Омак Несбывшееся

      Аннотация: А ведь все могло быть именно так...       От автора: Набор омаков-вбоквелов к произведению «Настучать в Бубен», практически на сто процентов состоящий из мозгомойного хентая. Фактически – это приведенные в чуть более причесанный вид заготовки под хентайные сцены, какие могли или должны были произойти со Степаном или даже иными героями-героинями моего опуса. Должны были, но не случились, оставив после себя только костяк сюжета, да, иногда, короткие ремарки-сны, какие так часто снились шаману. Сюжетно они друг с другом не связаны, каждый рассказ являет собою совершенно отдельную историю. Часто связи нет даже с сюжетом Бубна вообще. Что было бы, если бы герой попал поближе к эльфийскому Лесу? А к орочьей степи? А на морские побережья? Просторы Подземелья? Если бы в какой-то миг ему встретилась возможность найти хентай, а он не прошел мимо? Часть таких заготовок, какие теперь точно ушли в утиль хотя бы потому, что герой их перерос, я и опишу.       Предупреждения: Абсолютно чистый хентай с использованием методов влияния на сознание, а также преимущественно женским доминированием над персонажем. Читать не советую, рекомендовать не буду и все такое.

1. Безмятежная пастораль (Труда и Лашка)

      Труда любила просыпаться попозже, баловала себя утренним сном, который для нее стал не просто приятной мелочью, а своеобразным вызовом миру. Пейзане и землепашцы встают с первыми петухами, часто даже раньше самой первой зори, чтобы успеть сделать как можно больше за краткий срок отмеряемого Солнцем дня. Да, в работе травницы и той, кто из трав снадобья делает, конечно же, бывают точно такие же дни, а то и ночи. Светлый цвет, например, собирать только ночью и можно, днем его цветочки уже солнышко увидят и совсем порченными станут, никакого тебе облегчения больной спины, только горечь во рту и тошнота. Да, бывают такие дни, ночи или даже целые недельки, когда приходится с травами играться чуть ли не полный оборот солнечный к ряду, забывая про сон.       Но в остальное время, особенно зимой, травница могла позволить себе спать до самого момента превращения рассвета в день – неслыханная роскошь и неимоверная наглость с точки зрения любого землепашца. Но ей-то что? Она еще с детства, как бабка ее из всех трех сестер выбрала именно Труду, уже не была землепашицей, стала почтенной и уважаемой травницей и немного ворожеей. Хотя, ладно, тогда ворожить она так и не научилась – сначала бабка не хотела учить, берегла свое знание и хранила тайны, а то кроме знаний у нее ни сил не осталось, ни даже возможности ходить не под себя. Бабка тайну ворожбы так и унесла с собой в могилу, но хоть травы знать выучила Труда на совесть, так что на старуху Ильту она зла не держала и на похоронах плакала совершенно искренне.       Ведь только ее милостью травницей Труда и стала.       У нее не было собственной пашни, только небольшой огородик, какой чаще всего копал и обихаживал нанятый батрак другой, да еще более крохотный маленький садик при хате, какой времени и сил забирал несоизмеримо меньше, чем полновесная пашня. Ее кормит, поит и обихаживает деревня, просто потому, что Труда и ее дочка деревне нужнее, чем деревня им. Да, переезд тяжко дастся, те же травы в садках только выполоть да вырвать, чтобы не оставить никому, но она переедет и ее примут. Будь то Старшие Хвачи, Малые Елки или даже Чертежная – там ей сыщут место и достойные условия. Может, конечно, похуже, чем в старой доброй Ронне, но не так уж сильно хуже. И потому ее привечал всегда старый пузан Гозб, потому ей не нужно волноваться о хлебе и пшене даже в откровенно скверный год с плохим урожаем.       А Труда спала до рассвета и немного после, просыпаясь неспешно и постепенно, точно зная, что имеет на это право – самая любимая часть ее быта еще задолго до встречи с Панном. Сейчас же, когда они втроем успешно покинули Малую Ронну и перебрались в его лесной домик, все стало еще лучше. Даже сам переезд и путь через лес прошли невообразимо легко, словно и не срывались посреди ночи с места старого на место новое. Духи мальчика справились, прикрыли и помогли, а уж она и Лашка тоже не сплоховали – волчья стая была им не угрозой, а охраной и сопровождением, встреченный зубач убежал быстрее визга, увидав призванную Панном кавалькаду духов, да и то далеко не добежал, а злого люда в том лесу им вовсе не встретилось. Весь злой люд в огородике под их хатой и остался, еще в Малой Ронне, чтоб им на том свете перина раскаленным железом обернулась!       Пришли к ним, как она и боялась, пришли ночью, пришли готовые, пришли скрутить трех бесхозных одаренных, да в ошейниках увести в самую глухую ночь. Пришли по словам и подсказкам того самого Родера, дружку какого мальчик назад кишки выпущенные вставил да зашил. Родер заметил, оценил талант мальчишки, да и решил, что нечего такому таланту забесплатно пропадать в глухой деревне, если на товар такой золотом заплатить могут, а за наводку хотя бы серебром. У-у-у! Упыряка страшная, скот безблагодарный, хуже волка по весне, рвач кровавый! Одно утешало Труду в этом всем – пусть мальчик глупый и отказался тогда сразу и приморить сволочь, но увещевания и опасения Труды тоже запомнил. Он вообще, если голову включал, то осторожным и продуманным становился, просто не привык видеть от людей плохое. Труда привыкла и Лашку с детства учила, вот и Панну тоже пробовала ту науку дать.       Только не верил он до конца, пока духи его людоловов, именно за ним, за ними всеми пришедших, не учуяли, так и не верил. Зато теперь Родер свое получил, как и пара дружков его из караванщиков, как и все те семь человек, какие скрасть одаренных посреди ночи решились. Бой вышел страшным и совсем-совсем быстрым – удар духов, выдохнутая из ночных соцветий, заколдованных Лашенькой, летучая отрава, короткое проклятие мертвого сердца от Труды, удар о защиту амулетов, встречная атака пламенем из жезла, едва не зажегшая дом... Страшно было до ужаса, до писка, никогда доселе Труда не билась насмерть, зато Панн аж переменился весь. Пропала и робость, и эта его неловкая улыбка, пропала неуверенность, словно иной человек вовсе, словно призрачный дух, человеческую кожу надевший и глядящий тремя зрачками из каждого глаза.       Там они все и слегли, даже пламя Труда потушила одним заклятием, уже после, когда не осталось врагов ночных. Странная сила Панна, дарованная ей тоже, за ту битву наградила Труду сильно-сильно, просто так открыв «базовые навыки боевого ведовства» и еще всякого подарив, отчего стало немного легче. Не только после битвы легче, но и сжигать родную хату – жить там все равно было нельзя, а так, сгорело оно и они тоже сгорели. Пришли злые тати, ночью в цепи взять хотели, да и убили травницу с дочкой и прибившимся к ним целителем, сами жизнью за то заплатив. И никто ничего не узнал, ничего не видел, а все следы скрыли особые духи, да власть Лашки над растениями.       И вот они теперь живут в лесу, в хижине поменьше, но тоже приятно сделанной, а работы по дому тоже стало не так чтобы много. Той и разницы, что вместо батраков работают скованные Панном духи, какие и ее с дочкой слушаются. Впрочем, работой они занимались не по дому, а по мажеству – развивали себя, росли над собой, ну, и тоже немного помогали Панну с бытом нехитрым. Конечно, стать прачкой и прислужкой не особый почет для Лашки или Труды, но то если просто так. А ежели стирать стало можно просто вкинув грязное в каменный чан с водой, какой сам очистит, высушит и разгладит одежину, даже не повредив вышивку, если готовить дано на самогреющейся печке или плитке каменной, какие даром твоим управляются... ну, такую работу Труда и раньше бы делала, а уж для Панна, какой ей все это подарил и подавно. Все равно отнимала сил та работа совсем немного, куда меньше, чем развитие своих «статей», как их Панн звал-называл. А если уж совсем честно, то и Панн никогда не чурался работы домашней, даже если женская.       Зевая и потирая глаза, Труда встала с кровати накинув на плечи даренный Автой легонький халатик, такой приятный к коже, что только бы его и носила. На столике рядом с кроватью уже стоит чаша с травяным отваром волшебным, вкусным и полезным, из заготовленных Трудой листьев сваренный. Так глотая этот чай да заедая собранными лесными ягодками, Труда окончательно просыпается. Лашка встала спозаранку, ей утро для мажества очень подходит, самая рассветная заря – над этим делом девочка ее не уставала сокрушаться, а Лашка посмеивалась без особой злости, ведь смешно же. Хотя сама лишь радовалась, что в знание трав да листьев так глубоко не погружалась, утрами высыпаясь как следует. Ну, Лашка на матушку свою обиду не держала, наверное, а коли бы и держала, то нечего обижаться, Труда ту обиду как захочешь закрутит.       Возможно и в головушке своей чрезмерно своевольной доченьки, да. Каждый раз, как вспомнит тот раз, когда по науськиванию Авты глупая Лашка подлила Панну то зелье и заморочила мальчику голову. Да еще так постыдно! Нет, он потом, сильно потом, уже Труде тайком признался, что ему даже понравилось, но обидно было до скрипа зубов! Он же Лашке верил, не проверял даже чашу свою на предмет отравы любой, а та так ему отблагодарила! Ну, былое уже пусть будет былым, с дурной дочкой они оба потом рассчитались, извинения Труды и Лашки мальчик принял, так что гроза миновала. Лашка того дня, когда снова сможет цветочком расцвести и кончить хоть как-то ждала больше любого праздника, каждый день умоляла дать ей поласкать цветочек так, чтобы достигнуть недостижимого. Не контролируй ее Труда, пальчики бы все себе стерла... или просто промеж ножек из щели вытекла головой, разума и мыслей лишившись. Хотя, ладно, такого с ее дочкой Панн делать бы не стал, не настолько Лашенька его разозлила.       Покачав головой, прогоняя нахлынувшие воспоминания, Труда окончательно проснулась и переодевшись в любимое платье, вышла из хижины. Хижина, конечно, уже не из одной комнатки состояла – они совместно пристроили к ней несколько комнат, благо Лашка с деревом обращалась лучше, чем гончар с глиной, а духи Панна умели каменные стены поднять и землю в фундамент спрессовать. Поиски мальчика оказались быстрыми и успешными: как и несколько ночей до этого, он опять провел на своем камлалище, уже вставая и, пошатываясь, двигался в сторону заготовленных лепешек да вина. Покупать еду, даже такую вкусную, у дара Авты было аж немного неудобно, но там и тратились гроши жалкие, а времени на тренировки высвобождалось много-много. - Опять всю ночь в делах, Панн? – Труда даже не скрывает усталого возмущения, ощущая себя снова мамкой малолетнего дитятки, какое само себе вредит. – Я же просила, просила, Панн! А ты обещал, что возьмешь вечерок отдыха, лично мне обещал, вот в эти глаза глядя! И что? Стоило мне отвернутся, как ты опять за свое. Бледный весь, трясешься, ох, в могилу себя сведешь.       