем, с каждым вылизыванием ее ножек или того, что между ними, с каждой ночью или иным часом страсти, она все ярче понимала – да, она действительно готова его полюбить.       Несложно было добиться взаимности, верно, но эту черту Сингха так и не переступала. Хотелось добиться своего честно, а не вот так, смешно и коварно, страстным обманом. Нет-нет, она заарканивала его всяко, как сама хотела, делала и невинным влюбленным юношей, и пылким страстным любовником, и ее любимым ханур-яламом, и даже убеждала его, что это он над ней властвует, властно приказывая сесть ему на лицо или дать облизать стопы. Но это так, игры, смешные, забавные, радующие Сингху, но не совсем честные. Хотелось чего-то искреннего, хоть изредка.       - Спасибо, Панн. – Сегодня он не извиняется, сегодня он просто верит в то, что его действия совершенно верны, просто вежливость, как доброго утра пожелать, только языком на цветке пощекотать. – Сходишь сегодня со мной к почтенной Веронике?       - Это к той, что с шикарной задницей? – Еще бы он не оценил полукровку народа хотта, какая поставляла дому де Ломер и его камлательницам особые товары из джунглей, включая те, какие предназначены в дар некоторым особым хао, интересующим и самого Панна. – Честное слово, глядя на то, как она наклоняется, с трудом удерживаюсь от того, чтобы не поцеловать ее в те ягодицы.       Он и не удерживается, как сама Вероника не удерживается от того, чтобы каждый показать свой зад почтенным гостям и дать его ласкать всеми желаемыми способами. А сегодня там, в ее кабинете, совмещенном с торговым представительством, планируется визит даже парочки перворожденных из эмисарского корпуса Леса. Они уже раньше общались, но Сингха так и не получила возможности дать Панну полизать ножки и лоно настоящей эльфийке, хотя в прошлый раз уважаемая и почитаемая Виралинэль испытала странное и необоримое желание устами ублажить ее, Сингхи де Ломер, спутника. Такое унизительное желание, что, очевидно, про него нужно было тут же забыть, чтобы память не несла ей позора.       Пусть теперь Панн вернет должок, пока его госпожа Сингха развлекается с почтенным Урвинелем. Ну, немножко, максимум тот на пол выльется, она уж точно не станет при Панне с иным мужчиной играть. В крайнем случае отдаст дивного мужа Веронике, все равно ведь намеревается развить в нем страстное желание обрюхатить представительницу низшей расы. Они в прошлый раз совсем немного поговорили, но там в нем, когда она убрала все преграды и сдерживание слов, было столько презрения и спеси, что так и хочется ту спесь сбить. И брюхатить гордый сын древесных крон будет не хуманок, нет, а вполне себе зеленокожих орчих, детей Великой Степи, Сингха ему это гарантирует.       - Хаи, к ней. – Подтверждает она, неспешно одеваясь, зная, что Панн все равно не удивится ее наготе, не под теми словами и арканами, какие владеют им сейчас. – Только ты, как увидишь ее. Не пролей семя. От впечатлений.       Хитро усмехнувшись, она шепчет несколько слов на степном наречии, не оборачиваясь, покидает комнату, оставляя Панна наедине с помогшей ей одеться служанкой тела. Тетушка Маргода ее совсем малой знала, но сама все еще очень красива и желанна, груди у нее и раньше большие были, а после того, как Панн захотел их увеличить, и того крупнее. Сингха только улыбнулась еще шире, радуясь за свою нянечку, на которую Панн сейчас будет рукоблудить, а после, спустив ей на лицо, извинится перед ней и тоже поработает языком. Маргода заслужила с утра немного страсти и наслаждения, разве не так?       Послать простенького хао-тулас, даже не пытающегося скрывать свое наблюдение, она не забыла, насладившись зрелищем. Благо, ее милый Панн просто никак не мог даже пожелать замечать именно этого наблюдателя, даже если ему на него прямо указать.       