Она, ясное дело, не только пилила головушку Панна, подобно сварливой женке, но и укрыла его пледом, помогла усесться на сделанный из пенька стул, отпоила крепким вином со щепоткой ее любимых трав. Самой смешно было, но мальчик вот вообще не умел беречь себя, коль увлекался хоть чем-то, а как принялся совместно с Лашкой звать леших духов, да настраивать обереги вокруг их лесного дома, то вовсе с цепи сорвался. Да к сейчас в лесочке вокруг дома их и полсотни баронских дружинников сгинут, не успев даже запищать! А полная сотня или даже две будут неделями кружить вокруг, замороченные и потерянные, страшась каждого куста и теряя людей на каждом привале, под каждым деревом, рядом с каждым дуплом. А потом и две сотни закончатся, да, хотя и сбежать точно кто-то успеет, не настолько еще хороши они трое, чтобы иное гарантировать.       Или чтобы так легко провернуть сказанное, коль там будет не пара-тройка адептов или даже пяток таковых, а цельный мастер. Тогда все совсем иначе будет, но как Труде казалось, тоже не без шансов для них троих. А вот Панн хочет, чтобы совершенно точно без шансов, только для мастера, можно даже с личными учениками. И полумер, стервец маленький, знать не желает, выматывая в первую очередь себя, паскудник. Их двоих, если пытаются наравне с ним работать, может и вовсе силком усыпить или голову закружить, что сама пойдешь баиньки, забыв, чего вообще хотела. И ведь сильнее прочего обижается, если с ним такое провернуть попробовать... хотя именно это она и собирается провернуть, а то просто достал уже! Сколько можно, сколько? - Почти закончил с вторичным защитным кругом, да еще и сумел, спасибо Лашке, подселить ту дрянь в обработанные ей деревья. Считай еще три боевых древесных конструкта, причем они сами ходят, вернее, не ходят, а меняют позицию на территории заклятого тобой участка леса, главное, чтобы не смотрел никто на них. У тебя сиськи вывалились, Труда. – Женщина только кивает, подкидывая в ладонях свои громадные девочки, увлеченно, без притворства увлеченно, слушая похвальбу Панна, даже не понимающего сейчас, как сильно он ее разозлил. – Осталось завершить четвертый слой обороны, нужные тотемы уже вырезаны, у тебя сиськи вывалились, перекрутить потоки сил, тут с тобой вдвоем справимся, у тебя сиськи вывалились. Задача не самая, у тебя сиськи вывались, простая, сиськи вывалились, но мы втроем сумеем, сиськи вывалились. Просто представь, как у тебя сиськи вывалились, что будет в итоге: да нас отсюда, сиськи вывалились, даже армия с парой мастеров не выпнет без настоящей бойни, а у тебя еще и сиськи вывались! Понимаешь, сиськи вывалились, я, сиськи вывалились, я вроде бы, сиськи вывалились, не могу, сиськи, что-то сиськи, трясешь сиськами... Труда, у тебя сиськи вывалились...       Довольно улыбающаяся травница-ворожея перестала подкидывать грудь в ладонях и немного успокоила незримое тело, утирая выступивший на челе пот. Все же вот так пронять мальчика ей удалось лишь потому, что он сейчас сам не в себе и стоит с трудом, а дух его и магия истощены несколькими ночами подряд. Она ему еще после прошлого раза, когда они с доченькой отпаивали Панна четыре ночи, пока тот в бреду вертелся, честно сказала и пригрозила. Что еще раз, еще хоть раз он ее так испугает! Справедливости ради, он честно свои ошибки признавал... но никогда не отказывался их повторить, пусть даже не те самые, а немного иные. Ну, сам себе дурак, она даже извиняться не будет, хотя уверена, что мальчик ей отомстит ничуть не хуже. Она ведь тоже не просто усыпить его усыпила, но еще и, как угрожала тогда, выполняет одну из зачач-кувездов от Авты.       Ох, пусть злится, Труда стерпит, даже если и обиду затаит – главное потом не хоронить благодетеля своего в безымянной могилке, плача слезами поздними. Да и сами они, все трое, куда попроще уже относились к задачам Авты и ее причудам непристойным. Поначалу, да, поначалу Панн только что «дымом из задницы», как он шутил, не исходил от шуточек богинюшки Лиарат, избранником какой он стал. Но долгие уговоры, просьбы и увещевания Труды заметно поуспокоили, скажем прямо, гонорливую злость и спесь Панна, какой принципиально отказывался от любых Ее даров. Нет, они и сейчас почти всегда отказывались, но именно что почти, иногда давая себе немного воли и, по согласию друг с другом, мороча умы себе и другим.       Монетками Авты, - их Панн зовет «жетонами», - они трое по взаимному же уговору не пользуются друг на друге. Панну она о том, что получила эти монетки, какие еще и ему через написанную в душе книжку не видны, сразу сказала. Тот одно время думал, что монетки и вовсе только он покупает... они тогда долго говорили и все же договорились. Никакая клятва, никакое обещание волшебное, контракт чародейский просто не учитывает наличие монетки и ее использование. Тут только влезть в головушку и запаутинить ум, поработить фактически, на уровне естества не давая даже помыслить о применении монет. Труда просто и незатейливо согласилась сразу, а чуть позже и Лашка – доченька была у нее умной и ошибок не повторяла, признавала право на недоверие к ней после той истории.       Заморачивать головушки матушке с дочкой Панн не стал, хотя ему хотелось, она видела. Видела и то, что еще сильнее ему хотелось верить им двоим. Труда и Лашка пообещали без нужды и предательски монеты не использовать и свое слово держали... Труда так точно держала. Хотя подозревала, как есть подозревала, что Лашка разок-другой Панну за тот месяц некончающего цветочка точно отомстила, только знать точно не могла. Сам Панн тоже, вроде бы, монеты на них использовал только пару раз, причем больше по просьбе прямой, коль был дар монетки очень полезным. Еще раз Лашка околдовала Панна, чтобы тот применил свои монетки, считая то своим решением, но тоже по договору. Тот сам не знал, какое Авта-Лиарат дала Лашке поручение-кувезд, ведь дочь не могла суть поручения озвучить, чтобы не провалить его сразу. Не знал, но та так просила, что он махнул рукой и дал ей ударить следующей же ночью. - Да, Панн, у меня сиськи из платья вывалились. – Не дав себе провалиться в воспоминания, женщина положила ладони завороженного мальчика на свои груди, словно поддерживая их его же ручками. – Помоги их держать на весу, хорошо? Помоги, они такие тяжелые, такие теплые, такие мягонькие, да? Помоги и слушай, слушай, что я говорю, слушай и держи мои вываленные сиськи, держи и слушай...       Владеющая «продвинутыми развитыми методами ведьмовской суггестии» Труда заплетала ум Панна заклятием искусным, сильным, хитрым и недолговечным, безвредно стекающим с мыслей чуть погодя. Все как в поручении Авты, какое она мимоходом исполняет, чуть добавляя от себя, умиляясь тому, как улыбается ее грудям мальчишка, даже не сжимая ладони, просто касаясь их и попадая под влияние особой ауры, что она испускает и концентрирует вокруг девочек своих. Вот уж дар Авта ей подарила, да! Даже полностью собранного и не уставшего Панна она пирошами своими может обезволить и склонить его головушку... не делает так, но может. И он это знает, всегда уделяя ее грудям немало внимания в те ночи и дни, когда они ложе делят. Или не ложе, а где придется и где страсть захватит. Как тогда, когда они втроем провалили поручение Авты и в наказание за провал начинали язычком делать друг другу приятно в случайный момент дня, даже не понимая ничего, пока седмица от ночи провала не закончилась.       Лашка ей три следующих седмицы в глаза не смотрела, да и обратное тоже верно – одно дело вместе мужика понравившегося зельем обворожить и в два цветка оприходовать. Ну, после Панна даже без зелий они ложе делили, тоже не проблема. А чтобы именно мать и дочь друг друга ублажали... стыдно, конечно, но так приятно, что еще стыднее. А заклятие тем временем ложится на мальчика, слова освоившей дарованное Автой «мастерство гипнотических индукций» женщины льются ручейком, втекают в уши и дополняют ее ведьмовскую магию. Панн кивает, лапает ее сиськи и под конец помогает заправить их обратно в платье, поцеловав в каждый сосок и улыбаясь такой спокойной улыбкой, что она сразу поняла – не зря все это затеяла. - У тебя сиськи вывались, Труда. – Говорит он, как само собой разумеющееся, не замечая железной твердости в легких штанах, какие сейчас были его единственной одеждой. – А я спать хочу. - Так пойди поспи, Панн, поспи раз заправил мне сиськи. – Совсем не пошлым жестом она взъерошила ему волосы, повернув его спиной к себе и чуть толкнув в сторону дома. – Потом расскажешь, снились они тебе или нет.       Под ее чистый и радостный смех Панн ушел спать, причем спать нормально, а не парочку часов урвать и все заново. Звучно чирикнула волшебная свиристель над головой, обозначая смех Лашки, какая всю сцену с самого начала наблюдала глазами птичьими. Она вообще страшно ценила те моменты, когда могла Панна увидеть вот таким, не могучим и неодолимым, а беззащитным и околдованным. И ведь Труда знает, несколько раз доченьку тайком расспрашивала так, что та и не вспомнит, точно знает, что Лашка предавать и без спросу приворожить мальчика и не подумает. Даже сейчас все матери доверила. А еще Лашка никогда не признается, но ей нравится, когда ее саму ворожат и думать нужное заставляют, она несколько раз Панна тайком от матери подговаривала их обоих заворожить.       Пару раз даже выиграла спор у Панна, чтобы тот Труду очень послушной делал, или убеждал ее в том, что она домашняя дойная коровка, или еще что-то такое. И ведь знает Панн, что без магии играть в кости не умеет вообще, но каждый раз проигрывал и выполнял условия совершенно нормального спора, под довольный смех Лашки. Труда и не узнала бы о том, как она коровкой была, если бы дочку не расспросила и вежливо не рассказала той о том, что мамочку нужно уважать. Впрочем, куда чаще она на спор у Панна выигрывает, скажем, пяток отлизываний цветочка по команде, но это их дела, а раз Панн каждый раз соглашается на абсолютно честный спор, то сам себе дурачок. Хотя, честно говоря, Труда даже не подозревала, что Лашенька так хорошо играет в кости... - Обидится. – Вышедшая из леса довольная дочка, явно только совсем недавно оправившая одежду и доселе бесстыдно ласкающая себя Лашка. – Но и ты в своем праве. А я потом еще и от себя добавлю – честно пробовала его образумить, но он в последнюю седмицу как с цепи сорван. Словно боится, что за нами и взаправду ратью цельной придут. Даш мне две вишенки, мамуль? - Ой, переживу я ту обиду. – Отмахнулась Труда, снова вываливая из платья сиськи, только теперь уже не взывая к их особенности. – А вот он мог бы не пережить своей глупости. А-а-а-ах, Лашенькая я же сейча-а-а-а-ас! Ох, хватит, поиграла с вишенками и будет тебе. Ты что-то еще хотела от меня? - Ага, мамуль, очень хотела бы кой-чего сказать. – Прислонившись к Труде всем телом, Лашка жарко зашептала на ушко, снова заправляя огромную грудь травницы в платье. – Твои вишенки приказывают: пойти и ртом подоить спящего Панна. - Опять свои глупости говоришь, дочь. – Труда мягко оттолкнула захихикавшую дочку, облизывая губы и понимая, что рановато отправила восвояси околдованного мальчика, нужно было еще ротиком насадиться на него, раз такую тесноту в штанах ему подарила. – Ладно, мне нужно... в общем, не мешай.       Ей очень хотелось Панна, обязательно сладко спящего, как следует выдоить. Ну, чтобы мальчик проснулся довольным и уже облегченным.

***

      Очнувшись от смеси сна и ступора, Степан ощутил себя настолько отдохнувшим, как уже дней двадцать себя не чувствовал. Каждая часть тела аж пела от переполняющей его силы, а на лицо против воли просилась дебильная улыбка. Улыбка эта изрядно потускнела, стоило только вспомнить то, как именно он уснул: напряженное камлание, сокрушительный успех ценой вложения части жизненных сил и траты мета-навыка для ее восполнения, пришедшая злющая, как сто волков, Труда. Ее вываленная из платья грудь, на какую он смотрел не отрываясь, даже не понимая, что его уже оплетает магия дарованного Автобогиней свойства и собственного ведовства бывшей травницы. Если честно, то не было сил даже злиться – они не раз спорили на эту тему, и он помнил обещание женщины, какую он, чего уж скрывать, очень ценил и, быть может, даже любил... Хотя могла бы и просто усыпить его, а не вот это вот все.       Вспоминая о том, как тряслись перед его глазами громадные груди Труды, Степан улыбнулся еще шире и с наслаждением кончил, выливаясь в кулак незнамо в какой момент начавшей дрочить ладошки. К счастью, не своей собственной, а принадлежащей лежащей рядом Лашке, какая встретила его сонное моргание лучезарной улыбкой и жарким поцелуем. Он против воли ответил ей, так что следующие минут десять они самоотверженно обжимались и почти перешли к более глубоким проникновениям, но все же отстранились друг от друга. Отстранились только после того, как Степан тантрическим воздействием на энергоузлы друидки довел ту до экстаза одними только поцелуями губ, лица и шеи. Задачка не такая уж сложная, особенно если жертва сама всячески поддается навстречу и помогает воздействовать на собственную энергетику. - С утром добрым, Панн, завтрак готов. – Вплывшая в общий зал деревенской хаты, перестроенной из однокомнатной хижины, Труда улыбалась даже лучезарнее Лашки. – Садись давай, тебе силы восполнять нужно. - Нужно. – Согласился юноша, обвинительно ткнув наколотым на вилку куском затушенной в печи оленины. – Это вот прямо обязательно было? - Да, было. – Зло и резко ответила Труда. – Может не прямо так, но ты же себя опять чуть не погубил, глупенький ты шаман! Я и еще раз так же сделаю, если нужно будет, Панн. Хочешь, околдуй меня всю и запрети о тебе заботится подобным образом, но даже прощения не прошу. - Ну да, а выполненное задание Автобогини это так, совпало просто. – Панн, в общем-то, ее правоту осознает, но его несет и желчный выпад сам по себе получился. – Хорошее хоть что-то подарили? - Подарили. – Труде хватило совести чуть смутиться и покраснеть, но глаз она не отвела. – Ты и сам тогда согласился со мной... И вообще! Не хочешь такого, не убивай себя на глазах моих!       Шаман в ответ на этот выпад, полный искренней и непритворной мольбы да боли, только отвел глаза. Он всю жизнь был натурой увлекающейся донельзя, а тут ему такую штуку подогнали, как магия с системными читами. Просто не в силах он оказался вовремя останавливаться... а еще не в силах был побороть страх. Не за себя, а за двух людей, какие стали ему так дороги за время его жизни в новом мире. Смотря на сладко спящую Труду, на зевающую поутру Лашку, вспоминая тот ночной бой с пришедшими без спросу гостями, он раз за разом вздрагивает в ужасе. От того, как близко прошел тот огненный поток к лицу запаниковавшей и едва успевшей среагировать Труды. От того, как метнули зачарованный немножко кинжал в лицо Лашки.       Хотелось простого и понятного – защиты и надежных гарантий для его двух спутниц, ну, и для самого Степана тоже. Беда в том, что гарантии в этом бешеном и наглухо ебнутом мире может дать только сила, причем твоя, собственная, а слабость считается страшнейшим из грехов. И он старался, раз за разом рвал жилы и преодолевал пределы, достигая новых уровней или раскрывая новые знания. Все дьяволы мира, он даже засунул подальше свою гордость и начал изредка принимать задания, поставляемые Автобогиней! Ради себя и своей силы бы не стал, послал бы скрипты божественные в задницу, но представляя, что может потерять кого-то из своих женщин, невольно скрипел зубами и принимал.       И этой сладкой парочке тоже разрешал принимать те задания, пусть и не все, отнюдь не все. Они долго тогда говорили, прежде чем договорились-таки до единого итога. Никаких клятв или договоров не стали вносить, слишком хорошо понимали, что с ростом силы и уровня у них появится целая туча способов обойти ранее кажущиеся предельно надежными клятвы. Нет уж, сговорились на честном слове, только им одним и скрепив свои обещания. Конечно же, одно лишь слово не самая надежная вещь, но близкие люди привыкли друг другу все же верить, потому что они, ну, близкие. Что бы там ни было, но Степан мог подставить спину что Лашке, что Труде, хотя и понимал, что младшенькая из его женщин та еще язва.       Иногда он задумывался, аж до приступов паранойи задумывался о том, сколько раз она уже по секрету и шутки ради применяла на нем жетон или втихую привораживала своего благодетеля? Все трое они невольно стали относится к подобным вещам заметно проще и легче, принимая их без лишних нервов, но все равно как-то оно паранойю пестует. Шаман до сих про чуть бесился от того проваленного квеста, после какого начал незаметно для себя кончать от одного взгляда на женские тела в пикантных позах. Да, задание было сложным и даже просто полное выполнение его, без идеальных условий, дало очень немало всем троим, но избежать «штрафной санкции» было можно только выполнив задание на полный идеал.       Это ему еще пришлось заметно лучше, чем Труде, какая в течении полной седмицы просыпалась каждое утро бодрой и веселой, а к вечеру начинала постепенно тупеть и становиться очень безвольно-доверчивой. Причем ни он сам, ни Лашка не видели в этом ничего странного и охотно пользовались доступностью и безотказностью миленькой сисястой дурочки в самых пошлых целях. Лашке с штрафом за провал повезло больше прочих, она просто испытывала приступы возбуждения и желания запрыгнуть на ближайший член или лицо. Как она сама сказала – совершенно не заметила разницы. В общем, после пары-тройки таких поражений он невольно стал воспринимать подобный разврат, включая привязанную к нему ментальщину, куда спокойнее и, ну, нормальнее. - Ладно. Ладно! Признаю, я заслужил, ну, вот это. – Даже все усилия железной шаманской воли не помогли избежать того, чтобы покраснеть всем лицом. – Блин, просто... такой шанс закончить возню с этими древесными защитниками выпал. Я духов тех должен был еще три лишних дня камлать, если не полторы недели, а они прямо сразу пришли, я аж охерел весь. И тут уже не до бережливости к себе было, пришлось ловить момент, пока не убежал. - Вот, славный мой, коль не хочешь, чтобы убежал не момент, а мысли твои, да прямо в портки выбрызгиваясь, то не заставляй меня за сердечко-то держаться! – Указала на него ложкой Труда, зачерпывая еще немного невероятно вкусной каши. – Ты же едва стоял! Духом аки ниточка тонкий стал, дрожал весь, что листик в тряске! Жизнью же платил, жизнью и кровью! И не лги мне, ты сам рассказал под чарами! Да даже я, нигде не получавшая от богинюшки шаманской мудрости, да и то знать-знаю, что так нельзя, что плохо будет!       Возможность всласть покричать друг на друга за завтраком неплохо помогла избавиться от большей части не высказанного ранее груза, так что в новый день они вошли в нормальном состоянии. А войдя, принялись за работу, завершая трехмесячный труд свой по укреплению защитных рубежей их дома. Труда склонилась над котлом, попеременно возвращаясь к ведовским заклятиям, укрывая территорию еще одним пологом своих заговоров. Он сам, в компании с Лашкой, вернулся в лес и продолжил замыкать кольцо модифицированных друидизмом, ведовством и подселенными духами деревьев.       Закончили аж к вечеру, только на обед и помывку в ручье прервавшись, причем просто помывку, без всякого интима, несмотря на то, как соблазнительно виделась ему Труда в мыльной пене поверх ее главных ударных калибров. Завершив вырезать ряд знаков на приметном пеньке, превратив его в своеобразный замаскированный тотем и якорь для призыва духов, Степан понаблюдал за тем, как Лашка покрывает старый пень новым слоем коры, скрывая их общую работу, причем еще и дополнительно изолируя и так замаскированные знаки, а после старит ту кору, чтобы не выделялась на кажущемся со стороны трухлявым пне. Довершив дело несколькими проросшими на пеньке ядовитыми грибами-споровиками, чтобы не было охоты лезть туда, Лашка устало села на поваленный ствол того самого дерева, утирая лицо платком, а после очищая все тело чарами.       Степан сел прямо на землю, смотря на вечернее небо и тоже принимаясь бытовыми камланиями приводить себя в полный порядок. Благослови все боги и даже Автобогиня наличие бытовой магии, потому что без нее они оба выглядели бы теми еще детьми даже не леса, а бомжатской свалки. Наверное, единственное, что может заставить его пожалеть о том, что стал шаманом, а не классическим магом – этому классу бытовые эффекты даются заметно сложнее, чем какому-то среднестатистическому волшебнику. - Справились. – Выдыхает он, уже спокойно и даже умиротворенно. – Осталось завтра закрепить это все и, можно сказать, реально все. Система наверняка наградит чем, может даже и полезным. - Справились, Панн. – Улыбка у Лашки куда более довольная, впрочем, у нее и сил осталось побольше, она все же на подхвате сегодня, основную нагрузку неделю тому назад выполнила, когда основу конструктов выращивала. – Давай, что ли, развлечемся? Как насчет честного и веселого спора? - Ну, давай, наверное. – Степан ответил немного нерешительно, но с энтузиазмом, благо, обычно ему споры с Лашкой приносили исключительно удовольствие в той или иной форме. – На что и о чем спорим? - А на бросок монеты, вот этой самой. – В пальцах девушки, что улыбалась хитрой и шкодливой улыбкой, появилась и закрутилась медная монетка, мелькая между пальчиков. – Если герб, то ты мне лижешь сладенький цветочек, а после решаешь наказать мою матушку и околдовать ее страстно да постыдно, позабавившись всяко-разно, заодно забываешь о том, что вообще спорил со мной. А еще ты не будешь замечать, что я за тобой и матушкой смотрю, словно меня и нет. Если лик, то я даю мне цветочек целовать, а после ты решаешь меня с матушкой в наказание околдовать, заморочить нас да убедить, что мы обе трактирные девки, какие за медную монету на двоих дадут что в цвет, что под хвост, что промеж тыковок. Но тогда и забываем о споре сразу оба, и ты, и я? Ну как, честная сделка-то?       