***

      Ее почтенный отец уже ушел по своим делам, устало зевая, потому что матушка ее, хоть и регулярно не-изменяла мужу, сама на него вскакивала при каждом удобном случае. Сингхе было немного смешно каждый раз, как видела усталого и выжатого, но невероятно довольного отца, какому в такие утра завидовали все вокруг, если, конечно, могли осознанно мыслить и завидовать. Такими делами Сингха, того и гляди, действительно убедит Маегу подарить ей братика, ведь с мужем она не только аш-жах тренирует и оттачивает, но и лоно свое ему открывает во всех позах и видах.       Ему и только ему одному, старательно не замечая и не воспринимая всерьез все те слухи про то, какой Урваг ходок знатный. Сейчас, даже если матушка лично войдет в кабинет отца в тот момент, когда он берет на столе своем хоть бы и ту старшую жрицу Жизнь Дарящей, она все равно не поверит в его измену. Скорее уж мгновенно искренне поверит в версию того, что Урваг просто помогал жрице застегнуть ее корсет, неудачно соскользнул, оказавшись жезлом прямо в ней – вот такая нелепая и веселая случайность.       Впрочем, жену он от этого меньше любить не стал, Сингха не смела и даже не думала как-то менять их чувства, искренние и настоящие. Иногда, глядя на то, как они друг на друга смотрят поутру, после очередной ночи, ей становилось так тепло на сердце, что она почти готова была прослезиться. Но предпочитала все же поиграть с кем-то самой, чаще всего с Панном, в каком она мечтала ночами увидеть такой же влюбленный взгляд. Ну, нормально увидеть, а не под ее арканом, разумеется.       - Итого, новый призыв запланируем на конец седмицы. – Подводит итог беседы Панн, получивший от Урвага все необходимые ему и остальным заклинающим хао реагенты, какие тот смог поставить, а остальное они уже через Скрижаль закупят. – По реагентам все ясно, основной контур на пламенную дисперсию, рубины, угли, пепел растений, жертвенное мясо в большом количестве красного перца, хоть сам бери и перекуси. Ничего не забыли?       - Ничего, кроме молодого жеребца. – Ответила ему Маега, улыбающаяся так, словно знала какую-то шутку, понятную ей и заулыбавшейся дочери, но не ему лично. – Верно говорю, дочь?       - Да-да, матушка, нам нужен молодой жеребец. – Закивала Сингха, тоже усмехаясь и ненадолго вызвав у шамана ступор, потому что он не сразу понял, что они шутят и начал всерьез подбирать варианты того, куда и зачем им может пригодится жертвенный конь. – Прямо сейчас нужен.       - Очень смешно, Сингхи-г-г-г-г-г-гог! – Шаман недоуменно моргнул, осознав, что только что заржал, словно лошадь, аж покраснев от недоуменного стыда. – Извините, я не и-и-и-и-иго, что на меня нашло-о-о-о-г! Иг-г-г-г-г!?       Недоумение его все растет, а лошадиного ржания в речи становится все больше, но добрые хозяйки помогли ему сбросить с себя странные тряпки, совсем непохожие на попону и седло, а после одна за другой его седлали прямо там, на столе и на полу. Он галопирует, движет тазом, позволяя закрепившимся сверху хозяйкам познать радость скачки. Ему приятно, им тоже, обе хозяйки что-то смеясь рассказывают друг другу, но если к нему и говорят, то он лишь ржет, потому что он не умеет понимать хозяек. Молодая хозяйка спрыгивает с коня, быстро и ловко, спрыгивает как раз перед тем, как того прорвет, и он с конским ржанием зальет все белым, попадая и на себя, и на сидящую на его морде старшую хозяйку.       Потом место младшей заняла старшая, она скачет неспешно, закрепившись на седле не тем креплением, более тугим и смазанным, приятно пахнущим мятой. Младшая хозяйка гладит коня ногами, ступнями по морде, а тот только ржет игриво, да выпрашивает вкусного. Потом он кроет младшую хозяйку сверху, вжимает в деревянную поверхность стойла, пока старшая наблюдает и тыкает себе под хвост вибрирующую деревянную штуку. Чтобы позже самой быть покрытой довольным конем, какой все никак не может перестать покрывать самок-хозяек-женщин... Женщин?       Шаман недоуменно покачал головой, идя следом за Маегой, направляясь в подземную обитель с целью повести масштабное камлание. Только вот для того, чтобы перестать думать о том, как хорошо было бы замужней, на минуточку, женщине облизать ее шикарную степную жопу, ему пришлось погружать себя в медитативный транс, лишь бы не потерять над собой контроль. Того факта, что ему не понадобилось для камлания раздеваться, потому что он уже был голый, шаман удивительным делом не заметил. Зато заметил дикое желание трахнуть Сингху сразу же, как закончится призыв, даже раньше того, как она или Маега вернутся в свои тела. Обе женщины не без удовольствия наблюдали за его временным помешательством прямиком из высоких сфер, а ему потом пришлось долго извиняться, лизать и обещать обязательно повторить такое еще раз, только сначала забыть о том, что это уже случилось.       Он и забыл, в последний раз кончив на неподвижное тело Маеги, какая пересылала ему в сознание образы того, что именно он может с ней сделать.       Или она с ним.       Даже жаль немного, что забыл.       А что забыл?       