Степан на миг обдумал условия спора, прикидывая как будет действовать и выполнять условия спора и в случае своей победы, и в случае своей победы, но не найдя в условиях ничего такого, что не мог бы или не хотел выполнить, только кивнул, пожимая протянутую руку Лашки, даже не вставая с лиственного ковра. Та счастливо засмеялась, подбрасывая монетку вверх, и они оба наблюдают за ее падением, смотря на выпавший лик. Довольно усмехнувшись своей победе, Степан намекающе смотрит на немного зардевшуюся и словно чего-то устыдившуюся Лашку. Та только демонстративно вздохнула и раздвинула ножки, задирая свое простенькое платье вверх, открывая ухоженную кожу и аккуратный треугольник...       Она пахнет хвоей и мятой, травами и ягодами, какие собирает и выращивает волей друида, она стонет и вжимает его лицом в себя, стискивает затылок со всей девичьей силой. Она почти кричит, выгибается дугой, достигая пика и отдаваясь во рту горькой страстью. Степан не без удовольствия пользуется тантрической магией, превращая один оргазм в другой, затем в третий, доводя девушку до исступления, принуждая ее со всхлипом просить еще и еще. Оторваться от нее оказалось тяжело морально, но нужно же воспользоваться и другими плодами своей победы в их абсолютно нормальном споре. - Меня каждый раз стыд берет, но ничего не могу поделать, ух! – Утирая пот с лица, счастливая и кончившая Лашка обнимает его, все еще стоящего на коленях, целуя с такой страстью, что шаман даже потерялся ненадолго. – Обожаю тебя всего заколдованного! Обожаю, как меня саму ворожишь да ласкаешь! А ты еще и повод дал, сам разрешил, если еще раз так сделаешь, хоть заворожить потом!       И снова поцелуй, прерывающий недоуменный вопрос Степана, закончившийся тем, что у обоих дыхания не хватило продолжать. Разорвав контакт губ, они тяжело дышат, недоуменно моргая, словно и он, и она, что-то забыли, потеряв нить беседы. Помогая девице встать на ноги, Степан приобнял Лашку, шлепком ладони направляя ее возвращаться в дом, помочь матери, на что она только засмеялась и пообещала по возвращению сладким угостить. А ему все еще нужно будет проверить ряд тонких мест их контура, чтобы убедится, не просело ли там что-то со вчерашнего дня. Спасибо таким приятным для глаза сиськам Труды, он вчера эти моменты не проверил, так что проверит сегодня.       Проверил, ясное дело, не найдя ничего – он хорошую работу делает всегда, не дает себе халтурить, но все равно оставлять контур без финальной проверки в его знаниях считается неправильным. Уж очень система во всех отношениях стремится к перфекционизму, включая и степень вложенных знаний. А все Труда и ее приколы, да и Лашка тоже не помешала матушке, стервочка миленькая – любит она его ворожить, всегда стесняется, потом глазки отводит, но любит, того не отнять. Усмехнувшись обещающей улыбкой, закончивший проверки Степан садиться под еще одним деревцем, начиная взывать парочку подарочных контрактов с духами. Этих контрактов от Автобогини набралось уже больше двух десятков, один другого развратнее – нашлась работенка для одного из них и сейчас.       Контур служит замыкающей чертой, не давая увидеть и учуять явление старшего духа, какому скалящийся в предвкушении Степан передает образы того, что он желает. Да дух и сам очень скрытный и незаметный, лишь получающий команды от шамана, а не целиком влезший в явь. На минуту он задумывается не перебарщивает ли, но потом отмахивается – заслужили две наглые, красивые, милые и добрые, но все равно наглые стервы, что молодая, что милфа. Пусть отвечают тогда, благо им обоим и понравится, скорее всего: никогда Труда не отказывалась от такой его «мести», скорее только сильнее подбадривала, а Лашка вовсе, как бы не отыгрывала отрицающую все цундере, а от подобных игр аж горит и пылает вся. Нравится ей, когда ее околдовывают, шаман даже как-то наложил на нее «болтуна», вынуждая отвечать правдиво и не понимать, что именно отвечает.       Прямо за обедом наложил, позволив той высказать все свои фантазии о том, как вконец разозлившийся ее шуточками и непослушанием Панн ее обворожит и перегнет много-много раз. Потом он просто вернул ей нормальное сознание и наслаждался свекольным лицом Лашки аж до самой ночи. Ага. А потом, дня через два, лег на свежую постель, посыпанную пыльцой особых цветов, не то выращенных, не то через аукцион от системы купленных. И проснулся утром с огромным вязким пятном напротив паха, жесточайшим стояком и невероятной ленью, с какой не мог заставить себя даже подрочить, только и мог, что просить и умолять Лашеньку ему подергать, чтобы потом побрызгать или дать полизать в благодарность за предыдущее.       Цыкнув сквозь зубы, Степан встает на ноги, отряхивается и двигается к дому, где мать с дочкой уже приготовили ужин, готовясь его подавать. - Здравица гостю в нашем трактире! – Тут же приветствует его Лашка, одетая в уже новое платье типичной разносчицы, какое сама прикупила через систему и для себя, и для мамочки своей, высказываясь максимально просторечно, несмотря на то, что она с матерью очень даже хорошо и правильно умеют говорить, как для деревенских жителей, часто лучше иных горожан потомственных. – Чаво изволите? Снедь, выпивка, омыться или чаво сладкого? - Сладкое у нас недорого, гость дорогой. – Вмешивается Труда, наклоняясь так, чтобы соски ее грудей почти вывалились из едва ли не распахнутого ворота весьма пошлого одеяния. – Пирожки, вишенки, тыковки – усе как захочешь!       Землянин достал гнутую медную монету, выкладывая ее на стол и не без удовлетворенной иронии наблюдая за жадным блеском в глазах парочки «трактирных девок», какими они себя искренне сейчас считают. И ведут себя так, как, по их мнению, вести себя должны те самые трактирные девки. Искренне же будучи готовыми на все, абсолютно на все, лишь бы получить такую желанную монетку в свои алчные ручки. Труда тут же вывалилась сиськами на стол, предлагая и почти умоляя ее «промяж титек попяхать», Лашка перегнулась в пояснице, одновременно вульгарно, возбуждающе и чуть смешно раздвинув ягодицы и прося не смотреть на эту титястую суку и пихать ей в зад, тесный, нежный, жаркий за-а-а-а-а-а-а... - ...а-а-а-а-а-д!!! – С воплем наслаждения Лашка кончает, ощущая, как щедрый посетитель спускает в ее тесную и уже очищенную волшебством попку, сжимаясь вокруг стержня и вжимаясь ягодицами в Степана, едва не переворачивая в процессе стол. – Да-а-а-а-а! Мяня, мяня пяха-а-а-а-а-й!!!       Шаман улыбается довольной усмешкой, облизывая громадную грудь Труды, что стоит рядом, шепча на ухо о том, что она не хуже, что ее сиськи лучше, что медяшка ее, ей должна достаться, потому что она тако-о-о-о-о-е умеет своими девочками делать! Понемногу они перешли от застолья в постель, потом оттуда обратно за стол, но уже перекусить, благо обе «трактирные давалки» умели накрывать стол и готовить, потом опять в постель. Лишь сильно за полночь обе женщины вдруг замолчали, перестали спорить о том, кто из них красивее, страстнее, милее и, конечно же, дешевле, выгибаясь, раскрывая ротики в классическом ахегао, но не издавая ни звука. Лишь закончив молча и неподвижно кончать, они начинают недоуменно моргать и понимать, что именно с ними только что было. - Стервец. – Констатирует нарочито возмущенная Труда, принимаясь целовать своего любовника и соратника, тем самым не давая возразить ее словам. – Ладно, я еще заслужила-то потаскухой себя считать, ладно! Ладно дурную кровь мою тоже заколдовал, ей оно только в счастье! Но медяк гнутый, Панн! Я же вся цветком брызгалась от мысли о том, что я не просто потаскуха, а дешевая! Я тебе обещаю, вот от сердца говорю, что как буду тебя колдовать, то станешь меня считать дворянкой, а Лашку дворянской дочкой! И будешь мне, эти, значит, сиринады петь и вирши читать, прежде чем мы тебе, холопу деревенскому, дадим да платье задерем! И дадим только цветочки лобызать, уж поначалу-то точно! Чего улыбаешься, а? А ну иди сюда и поцелуй меня, бегом!       Сон настигнул весело смеющуюся и позабывшую свои обиды тройку только под самое утро, отчего проснулись они только к обеду. И тогда, сладко зевая, лаская друг друга нежными поцелуями, они в очередной раз собрались с силами, встали и пошли покорять систему и уровни, возвышаясь все выше и выше. Потому что какими бы они ни были обидчивыми, мелочными или коварными, но в сути своей они оставались едины. Попавший в иной мир и социум парнишка с невероятным могуществом за спиной, а также встретившие его добром женщины, совершившие самый правильный выбор в своих жизнях.       Любили они друг друга или просто ценили и вожделели? Наверное, каждый из них сам не смог бы ответить на этот вопрос с полной уверенность. Но при этом каждый в глубине души понимал, что ответ давно известен всем троим и для всех троих он одинаковый. Трое смеялись, плескаясь в каменном бассейне с нагретой духами водой, сидя в центре постепенно разворачивающихся замковых полей, какие иной дворец могли бы прикрывать, защищенные от всего мира и на весь мир наплевавшие.       Их было трое, но больше ни в ком они и не нуждались.

2. Опасный узник (Ковен Ведьм)

      Улицы Йордмарка встретили простого и ничем не примечательного шамана аж целого четвертого уровня весьма неласково, но и не сказать, что прямо жестко. Да, совсем недавно попавший в новый мир землянин был отнюдь не слишком подкован в рамках местного социума, но отыгрывать «туповатую и наивную деревенщину в столице» он мог вообще без проблем. Вписывался без малейших расхождений с ролью, особенно, как сказал бы Родислав Гастольдович Янин, в плане туповатости. Чуть не обворованный дважды, а еще раз умудрившийся потерять верхний кошель, где мелочевку держал, благо большая часть монет скрывалась во внутреннем кармане под сердцем, Степан понемногу начинал неслабо бесится. К счастью, он прекрасно понимал, что для бешенства у него немного не тот уровень силы, на каком его злость станет опасна для окружающих, а не для него самого.       Появившись в новом мире в дальнем пригороде Вестмарка он весьма быстро понял, что нужно поскорее двигать к городу, к людям, подальше от места своего рождения. Вот как на конец третьей ночи отбился от припершихся из темного лесочка ходячих мертвецов в количестве трех с половиной штук, так сразу и понял. Такое ощущение, что Ее Автомилфеистость, когда подбирала стартовую локацию, бросала кубик Д20, и этот кубик трижды кряду выпал единицей. Или хотя бы дважды. Нет, какая-то часть его понимала, что найденное с помощью разведывательных камланий старое кладбище, ставшее беспокойным строго в ночь под появление одного попаданца под новым Солнцем, являло собой прекрасное место для прокачки. Понимал да.       И был бы он воителем или классическим магом, то даже мог бы попробовать побольше опыта из этого дела урвать, но будучи начинающим шаманом, а также являясь совершенно неконфликтной личностью, Степан только проверил сухость штанов (очень удивился тому, что там все-таки сухо), да и побежал нахер из такой стартовой локации. Не утешали ни два полученных уровня, ни наградное знание и свойство, ни даже подарочки от Автобогини. Последние даже несколько расстраивали и внушали недоверие, если говорить максимально мягко. Полученный под конец боя с мертвяками мета-навык «Спасение в Очаровании», радовал припиской «скрыто» вместо внятного описания, лишь обозначая, что он имеет шансы повысить удачу Степана в случае смертельной опасности.       Никаких иных объяснений не предоставлялось, так что Степан инстинктами истинного геймера и сдававшего зачеты самому Погибели Сатаны студента чуял какую-то подлянку. Впрочем, стоило признать, что некую пользу этот мета-навык ему принес, когда шаман умудрился нарваться на какого-то лихого человека посреди дороги к городу. Как понял он уже позже, покамлав над трупом подарившего ему четвертый уровень мудилы, то был самый банальный наемник-браконьер-котрабандист, какой увидел хорошо одетого одиночку и решил его прижмурить ради профита. Заросший и грязноватый детина неопределенного возраста, вооруженный простеньким самострелом и топором на поясе, первым делом потребовал развернутся и сумку да дорожный посох отбросить.       Растерявшийся и не успевший насобирать себе свиту духов шаман рефлекторно подчинился, а потом понял, что тот просто не хотел портить одежину дырками. Ибо мудак тут же шмальнул точно в очень удивленную рожу Степана, наверняка бы убив его, несмотря на защиту пары примитивных духов, каких землянин рефлекторно призвал. Но недо-арбалет в его руках только сухо тренькнул, а после лопнул в самой основе, отправив стрелку выше головы землянина, а тетивой выбивая глаз неудачника. Если это было не везение от мета-навыка, то Степан был любимцем Родислава Гастольдовича, да. На рефлекторном ужасе ударив единственны боевым призывом, он прожарил напавшего слабой, но смертоносной молнией, а потом полчаса сидел бледный в тех же кустах, где свалился труп напавшего.       Спасибо стойкости духа от перка, что хотя бы не проблевался на собственные сапоги! По итогу знакомства с дикими пасторальными пейзажами, землянин твердо решил быть городским жителем и таки пришел в город. Удалось даже устроиться на работу, причем почти сразу, в том самом постоялом доме, где решил кости бросить. Оказалось, что готовый чуть ли не за койкоместо и кормление заполнять энергией бытовые амулеты молодой наивный юноша – это прекрасный постоялец и работник. Особенно если прошлый работник слегка помер от горячки, таки допившись до ручки, несмотря на пусть слабый, но дар, а нанимаемые на сдельную оплату одаренные дерут даже не три, а сорок три шкуры.       Так началась городская жизнь Степана, какая подарила ему пятый уровень уже к концу второй седмицы, заодно дав возможность возмущенно отбросить пару квестов, а также одарив халявным свойством. Свойство, делающее его идеальным быком-производителем и отцом для одаренных детей у одаренной матушки, было примерно столь же полезно, как алмаз размером с голову. Ни использовать, ни продать, ни даже людям показать, только что использовать вместо пресс-папье или прибора для колки орехов, усиливая отдельные типы камланий. К счастью, никто в душу Степана смотреть не станет, а особого отражения в ауре такое свойство не имеет, его только очень специфические духи, заклятия и чары могут уловить. Но, право слово, какой дегенерат вообще будет со столь специфическими сенсорными чарами наперевес ходить по городу?       Верно, никакой. - Совсем никакой, говорю, стал клев, так и передай Лобышу, что хорошая рыба нынче на полмеры подорожала, чтобы потом не плакался. – Усатый и бородатый глава рыболовной артели почесал лоб, убедившись, что посланный за свежими продуктами Панн его понял, а после продолжил. – В общем, эту рыбу проверяй, цену плати как обычно. Но со следующего раза, чтобы передал слово в слово, цена уже новая.       Покивав и с полным уважением в голосе повторив сказанное, Степан двинул обратно, следуя строго за двумя помощниками главной поварихи, какие и тащили нагруженные отборной рыбой бочонки. Степан тут только как проверяющий ту рыбу на предмет качества – очень почтенный Лобыш обрадовался тому, что Панн умеет порченное от свежего по одному взгляду отличать. Ну, а еще он, как посыльный, высказывал своеобразное уважение рыбацкому заправиле, мол, аж цельного одаренного к тебе за товаром прислали, уважили усы твои.       Возвращаясь на постоялый двор, Степан мимоходом размышляет о том, какие именно камлания он проведет этим вечером в своем дальнем углу, чтобы и полезно для всех, и не слишком затратно по резерву и реагентам, и без подозрений или лишних опасностей. Еще не хватало сжечь приютившее его место! Лобыш, конечно, тот еще вертила, но все же сравнительно порядочный человек, не желающий шаману зла, он не зря во снах работодателя немного полазил. Так что и сам шаман зла никому не желал, предпочитая покамест быть спокойным и не привлекающим внимания.       Если бы он был более внимательным, то заметил бы смотрящую прямо на него весьма красивую женщину лет двадцати пяти, одетую в дорогую и несколько зачарованную одежду, какая смотрела ему вслед темно-карими, почти черными глазами. Глазами, в глубине каких словно что-то пульсировало, меняя частоту и скорость пульса. А если бы был еще и любителем собирать слухи, то узнал бы одну из помощниц жены градоправителя, какая слыла неслабой одаренной и вообще суровой дамой, с какой шутки плохи. Возможно, если бы эти два «если» воплотились в реальность, Степан удивился немного, но едва ли бы сумел понять причину чужого интереса.

***

      Уставший после тяжелой работы по зарядке амулетов и не менее тяжелого камлания бытовых духов, Степан не обратил внимания на то, что некоторые вещи в комнате оказались чуть сдвинуты. Духов ничто не потревожило и ладно, значит никто и не входил. На то, что с подушки пропала пара волосков он тоже внимания не обратил, ибо просто не замечал этой детали, раз в три дня проводя очищающее камлание, скармливая все частички тела и оттиски ауры подходящему духу. Шаман просто вошел, разделся, упал на кровать и вырубился беспробудным сном до самого утра.       Снилось ему нечто мутное, нечеткое и словно пронизывающее насквозь, отчего проснулся утром он с заполошно бьющимся сердцем, но при этом сон не был ни страшным, ни даже неприятным. Скорее уж он задумался о том, что нужно бы где-то отыскать возможность сбросить пар. Не на племянницу же Лобыша засматриваться, как бы та ему ни моргала и ни намекала – женить же попробуют, а племянница та, хоть и красивая, но моргала и намекала уже столько, что кому только она не намекала да не моргала. И кто только те намеки и моргание не принимал в той или иной форме, да.       На следующую ночь сны повторились, тоже исчезнув из памяти, но оставив приятные впечатления и покрасневшие уши, с какими пришлось убирать пятна с простыни. Такими темпами шаман уже совсем отчаяться умудрится и таки пойдет в бордель. В бордель он так и не пошел, устав почему-то еще сильнее обычного, выключаясь вообще наповал. Сны были теми же самыми, так что заторможенный и туго соображающий землянин опять убрал пятна и принялся работать работу. Закончив с задачами, он испытал странное желание вместо камланий прогуляться по городу и не стал этому желанию сопротивляться.       Ощущения от прогулки вышли странными, даже более странными, чем его самочувствие в последние дни. Вот он идет уже неплохо изученными улочками, но потом моргает и словно перемещается за две сотни шагов. Снова моргает, снова смена кадра и новые сто шагов. Это даже забавно казалось, этакая телепортация, освоенная спонтанно и без всякой магии. Моргнул, новая улица, моргнул, переулочек, моргнул и он вежливо объясняет шапочному знакомому, встреченному на улице о том, что он в порядке, просто не выспался. Моргнул, и какие-то незнакомые подворотни, кислый запах помоев и рефлекторно призванные духи, убирающие грязь с ботинок. Моргнул и вовсе незнакомая, но пристойная часть города, а под ногу попадает желто-золотистого цвета камушек, едва не роняя его с ног.       Очередное моргание и шаман стоит перед дверями открытой кареты, недоуменно пялясь на этот экипаж, когда из дверей показывается очень дорого одетая и крайне красивая женщина немногим за тридцать. Крайне ухоженная и самую малость смуглая кожа, черные глаза, смотрящие в саму душу, стянутые в тугой пучок на макушке черные прямые волосы, правильные черты лица, пухлые губы, изогнутые в едва заметной одобрительной улыбке. Степан смотрит на нее и не может оторвать взгляда, не может ни моргнуть, ни даже слова сказать.       В теле разливается приятная слабость и истома, дрожащее какое-то напряжение, а еще чистейшее восхищение, с каким он смотрит на самую, наверное, красивую женщину, какую он только может встретить под этим небом. В этот предательский момент он снова моргает и открывает глаза уже внутри спешно едущей куда-то кареты. Объемная грудь в тесном корсете подпрыгивает на каждом камешке, а Степан никогда еще не благодарил всех богов скопом за плохую подвеску. Черные глаза смотрят в него, в самую душу всматриваются, подведенные коралловой помадой губы улыбаются скупой улыбкой, размыкаются в словах, задавая вопросы.       Он отвечает, монотонно, не отвлекаясь от своего странного спокойствия, а после снова закрывает глаза, моргает, и уже идет следом за госпожой Вертрагой, спускаясь вниз по выбитой в камне лестнице, неотрывно смотря на облегающую ягодицы темную ткань. Снова моргает и стоит на коленях, голый, смотря перед собой в темноту, даже не пытаясь призвать духовное восприятие или усилить зрение духом каким-то. Снова моргает и вот он уже перед старым, очень старым каменным алтарем, в теле бьется кровь и адреналин, тело снедает дичайшее возбуждение, но застывший в очередном моргании разум просто не в силах воспринять происходящее, осознать, чего именно он хочет.       Кто-то говорит за спиной и с боков, кто-то шелестит касаниями сканирующих заклятий, осматривая его открытую ауру и духовное тело, кто-то весело переругивается друг с другом. Женские голоса, красивые голоса, желанные голоса, он так хочет их понимать, слышать и осознавать, что именно он слышит, но не может этого всерьез захотеть. Женский смех, веселый и радостный, мельтешение перед глазами, запах жасмина и корицы чьих-то духов. Перед лицом его качаются кружева черных трусиков, какими его будто гипнотизируют, словно маятником. Ткань падает на алтарь, слабеет манящий запах, шепот на ухо звучит даже не приказом, а тем, что само собою разумеется, потому что не последовать этому шепоту невозможно априори.       Семя выливается на ткань и на алтарь, выплескивается бурными и обильными лентами под тяжелое дыхание Степана, под шепот и слова чужой воли, под резкие движения женской руки на чреслах. Женская ручка берет его собственную ладонь, кладет ее на член, помогает начать неспешно, методично и механично дрочить, пачкая белым черное белье и темно-серый камень алтаря. Алтарь сияет незримым светом, впитывает магию и суть принесенной жертвы, невероятно обильной и словно наполняющей алтарь силой, сравнимой с десятком жертвенных быков ежемесячно на протяжении десятка лет.       Снова шепот, жаркое дыхание на ухо и простой, понятный приказ – моргнуть еще раз. Степан моргнул, но обратно глаза не открылись, вместо новой картинки пришел только такой желанный сон.       Получена модификация сущности: «Высшая форма аурно-сокрытого подчиняющего семени суггестивно-передающего типа».       Степан уснул.