***

      Весело и беззаботно прогуливалась по городу Сингха, дочь Маеги, дочери Маедры. Прогуливалась и задумывалась над тем, куда бы ей направить свои стопы, с кем бы поговорить, кого и в чем убедить. В представительство Леса? Там как раз сегодня почтенную главу того представительства и будут ублажать добрых два десятка лучших людей Морграфа, а она будет ублажать их. Под конец на ней места чистого не будет от ханурского семени, Сингха могла в том на родовых хао поклясться. Можно посмотреть, языками ее помощников поиграть, либо дать тем помощникам поиграть друг с другом.       Или зайти куда-то еще? У нее с не столь давних пор появилось много разных друзей, подруг и просто красивых и послушных игрушек. Она даже с женой самого Аугуста де Монт Рос пообщалась, правда, весьма смутно помнила, как именно то общение происходило, только точно знала, что очень давно хотела размягчить свою попу под самый жесткий аш-жах и хотя бы луну вообще не достигать пика, только ласкать себя не меньше десяти раз в день, останавливаясь у самой грани. Или это она убедила в том почтенную Туриэль, пока ее муж и старший из сыновей выясняли чьи ступни вкуснее, степные или лесные? Сингха точно помнила, что именно это она и внушила эльфийке дивной, но ведь почему-то сама сделала точно то же самое.       Вот же загадка, верно?       В этот раз она планировала пойти в представительство гильдии авантюристов, переговорить с почтенной Киарой, эта огненная во всех смыслах дева каждый раз так смешно извиняется за то, что в ее кабинете или доме нет подходящего для Сингхи кресла, предлагая вместо такового лицо свое или своего ученика... Собиралась, но что-то ее остановило, привлекло внимание к очень даже красивой горожанке – прелестная девица, высокая, фигуристая, грациозная, даже и не скажешь, что именно простая горожанка, а не чья-то любовница.       Минуточку.       Действительно не скажешь ведь! Она слишком красива и желанна, все хао Сингхе в свидетели, но при этом укрыта каким-то странным полем невнимания, не дающим заметить неестественность той красоты. Сингха бы тоже не заметила, если бы не поднаторела за последние месяцы в том, чтобы такие вещи заставлять не замечать других, если бы не достигла уже пятьдесят восьмой ступени, намного превзойдя в силе собственную мать до того, как та сама обрела Скрижаль Души. И это странное ощущение... шаманка уже привыкла к тому, что она как-то так и этак всегда знает, как именно убеждать, говорить, арканить чужие мысли. С той самой поездки в карете с Анжеликой, какая сейчас едва ли свое имя прочтет или напишет, предпочитая кувыркаться с симпатичными слугами или разряжать заряд накопителей огромной коллекции вибрирующих дамских спасителей.       И смотря на эту «горожанку» она... нет, она видела, понимала, знала, как ей действовать, но это было нечто чуждое, не такое, как с людьми, гномами, зеленокожими детьми Степи или даже перворожденными эльфами. Словно в ней, в той «горожанке», было больше одной, целый хор таковых в едином теле. Сингха знала, что за твари могут вызывать такое ощущение, как знала и о той из них, что едва не забрала у нее ЕЕ Панна! А не та ли самая это демоническая сталуш-мак-шаат-ук-наар, какая едва не пожрала душу ее милого и люб... ценимого партнера и друга?       Понимая, что она рискует, Сингха резко приказала карете остановиться, и шагнула к спешащей куда-то горожанке, буквально выпрыгивая на ходу, благо улица в такую погоду почти пустынной была, свидетелей нет, а ее свита отлично обучена не замечать даже самого очевидного. Сингха шагает под дождь и начинает весело и дружелюбно щебетать к чуть недоуменной «горожанке». Мол, погода совершенно ужасна, добрый хозяин пса из шатра не выгонит, а тут эта прохожая, что же она так спешит, может ей...       - ...нужна какая-то помощь? Я вижу знаки иногда. Знаки самих хао. Вижу, когда могу помочь и помогаю. Иногда. Если хочу. И дел других нет. – Ее слова суть наглая ложь, самая наглая из всех, потому что почти-почти правда, ведь она иногда действительно так делает, помогала в пролом даже просто горожанам, хоть и очень нечасто и уж точно не так напрямую. – Меня зовут Сингхой, так и ты представься.       На секунду ей показалось, что из-под маски удивления, смущения, скромности и напуганности проступило тщательно скрываемое раздражение и нечто еще, совершенно нелюдское.       