***

      Славный город Йордмарк слыл городом тихим, спокойным и удаленным от большой политики, твердо стоя на ногах и не стремясь лезть туда, куда лезть чревато. Здесь, казалось, ничего не менялось годами, одни и те же лица правили, одни и те же лица служили, одни и те же лица грабили, одни и те же лица ловили тех, кто грабит и защищали тех, кто служит, во имя тех, кто правит. Тихая гавань, удаленная от серьезных торговых маршрутов, не имеющая крупных магических жил или истоков, а также каких-то особо редких ресурсов, какие добываются именно тут и нигде еще. Иногда местные шутили, что вообще никто не понимает, а какого демона их достопочтимые предки, да упокоят боги их грешные души, решили основать Йордмарк именно тут. Шутки про то, что у них просто был пространственный кретинизм и они заблудились давно считались себя изжившими, но все равно регулярно употреблялись.       В нынешнем своем положении город был очень похож на тот, каким он был сто, двести, триста лет тому назад. И все заинтересованные стороны старательно делали все возможное, чтобы так оно и оставалось в дальнейшем. Нынешний градоправитель, занимает свой пост уже почти тридцать лет, получив его от своего дяди, какой, в свою очередь, интригами подсидел прошлого градоправителя и выдавил родню и свиту оного прочь из Йордмарка. Справедливости ради, обошлось без особой крови, порезали, повесили или организовали таинственное исчезновение только сравнительно мелким сошкам, оставив противнику место для отступления с сохранением лица.       Что касается нынешнего градоправителя, тоже бескровно получившего свое место от уставшего и несколько раз проклятого в ходе политической возни дяди, то очень немалая часть его влияния и стойкого положения в политическом поле состоит в том, что этот весьма ленивый и лишенный амбиций индивид крайне удачно женился. Кто-то сказал бы, что связывать себя отношениями с пугающе сильной ведьмой, какую в месте ее силы вполне можно было считать слабеньким мастером магии и вторым по силе одаренным в городе, выбор очень, до крайности даже, неразумный. Градоправитель же только улыбался, да отшучивался, мысленно вознося хвалу Дамокару и семейной реликвии этого бога, какая позволила заключить прекрасный брачный контракт, какой ни одна сторона не могла, да и не хотела нарушать.       Со стороны могло показаться, что почтенная Вертрага мужа держит едва ли не под каблуком, отгрызая во благо семейного ковена кучу финансов, не стесняясь заводить любовников и практически не допуская мужа к воспитанию двух дочерей-близняшек, какие тоже стали частью упомянутого ковена. На деле же мало кто подозревал, что мужа и впрямь все устраивает, вообще все! Любовниц он и сам заводил, содержал штат прелестной прислуги и даже рабынями на местном нелегальном рабском рынке закупался иногда, обновляя коллекцию своих цветочков. Денег на развлечения и красивую жизнь ему хватало, как и хватало их и на поддержание своей власти в полной стабильности. Дочерей он любил, но еще больше он их любил за то, что ему не пришлось с ними возится, подбирать им женихов и сыскивать приданное.       Грубо говоря, все то, что остальные считали подкаблучництвом и чуть ли не заклятием на воле и разуме несчастного мужа, было осознанным выбором человека, какой стремился не делать нихера, имея при этом максимальный уровень комфорта при минимальных обязанностях. И почтенный Коломей де Папичин этого своего желания добился, воплотил его в реальность, будучи предельно счастливым от факта своего успеха. Его прелестная и смертельно опасная жена занималась львиной долей всевозможных дел, какие он сам ей спихнул в жадные до власти руки. Вертрага иногда испытывала приступы сильнейшего когнитивного диссонанса от сложившейся ситуации.       Когда она повязывала себя узами брака с этим ленивым говнюком, она знала, что делала и на что шла, знала, что обретет и чем будет жертвовать. Знала и то, что со временем, понемногу, по капле, сумеет влезть в мысли и чувства мужа, загонит его под пятку свою и на лицо сядет, что фигурально, что буквально. Были готовы очень слабые и очень долгодействующие многокомпонентные зелья, заклятия, ритуалы, обращения к Гайе и прочие женские инструменты манипуляции мужчинами. Все в рамках их брачного договора, не нарушая его напрямую, неспешно и постепенно... и абсолютно бесполезно. С самого первого дня их брака Вертрага не применила ничего из заготовленного ею инструментария, получив все желаемое просто посредством обычной просьбы или намека.       Иногда она, работая допоздна над поставками реагентов, выматываясь всем ковеном над проведением жертвенных ритуалов темного урожая над посадками волшебных трав, истязая себя упражнениями по расширению подконтрольной территории, задумывалась над ужасающей в своей простоте мыслью. А кто из них двоих вообще под каблуком у кого? Точно ли ее «достопочтимый» муж, сейчас трахающий служанок и кушающий виноград из рук официальной конкубины, является проигравшей стороной в их внутрисемейной борьбе? Гнала она от себя такие мысли, не забывая, впрочем, проверить себя на любые возможные влияния.       Но нет, ничего такого, просто Коломей воистину умеет хорошо устроится в жизни.       Все эти мысли крутятся в ее голове, пока Лерта, старшая из двух ее дочерей-близняшек, никак не может замолчать. Мысли кружатся, а в голове у Вертраги не только осознание перспектив их неимоверно удачной находки, но и понимание того, что работы у нее только прибавится. Ибо да, находка их просто невероятна, сокрытая в совершенно рядовом и непримечательном одаренном шамане ценность способна возвысить их ковен на совершенно новый уровень. Вплоть до возможности обрести Имя, связав себя не просто с землей, но с чем-то большим и более глубоким. Вот только опять плоды этого успеха будут пожинать все, включая мужа, а пахать придется ей. Какая-то в этом ощущается несправедливость, глубинная неправильность даже. - ...столько мощи! Я боялась, матушка моя, что алтарь просто треснет пополам от потока силы, либо что треснет моя аура, когда в нас потекла обратная связь от алтаря! – Летра преувеличивает, но не слишком сильно, поток вышел не только сильным, но и неожиданным, наполняя мощью, немного, но на постоянной основе увеличивая резерв и прочищая энергетику от засорений и шлаков, вызванных принятием алхимии или участием в жертвенных ритуалах темного спектра. – И ведь мы даже кровь его не пролили, только выдоили бычка на камушек! И сможем повторить это на следующую седмицу, раз за разом! Я такого укрепления связи с землей не чувствовала никогда, не после единичного ритуала, даже без кровавой требы!       Дочь, конечно, во всем права, но Вертрага лишь устало выдыхает, осознавая не только перспективы, но и проблемы этой ситуации. В первую очередь опасность того, что бычка у их сестринства попробуют наглым образом увести. Они сравнительно верны друг другу, клятвы их крепки, а муж не сумел отказать ей в том, чтобы одолжить семейную реликвию для укрепления ковенских взаимных обещаний... но и цена сейчас чрезмерно высока. Вертрага понимала, что ради такого бычка любые обещания нарушили бы не только ее сестры, не только Черный Корень, но даже суки Пустыни или мрази Козьего Камня! Значит нужно позаботится о том, чтобы никто ничего не сказал, лично проверить всех, кого подозревает в продаже информации на сторону, кого-то вовсе принудив замолчать навсегда.       Потому что она этих лживых, жестоких, коварный сучек знает, как ощипанных и в верность их ни на единый медный грош не верит!       Скрыть будет очень сложно, слишком мощное эхо у требы, какую они даже не пытались замаскировать больше минимальной нормы. А скрывать нужно было даже мощнее, чем ритуал на десяток жертв людских или одухотворенных! Кто же знал, кто же ведал, если даже ведьмы не знали? Они просто думали, что поймали себе бычка покрепче, способного дать сильное потомство и усилить магию ковена – стандартная процедура на самом деле. Заморочить, заколдовать, окрутить, а затем дать алтарю жертву семенем, чтобы понять насколько в действительности залетный хер будет полезен и кому о тот хер себя на сноси отправлять. А тут такое... такое в общем.       Вертрага до сих пор не может прийти в себя от одного лишь касания к еще теплому от требы алтарю, словно на пальцах до сих пор осталась вязкая капелька белой массы, растираемая между подушечками. Словно она все еще ощущает биение силы и отдачу той силы от алтаря, от центра силы всего их сестринства. Тут уже не до вопросов наследниц, хотя видят камни и облака, Вертрага не сама запрыгнет на мальчишку при первой возможности, так усадит на него дочерей своих, ибо потенциал уже их дочерей от такого отца станет совершенно невероятным, даже немного пугающим. Тут речь о возможности стать силой, сравнимой с крупнейшими игроками даже не на поле ведовства, но в рамках самого искусства волшебства как такового! Нейрат, могучий, ненавистный и великий, тоже начинал с обретения способа стать сильнее, какой так сложно было удержать в только своих руках! - Хватит, дочь моя, сестра по власти моя. – Официально и предельно серьезно обратилась она к дочери и верной помощнице своей. – Возьми Зетру и Ламиру, раз она мальчишку нашла. Займитесь им, предельно мягко, не перегрузите ауру и не выжигайте разум, слишком бычок ценен для нас. Продолжайте опутывать его, а еще следите, чтобы никто еще не влез в ваш труд. Я буду думать над тем, как лучше это все развернуть в нашу пользу. - Да, мать моя. – Поклонившись и поняв серьезность ситуации ответила Летра, покидая кабинет и оставляя ту в одиночестве, в компании одних только радостных, предвкушающих, торжественных, но при этом таких тяжелых мыслей.       Дверь закрылась, а улыбнувшаяся довольной и мечтательной улыбкой Вертрага позволила себе немного предвкушения тех плодов древа могущества, какие она сорвет в самое ближайшее время. На то, что пальцы ее руки все еще словно намазывают между собой давно вытертую каплю она не обратила внимания. Не обратила внимания на тот легчайший новый оттенок чувств в тонком теле на месте контакта с мальчишеским семенем. И уж точно не посчитала, что накатившее возбуждение и желание спровоцировано чем-то еще, помимо предвкушения могущества, ведь для настоящей ведьмы сила и власть над силой той суть высшая форма страсти.

***

      Дни сливались в единое полотно странного и затяжного сна, сна приятного и даже желанного, но при этом крайне муторного и непонятного. Он куда-то ходил, с кем-то говорил, слышал чей-то голос, чьи-то шепоты и смех, слушал и запоминал. В какой-то миг он очнулся посреди незнакомой комнаты, довольно богато обставленной и весьма уютной, только что лишенной окон и находящейся, судя по всему, под землей. В теле и ауре присутствовало странное онемение, словно заторможенность, но звать духов или активировать тонкие тела он не желал, не хотел, не видел причины. Встав на ноги, он обнаружил еще теплый благодаря бытовым заклятиям завтрак-обед-ужин, сходил в находящуюся рядом ванную, смывая с тела пот, переодеваясь в комплект легкой одежды, висящий там же.       Только переодевшись в этакую мягкую и свободную пижаму, он понял, что доселе спал и проснулся обнаженным. Это показалось ему странным и даже ненормальным, но он так и не понял почему. Двери выхода из комнаты имелись, но он остановился перед ними словно перед неодолимой стеной. Не потому, что они заперты, он даже не проверил, а потому, что на дверной ручке двери висели, как будто так и нужно, женские кружевные трусики. В голове вспышкой прояснилось одинокое воспоминание – две женщины, две прекрасные незнакомки говорят с ним. Одна молода, черноволоса, белокожа и одета в богатое платье, качает перед его лицом своим бельем, вторая постарше, смутно знакомая, смугловатая и мило-серьезная, говорит, приказывает, просит повторить.       Следом он моргает, и госпожа Летра оставляет это белье в его руках, а госпожа Ламира хватает его за голову сзади, роняет на спину и приказывает спать. Снова моргнув, Степан осознал, что он все еще стоит перед дверью, только теперь на коленях и смотрит на это белье, смотрит и вспоминает что-то важное, смотрит и засыпает. Моргает и дверь открывается, смеющиеся госпожи, такие похожие друг на друга близняшки, сестры, Летра и Зетра, помогают ему встать, натягивают на его лицо упавшие с ручки кружева, шепчут и ласкают, касаются, щекочут, доводят до мучительного исступления.       Степан выгибается в наслаждении, почти вырываясь из их объятий, спуская прямо на себя, неясно-когда раздевшегося. Со стороны раздается строгий голос госпожи Ламиры, указывающей, убеждающей, укоряющей двух сестриц о том, что бычков нужно держать впроголодь. Смех и взаимные шуточки, тихий шелест ткани, теплая кожа, тяжесть на груди, поцелуи на губах, тяжесть на лице. Вкусная, нежная, желанная тяжесть, а еще стоны, слова и смех, приказы и убеждения, какие кажутся единственно-верными. - Это глупо, ваша матушка будет недовольна. – Женский и строгий голос, он почти видит, как она покачивает головой, осуждая и недоумевая, но он только сильнее лижет, сильнее целует, вдыхает каждый сладкий вдох аки последний в жизни. – Вы сегодня сами не свои юные госпожи, совершенно безответственно себя ведете. - Хи-хи-хи, Лара, ты только попробуй, ну! – Женский щебет, смех и радость. – Гляди, он опять спускает прямо на себя, так смешно! Смотри, опять меня забрызгал! - Я не буду-м-м-м-м! – Возмущенные слова сменяются возмущенным мычанием, какое мигом позже стает уже не таким и возмущенным. – Такая сила... Ох, это и вправду... вкус какой-то странный... - Хороший бычок, не сопротивляйся, твои хозяйки тебя подоятм-м-м-м-м-м!!! – Жар чужих уст на чреслах, влажная, нежная хватка этих губ, чмокающие и довольные звуки. – Мгпх-мг-мг-мг-мгрг!!! Мвах! Вкусно-то как... Хей, сестрица, это же моя очередь!!!       Степан кончает, моргает, спускает в ротик своей госпоже раз за разом, кончает, спускает, моргает, засыпает. Ему хорошо, так хорошо, что он засыпает, не сняв с лица их белье, он уже даже не помнит чье именно.       Он просыпается, дрочит на белье, не кончая, не смея кончить, вдыхая запах, вдыхая их желание. Затем он моргает, дожидаясь их прихода, они приходят, когда одни, когда другие, всех девять лиц госпожи и хозяйки, девять разных лиц. Каждая красивая, каждая желанная, каждая по-своему прекрасная, каждая желает от него подчинения и власти, каждой он подчиняется и отдает всего себя. Их тела и уста, руки и груди сменяют друг друга раз за разом, он уже не помнит, кого из них вожделеет сильнее прочих. - Привет бычок, как спалось? – Спрашивает его госпожа Зетра, пока за ее спиной сбрасывает с себя одежды госпожа Ламира. – Чего сегодня желаешь? Губки? Вымя? Щелки? Меня? Лару? Обеих? Или сначала выпачкаешь мое белье, м? Не стесняйся милый, я дам тебе все, что только попросишь.       Степан кончил в ее обмотанный вокруг надрачиваемого члена трусики, потом в темно-зеленые чулки госпожи Ламиры, пока она лично дрочила ему своим бельем, убеждая в том, что у нее белье не хуже, потом, пока смуглая красотка облизывала пальцы, госпожа Зетра и ее сестра принялись сосать, доводя его до извержения магией и языками. Он в этих странных днях кончает так легко и много, что даже странно, но его госпожам от этого только в радость. Степан лижет господскую киску прекрасной Летры и спускает в лоно оседлавшей его госпожи Ламиры, спускает и засыпает. Моргает.       Степан мерно и заворожено двигается, словно поршневой механизм долбя разложенную на полу ведьму, его госпожу, чье имя он помнит, но так легко забывает, кончая на ее живот. Она жадно и слегка нервозно слизывает семя с рук, собирает его пальцами и просит Степана забыть о том, что она была здесь. Ее вообще не должно здесь быть и не только потому, что сейчас не ее очередь. Он спрашивает ее почему так, сонно и потерянно, недоумевая от того, что нечто такое приятное, как их близость может быть запрещено. - Я не должна... ну, просто я хотела взять немного силы себе, а еще немного, хм, материала передать Ордринду, это сильнейший одаренный округи, большой любитель алхимии и покровитель местных дурманоделов… ты все равно не знаешь, а у меня еще есть несколько минмхм-хрмх-млхм-млхм! – Она словно сама не понимает, почему вообще сказала, почему призналась в подобном замысле, но вместо размышлений мучительно стонет, прогибаясь под неодолимым желанием и принимаясь делать ему минет с выражением блаженства на лице. – Камни и небеса, боги и демонмх-мхм-мм-м-лхмл!!! Чмпк! Ох, что же я делаю, я же попадусь так... Млх-мгл-мглк!       Степан моргает.       Зад у этой госпожи-ведьмы, ее зовут Арнея, невероятно пышный и тесный, мерные и такие сладкие движения внутри нее доводят шамана до исступления, но он не останавливается, потому что ему приказали не останавливаться. Приказали не сдерживается, приказали делать то, что он захочет. Госпожа пришла к нему этим днем, бросила в лицо очередные трусики, позволяя спустить в них, пока она раздевается, ублажила языком и губами, позволила выплеснуть семя в ложбинку между крупных грудей, с улыбкой собирая и слизывая каждую капельку, спешно и жадно, с лихорадочным блеском в глазах.       С таким же блеском и желанием она вертелась перед ним, наклонялась в той или иной позе, спрашивала, как именно он ее хочет, чего именно он от нее желает, какая часть ее ведьмовского тела самая желанная им. Степан не мог не ответить, не мог солгать, не мог отказать прекрасной госпоже, честно сказав, что ему нравится ее пышный и мягкий зад. В глазах ее мелькнуло сомнение, некое возмущение тем, что от нее хочет фактический раб, игрушка, бычок с плодородным семенем и золотыми яйцами, но это возмущение утонуло в желании, сомнение испарилось в лучах умиления и обожания, желания сделать все-все-все, что только будет приятно этому рабу, этой игрушке, этому ходячему раздатчику ценнейшего реагента.       И она улыбнулась, выпячивая ягодицы, очищая тело магией и смазывая вход нашедшимся в его покоях маслом, позволяя войти в нее легко, мягко и спешно, почти мгновенно кончая вместе с ним. Испытывая непереносимый экстаз от того, что сделала так, как от нее желают, так, как она сама хочет превыше всего на свете. Степан шлепает по ягодицам своей госпожи, по ее разрешению и приказу, закатывая глаза и кончая, кончая, кончая, накачивая тело и дух ведьмы потоками семени, настолько накачивая, что она не может даже держать его в себе, выходя из его «покоев» на подгибающихся ногах. Скомканную одежду она держит прямо в руках, капли, целые густые потоки белой массы стекают по бедрам на пол, вытекая из расслабившегося колечка мышц, на губах ее улыбка удовлетворения и отупевшего счастья, а тонкие тела напитаны силой под завязку, причем часть этих сил усвоена ею навсегда, навсегда сделав ее чуть сильнее.       Степан молча поднимает отброшенные было в сторону трусики и смотрит на них, желая больше всего на свете разрешения дрочить ими всласть, но не смея проливать семя без разрешения его госпожи.       Степан моргает.       Он склонился над алтарем из ставшего уже не серым, а мраморно-белым камня, аж дрожащего от напитавшей его силы. На этот алтарь он уже кончил совсем недавно, залил семенем и его и белые кружева чулков одной из своих хозяек, какая помогла ему семя вылить быстрыми движениями ладони. Помогла и жадно шептала на ухо о том, с какой бы радостью взяла это семя в рот, в зад, в лоно, промеж грудей или куда угодно еще, но нужно, нужно вылить его на камень. Такое расточительство, такая печаль переводить столь сладкое и вкусное лакомство, ради какого она готова на все, вообще на все. Но она часть ковена, а ее милый мальчик – любимая игрушка, любимый бычок и фонтанчик этого ковена и они оба должны делать то, что нужно.       Шаман сношает одну ведьму за другой, кончает на их тела, на нежную кожу его хозяек, какие сменяются одна за другой, какие тут же принимаются облизывать друг друга, слизывая семя с сисек или смакуя его на цветочных губах тех сестер, какие получили свое сокровище в лоно. Зетра и вовсе засунула язык поглубже между ягодиц Ламиры, закатив глаза от счастья, смакуя каждую капельку полученного наслаждения, чистой амброзии, ради какой она готова и не туда язык засунуть. К обоюдному удовольствию сестер по ковену, конечно же.       Стоящая на коленах, подстелив сброшенное платье под колени, Летра закатила глаза в экстазе, двигая головой вверх и вниз, насаживаясь на член раба своего по самое основание, забыв и презрев все рефлексы тела, просовывая твердость и пульсирующий жар в самую глотку. В закаченных глазах ее видны только белки, на лице печать полного отупения и запредельного экстаза, вязкая слюна стекает на объемную грудь, заляпанную слюнями и семенем, какое падало бы на платье, если бы не желающие немного лакомства вне очереди сестры.       Одним движением заскулившую в бессловном протесте жадную до семени дочку оттолкнула подальше ее мать, глава ковена, почтенная госпожа Вертрага. Она сама власть и ей он подчиняется даже не думая, не смея даже захотеть возразить. Она сама власть и находит в себе силы поставить его на колени, демонстративно принудить лизать ее гладко выбритую с недавних пор промежность. До встречи со своим любимым околдованным мальчиком она, конечно же, по ведовской традиции держала промежность ухоженной, но буйно растущей, демонстрируя превосходство над любым любовником, какого ставит на колени. Но ее милый Панн так часто ей лижет, что она просто не смогла удержатся от того, чтобы немного помочь ему с этой задачей.       О, с каким бы наслаждением она сама бы его ублажала сейчас, сосала и причмокивала бы не хуже, чем ее дочь, напоминающая сейчас накачанную зельями блядь, а не гордую ведьму! Но ей нужно показать превосходство, нужно показывать его постоянно и всегда и это тоже отличный шанс. Она, в конце концов, единственная в ковене, кто может не переходить сразу к отсосу или сношению, но выдержать хоть недолго, показывая, что ее игрушка уважает свою хозяйку и не посмеет ослушаться. Громко застонав, она кончила и оттолкнула паренька от промежности, поднимая его, укладывая на алтарь спиной и сама стает на колени, зажимает член, этот сладкий, манящий, драгоценный для нее член между огромных ведьмовских сисек, принимаясь облизывать головку и снова кончая, когда тот спускает на ее губы, лицо, грудь, даже немного в волосы, уже давно натренированный как можно быстрее отдавать семя своим хозяйкам и госпожам.       Степану кажется, что он в этот миг буквально слышит мысли и желания своей госпожи, а она, казалось, осознавала желания его, без всяких слов лаская его так, как ему больше всего хотелось именно сейчас. Снова кончая в оседлавшую его и скачущую на нем возлюбленную им госпожу ведьму, он срывает голос в восторженном крике, а ее крик вторит ему в таком же абсолютном экстазе.       Степан моргает.       Он впервые за долгое время не в подземелье, а в каком-то саду, судя по всему, внутреннем парке какого-то крупного имения, расслабленно сидит в кресле, пока ему жадно и спешно сосет госпожа Зетра, пока госпожа Ламира с нетерпением смотрит на свою сестру по ковену и ждет своей очереди, натирая проступающие сквозь ткань соски заметно увеличившихся грудей. Вокруг них заплетены чары, весьма сильные и мощные, отводящие взгляд и внимание, очень хорошо отводящие. Раньше госпожа Зетра заклинала бы эти узлы куда дольше, заклинала бы с большим трудом, а закончив предпочла бы отдохнуть, а не сосать член своей любимой игрушки, но это раньше.       Нынешние сестры по ковену могут похвастаться не только выросшими сиськами, раздавшимися ягодицами и ставшими чуть пухлее губами, но еще и магической мощью. Мощью, какую они черпают в семени своего пленника, заколдованного и очарованного, неспособного даже осознать свое положение. Но сила возросла у всех и потому отвлекшуюся и кончившую ведьму накрывает злой и раздраженной волей самой госпожи Вертраги, какая просто срывает мощные чары дочки своей. Одетая в облегающее платье с корсетом, туго зашнурованное на огромной груди, она вся в бешенстве, аж едва заметно шевелятся ноздри и зрачки в глазах расширенные. - Что это значит, дочь? – Неодаренного человека слова ведьмы, что вплотную приблизилась к грани магистра магии, если на своей земле, могли и до заикания довести, либо просто сердце остановить. – Почему Панн здесь, а не в его покоях? Ты забыла мои приказы? Или не осознаешь риска того, что его заметят? - Мчмок! Извини, матушка, простом-м-м-хмрхм, просто он попросил прогулятсмм-м-м-мммгх! – Снова насадившаяся на него горлом девушка чуть сосредоточилась, передавая дальнейшую фразу не словами а мыслями, благо ее выросшие силы позволяли и не такое.       Она не лгала, потому что этим утром, спустившись к нему в подземную комнатку, она опять застала его смотрящим на висящие перед глазами трусики, что украшали дверную ручку. И словно считав его желания, поняла, что он опять попробовал выйти в дверь и от этого активировал вложенное внушение. Его желание уже было подавлено, он уже никуда идти не хотел, хотел только смотреть на трусики госпожи и кончать на них... но ведьма пришла на пару минут раньше обычного, а сам шаман встал с постели несколько позже. И она его желание уловила, пусть даже оно и почти погасло в объятиях нежной ткани, а после не нашла причин отказать своей любимой игрушке. - Ох, камнями алтаря клянусь, дочь, я почти решила тебя проклясть чем-то болезненным! – Успокоившись, но все еще злясь, комментирует госпожа Вертрага, с улыбкой расстегивая корсет и давая прелестной груди своей выпасть под взор любимой игрушки, желание какой она ощутила и машинально удовлетворила, как и привыкла в последнее время. – Нужно было сразу сказать, что нашему Панну скучно в его покоях, я бы сама укрыла вас пологом отвода глаз! Подожди, я сейчас закончу и займу твое место. И не смей возмущаться, дочь, погляди как он смотрит на мои ведьмовские сиськи, как он их желает! Вот как себе такие нарастишь, так и будешь вне очереди ласкать этого милашку!       Механически и заученно наложив еще один слой своих чар, внушая еще большую любовь к большим ведьмовским сиськам вообще и ее груди в особенности, госпожа Вертрага прогнулась в поясе, принявшись сосать пульсирующий от перевозбуждения член даже не встав на колени, наклоняясь и насаживаясь всем телом, а не только мышцами шеи. Степан, какой под чарами своей госпожи мог думать только о ее сиськах, кончил почти сразу, несмотря на два или даже три изливания в ротик Ламиры и Летры.       Степан моргнул.       В голове его только сиськи, он не думает ни о чем, кроме как о груди своей госпожи, какая прямо сейчас расплетает очередной узел его уз, превращающих мыслящего человека в «бычка», игрушку для утех и носителя ценного семени, какой приносит пользу ковену. Она могла бы его усыпить и работать так, но было приятно смотреть на то, как он желает ее грудей, сисек, вымени, арбузов и еще много названий. Вертрага знала, что он эти груди обожает, сама внушала, сама закрепляла внушение, но именно потому ведала, что он хочет ее даже без чар, просто потому, что любит большие сиськи и красивых женщин.       Конечно же, она понимала, что снимать эти чары могло бы быть чревато с кем угодно, кто не ее любимый мальчик-раб. Но он так странно смотрел на нее, говоря, что не может понять, не может думать – типичная реакция обработанного подчиняющим ведовством, у какого произошел спонтанный момент ясности. Пара минут и он вернулся бы в норму, либо просто отсосать милашке, нарушив очередь между сестрами, чтобы мгновенно сделать его вновь послушным. И все же она ощутила это его желание понимать происходящее и тут же провела его в свой кабинет, усадила за стол в собственное кресло, зациклила мысли своими господскими сиськами, а после принялась снимать наложенные лично чары. Дочки и сестры тоже немного постарались, но их узелки лишь дополняли то, что она возвела отдельными внушениями, тогда как именно Вертрага делала основу, ее воля ту основу скрепила.       Да, она будет скучать за послушным и кончающим по команде мальчиком, какой обожает ее белье, мечтает дрочить в ее трусики, - стандартная для всех бычков ее ковена практика обработки, когда можно бросить такому ношенную ткань и тот сам закрепит все внушения в процессе, даже не смея ту ткань испачкать, только смотря и мечтая, - но нужно ведь двигаться вперед. Мальчику она предложит многое, он сам поймет, что бежать ему некуда, что его хозяйки его не отпустят, а также могут предложить ему очень многое. Камни и небо, да она даже согласилась бы взять его в ученики, подтянуть в тех аспектах шаманизма, какие связаны с близким таковому ведовством. - Пора открывать глаза, мой милашка. – Только и говорит она, встряхивая сиськами перед его личиком и тут же распуская последний узелок заклятия, с гордостью наблюдая за тем, как сладкий член ее игрушки вылился от стимуляции только и исключительно ее магией и зрелищем ведьмовского вымени. – Давай, не спеши, прогони силу по духовному телу, глубоко дыши, вот та-а-а-ак, молодец... Как придешь в себя, можно будет немножко поговорить о нашем с тобой будущем, мой милый и сладенький Панн.       Вертрага ладонью собрала выплеснутое семя, принявшись облизывать ладошку и кончая просто от одного щипка, лишь коснувшись каменно затвердевшего соска.       А вот Степан опять моргнул.       Потом он пришел в себя.       И тут же охуел.