***

      Она вполне объяснимо испытывает очень сильное раздражение, ведь время не ждет, а тут еще и ее временная слабость принудила встретиться лицом к лицу с этой степной шлюшкой. Демоница не могла напрямую приближаться к «союзницам» этого ничтожества, какое теперь напрочь под пятами этих самых «союзниц», перестав быть ей опасным. Но ей и не нужно было большего, только применить дар ЕЕ, применить такой ценный жетон, а после наслаждаться редкими наблюдениями. Однажды она застала Степана в саду имения де Ломер, играющего с вот этой самой сучкой в «прятки», как он сам считал, «незаметно» рукобудя, пока та беседовала со своей шлюшкой-мамашей. В общем, угрозой для нее и ее планов мальчишка быть перестал, чему демоница была только рада. А вот этой дурацкой ситуации она совсем не была рада, ибо отвлекает.       Она ведь сильно вложилась, накрыла тот веселый бордель под именем Порочной Розы, - они взаправду назвали это место словом Порока, глупцы не пуганные, - и его обитательниц очередным масштабным улучшающим и искажающим воздействием. Сейчас, когда большая часть грозди на отдыхе, она даже телепортироваться не смогла к еще одной точке интереса, торговому дому из тех, кто поплоше, какой она уже успешно подчинила без ведома подчиняемых. Пришлось идти пешком и встретить зацепленную ее же жетоном шлюшку! Нет, конечно же, демоница не расслабилась, но не сущности ли о четырех трех именах боятся собственной жертвы? Да, под эффектом «Подлости Соблазнительницы» степнячка могла бы быть опасной для кого угодно, но не для нее.       Ту, что сама есть Похоть и Порок, никак не пронять обычными трюками на грани простого словесного гипноза, какими бы они ни были развитыми. Сейчас главное отшить эту дурочку, пусть сношает свое ничтожество или отдается тому за вязку бус, ей все равно, главное, чтобы не лезла под ноги настоящей хозяйке жизни, душ и Скрижали. Сотня ударов сердца, не более, а дальше она сумеет навести эту дрянь на мысль отпустить ту, кому она помочь хочет восвояси. Да, всего лишь сотня ударов, может двести, и только.       

***

      - И раз, и два, и три, и ручки взяла, и снова замри! Хлоп, хлоп, хлоп, а разум стоп! Шлеп-шлеп, всем мыслям стоп! Всем мыслям плясать, всем мыслям моргать, вот так... – Сингха смеется, как маленький ребенок, играя с новой подружкой в «ладошки», а потом резко меняет тон и манеру на новую. – ...так делать, так делать хорошо-долго, делать как моя говорить, делать для глупой-глупой Сингхи, Сингха делать нак-так за так, Сингха давать нак-так за так хорошо0сладко, дешево-быстро, а ты смотреть и играть!       Новая грань.       - Мне должно говорить, а тебе лишь внимательно слушать сказанное, юница, слушать старшую наставницу, слушать и не пропускать ни слова, ни звука, ни мига, а... – Речь стала подобна стали, все манеры буквально подавляют, заставляют рефлекторно смененную часть сути демоницы вытянутся тетивой и замолчать в почтении, как молчала бы та, чьей украденной улахао-авар тварь сейчас живет. – ...а кто тут такая холосая, кто самая-самая сладкая, кто хосет холосей девоськой быть, кто хосет мамоцку Сингху поцелуйки, кто хосет вся консять-консять...       Снова новая.       Снова.       Снова.       Снова.       Язык самой себе хотелось вымыть от отдельно выбранных унизительных или просто постыдных слов и ролей, но времени на смущение или злость не было. Сингха меняет манеру каждые несколько секунд, каждый пару фраз, меняет и возвращает обратно, стремительно вводя демоническую тварь в ступор, каждый раз новый, заново, каждый раз для одной из ее частей. Сложнее всего было в первые сто ударов сердца, когда она вообще не знала, откуда начать, но потом... потом тварь ее недооценила, как и ее милый Панн когда-то, не сумела понять, что вообще происходит. Не осознала, что противодействовать вообще нужно. И одна за другой части ее стали гаснуть, погружаться в полную прострацию и безволие, пока не остались считанные единицы, пока не осталась только сама тварь.       Отключившаяся от кавалькады своих душ.       Переставшая с ними взаимодействовать.       Погрузившая их все в полную неподвижность.       Абсолютно, полностью, запредельно безвольная.       Настолько безвольная, что ни одному смертному существу этого мира такого уровня подчинения не постигнуть и не достичь. Сейчас она, Сингха, может эту мерзость просто переписать подобно чистому листу, навсегда, настолько надежно, как никакая магия или призванные хао смертных не сумеют. И девушка, едва не упавшая в обморок от перенапряжения, подняла обе руки твари перед ее лицом, заставив повиснуть, словно кукольные ручки на ниточках у большой марионетки, подумала хорошенько... и начала тварь переписывать. Не ради уничтожения, нет, но для того, чтобы сделать Панну приятно, порадовать его возможностью насмехаться над той, что посмеялась тогда над ним.       - Верно же милая куколка? – Улыбка у Сингхи сейчас такая хищная, что тот же Панн бы мог испугаться даже. – Ты же поиграла с Панном? Поиграла с моим милым? С моей, моей игрушкой? А со мной теперь поиграешь?       - Да. – Ответы демоницы просты, кратки и полностью лишены эмоций или оттенка таковых, она сейчас даже не личность, но функция, лишенная воли и направляющей сути ее коллекции душ. – Поиграла. С ним. Поиграла. С тобой.       - Это когда же ты со мной играла, куколка? – Погладив ту по волосам и теперь не замаскированным рожкам, Сингха спросила сие с легкой насмешкой, ведь ей было четко видно, кто именно с кем играл и, кто выиграл. – Скажи мне. Чтобы я тоже порадовалась. Твоей игре.       - Да. – И снова никаких эмоций, никакого сопротивления. – Играла. Скажу, чтобы ты тоже порадовалась. Осознай, как я сделала из тебя стервозную степнячью сладостную соблазнительную суку.       Сингхе пришлось прокусить до крови закрывшую рот ладонь свою, чтобы не заорать одновременно от стыда, злобы, ужаса и дичайшего возмущения.       

***

      Степан открыл глаза удивительно спокойным, несмотря на то, что в течении почти восьми часов глубокого гипноза Сингха планомерно и уверенно возвращала ему воспоминания обо всем, что она с ним сотворила. Собственно, он был не удивительно, а неестественно спокойным, будто шаманка запретила ему испытывать некоторый спектр эмоций выше или ниже определенного эталона. Довольно верное решение, ибо сейчас он мог трезво мыслить, а не атаковать сходу, пытаясь вероломную мразоту убить на месте. Вероломная мразота его, кстати, еще и парализовала, причем на всех уровнях – он не мог даже захотеть и пожелать встать, позвать духов или просто воспользоваться даром. Впрочем, дальнейшие действия Сингхи его немного удивили, а если и честно, то не немного, заодно вызывая некоторое чувство дежа вю, ибо что-то такое уже было.       - Просыпайся. Просыпайся и осознавай себя, Панн. – Она закончила выводить его из транса, отошла от занимаемого им мягкого кресла, а после упала на колени, прямо пол, на уткнувшись в него лбом, как совсем недавно унижался перед ней ханур-ялом по имени Панн. – Прошу не прощения. Я едва ли его заслуживаю. После всего. Что было. Что делала. Что заставляла делать. Прошу лишь выслушать. И только тогда решать. Судьбы. Мою и моего рода. Я виновна. Но не я одна. Она тоже здесь. Пред тобой.       Степан сфокусировал восприятие и, несмотря на все вложенные Сингхой предохранители рефлекторно и против воли выдал какой-то задушенный и полный ужаса писк, увидев сбоку от себя спокойно сидящую рядом ЕБАННУЮ МРАЗЬ ТВАРЬ СВОЛОЧЬ ЧТОБ ОНА СДОХЛА ПАДЛА ГАДИНА МРАЗЬ СКОТИНА СУКУ ЛАХГАН! А потом он охуел уже вообще в полный край, когда рассмотрел ее получше, осознал, что эта мразь пребывает в настолько глубоком и глухом безволии, что даже его мастерства и шестьдесят первого уровня не хватало, чтобы осознать всю глубину ее порабощения.       А его «союзница» тем временем продолжала говорить, рассказывать и объяснять, каким именно жетоном ее приласкала демоническая тварь, какие у этого были эффекты и последствия, а также как именно сама демоница оказалась в нынешнем положении. Степан выслушал молча, выслушал сбивчивые слова и мольбы о прощении Сингхи, ее боль и презрение к самой себе, к тому, что она творила с ним, со знакомыми и незнакомыми, даже со своей собственной матерью и отцом, какой, например, успешно заделал полукровку-полуэльфа Эмиссару Леса в Морграфе, пока его жена осваивала анальный секс-не-измену с безвольным Степаном.       - То, что она сделала. Влияет до сих пор. – Говорила шаманка, выхаркивая эти слова с такой злобой, что даже страшно было, особенно в полном бессилии своем. – Я знаю и умею. Внушать. Соблазнять. Покорять. Арканить ум и страсть. И не только умею. Хочу. Желаю. Ты представить не можешь. Как сильно я хочу. Просто вернуть все. Как было. Сделать тебя моим. Играть с тобой. Внушать. Подчинять. Менять. Не буду. Я хлопну в ладони, и ты... ты вернешь дар и движения свои. Я не оставила ничего иного, никакого секрета. Или активатора. Хочешь – убей. Я сама хочу. Лишь попрошу. Освободить моих мать и отца. От тех пут. Что я сама на них наложила. Если пощадишь... То аркан на мою волю... Надежный и сильный. Чтобы я не смогла. Н-не с-смогла еще раз п-п-предать т-теб-бя, прост-ти...       Сингха хлопает в ладоши, возвращая шаману полный контроль, пытаясь сказать еще что-то через рвущиеся из нее рыдания. А шаман проверяет себя даром, взывает к духам, но как-то так, лениво, без огонька. Потом переводит взгляд на абсолютно безвольную демоницу, какую он не может убить, не может ей навредить, не может даже пожелать этого из-за блядского контракта Автомилфы... но какая полностью во власти Сингхи. И ведь Сингха, добравшись буквально до «основы кода», если так можно сказать, его личной Немезиды, может вылепить из этой мерзости вообще что угодно.       Степан смотрит на глядящую в ответ заплаканную степнячку, какая от стыда хочет сгореть и умереть, не меньше. Смотрит, а после склоняется рядом с ней, пальцами под подбородок поднимает ей голову, лицом к своему лицу, утирает слезы второй рукой и совершенно искренне, как никогда и никому ранее говорит абсолютную правду.       - Сингха, я тебя люблю. – Та, похоже, еще сильнее перепугалась.       - Й-йа же все убрала. – И уже с откровенной паникой. – Убрала!       - Да убрала, да, я все помню, да, я вне любых эффектов контроля. – Он успокаивает ее, отмахиваясь от самой очевидной версии пропущенного внушения, как от чего-то маловажного, кладя ладони на ее щеки, чтобы выровнять лицо и смотреть ей прямо в глаза. – Да насрать на все, Сингха! Ты была ее жертвой, как и я. Все! Точка! Все то, что ты со мной творила – ее вина, не твоя! Блядь, вот честно, да за то, что ты мне ее на блюдечке принесла я готов еще столько же времени твоим ханур-яломом быть, кончать тебе на ступни и будить вылизыванием! Так что давай оставим твою истерику и вдвоем подумаем о том, как мы вернем мозги остальным жертвам этой сволоты. Хотя бы тем, кто этого возвращения заслуживает. И, самое, блядь, важное... что мы сделаем с ней самой.       На лице Сингхи, - какой он, за такой подгон, реально был готов позволить иногда себя околдовывать, и гипнотизировать по предварительному обоюдному согласию и заранее оговорив все детали, если не будет иного способа избавить ее от пост-эффектов жетона, - появилась робкая такая улыбка. Мигом позже она сменилась на такую же злую и предвкушающую, как и у Степана. Если бы Иурлад Лахган Акаль Оглаф в этот миг могла осознавать себя, то ей, впервые с момента получения доступа к Скрижали, стало бы страшно.       Смертельно страшно.