***

      Всего в ковене было девять ведьм, именно тех, кто имел старшее посвящение, а также ряд учениц, обычно к большим тайнам не допускающихся. Ковен был темным и весьма кровавым, людские и нелюдские жертвы они практиковали регулярно, запитывая ими что урожайные ритуалы, что временные усиления слабых городских источников, что омолаживая себя или клиентов. Все девятеро были недурны собой, следя за внешностью, а уж обретя свой главный секрет могущества стали вовсе писанными красавицами. Весьма фигуристыми и сногсшибающе сексуальными красавицами, вплоть до того, что им пришлось весьма серьезно скрывать свои перемены во внешности с помощью магии. Точно так же, как скрывали они и возросшую силу, причем кардинально возросшую!       Ранее только Вертрага, жена градоправителя и глава ковена, была способна удерживать в себе столько власти над землей, что выходила на уровень слабого мастера. И только в самом центре своей земли. Сейчас же Вертрага вытягивала на слабенького магистра, не мастера, причем не в центре власти, а вообще. Ее дочери могли считаться мастерицами, как и еще парочка сестер, включая личную помощницу Ламиру, а остальные не слишком отставали. И умные, жестокие, коварные и смертельно опасные женщины делали все возможное, чтобы не показать столь резкий рост и сокрыть обновленную власть как можно дольше.       Они не расширяли зону покрытия ведовского сродства с землей, не закупали новых реагентов, скрывали все свои действия, маскировали ауру, окутали учениц и свиту кучей новых клятв или вовсе внушений, а еще действовали слажено. Каждая словно знала, что нужно делать, каждая осознавала, чем заняты их сестры, что они сделали, что не успели, что сказали, что решили. Их решение были коллективны, направлены волей той, кто владела основой алтаря, словно пролитое на алтарь семя связало их всех, но контроль над сестрами оставив у главы ковена. К ее вящей радости, ведь она избавилась от риска предательства, от слишком вольнодумных поступков отдельных стерв или даже прямого вредительства конкуренток.       Они не теряли зря времени, возросшими силами постепенно обеспечивая свои операции максимально возможными перестраховками, но не спешили расширяться сколь-либо агрессивно. И вот, теперь они могут считать себя готовыми встретить в своем городе почти кого угодно. Властные, могучие, смертельно опасные, непреодолимо прекрасные, имеющие невероятное сродство и прорезавшиеся таланты к приворотной магии. И вот все они, включая подавляющую своей аурой Вертрагу танцуют смесь канкана и кабаре перед сидящим в удобном кресле всего-то средненьким адептом шаманизма по имени Панн. Потому что тот попросил, а они, интуитивно зная, что именно он хочет увидеть в их танце, не нашли ни малейших причин отказать своему бычку в его милой и невинной просьбе.       Их громадные сиськи подпрыгивают, ножки задираются аж до ушей, выбритые где начисто, а где забавной интимной прической промежности аж сверкают от влаги, а на лицах невероятно ласковые, нежные и умиленные улыбки, с какими они смотрят на милашку Панна. Миг и они заканчивают танец, поняв, что мальчик вот-вот кончит, ведь его разум чист, но остатки заклятий слишком глубоко впитались в дух, так что привычку быстро и много спускать придется очень долго и утомительно нивелировать. Все девять высших ведьм выстроились перед ним ровным рядом, а вышедшая вперед Вертрага даже уперла одну руку в пояс, гордо и с превосходством смотря на любимого гостя, какого уже и бычком или рабом как-то неловко называть. - Что же, ты сам видел, что именно мы можем и как мы красивы, так может пора дать своим сучкам немного сладкого семени, м? – Она каким-то неясным образом знает, что именно сейчас хочет увидеть этот милый шаман, тут же начав давать ему то, что он хочет, потому что как же не дать ему желаемое? – Мяй! Мяяуук! Мяяя!       Ей вторят мяукающие и мурчащие сестры, обе дочки по бокам матери спешат опередить ту, они стают на колени и подгибают под себя руки, словно дрессированные зверушки. В глазах их только обожание, любовь, а еще жадная жажда, каждая их них желает первой отсосать и сглотнуть, первой принять семя в лоно или задницу, первой размазать его по сиськам или лицу, первой забрать себе больше всех остальных. Шаман смотрит на них, смотрит в себя, на полтора десятка усиливающих контроль через семя и мощь накладываемых семенем благословений свойств и модификаций сути в своем статусе. Смотрит на буквально нализанный и натраханный уровень, застывший на цифре тридцать восемь, на предложенные к выбору подклассы, на дарованные ему знания полные и малые. Смотрит на женщин, какие сделали его своим бесправным дилдо, какие теперь имеют, благодаря ему, достаточно силы, чтобы захватить не только этот город, но и немалый кусок Конфедерации, если решатся на такое.       Он смотрит на них, а после произносит, вздыхая и с немалым трудом подавляя рефлекторное стремление тела излить себя для своих хозяек: - Что же, почтенные госпожи, похоже в основных целях и постулатах вашего ковена в самом ближайшем времени произойдут некоторые весьма значимые перемены.       Никто из влюбленно-покровительственно смотрящих на него ведьм даже не подумал ему возразить.

3. «Рвать и Терзать» или «Драть и Сношать» (Ингрид Копейщица)

      Рейд шел неплохо почти до самого конца, но в деле удачного заплыва по кровь и золото умение правильно уйти в разы важнее и ценнее, чем красивая драка. Воитель любит смелых, ценит пролитую во имя его кровь, но успешно отступивший воин всегда может пролить еще и еще крови, пойти в новый и новый поход. А вот мертвый, несомненно с честью уйдет в чертоги Войны Владыки, но только навсегда там останется, закончив свой путь на земле. Так что северные налетчики, несмотря на славу кровавых берсеркеров, вполне себе любили и умели проводить организованное отступление, если на то была нужда. Как шутили мягкотелые жители теплых земель «власть Воителя заканчивается там, где можно отхватить пинков», и пусть таких шутников не раз в круге клинков наказывали за слова эти, но доля правды в шутке все равно имелась.       Этот рейд не относился к таким, где можно потерять большую часть дружины, но задерживаться возле разоренного городка, скорее уж деревни-переростка, никто не хотел и не собирался. И все же Ингрид решила еще полдня охоты себе подарить – все способы связи через амулеты они подавили своими молитвами и общей «волей презрения», частным проявлением дара обращенного внутрь себя, этакого поля антимагии, создаваемого целым войском. От прямого урона такая общая защита прикрывает не слишком серьезно, но вот попытки подать крик о помощи давит вполне успешно. Потому тех нескольких трусов, какие убежали в ближайший лесочек и надеялись скрыться, Ингрид хотела изловить лично, лично же растерзав.       Давненько не доводилось ей выпускать внутреннего зверя, давненько тот не пил крови, все как-то больше клинком да копьем в последние месяцы приходилось работать. Брат ее бы отговорил, наверное, он всегда был более рассудительным в их паре, но в этот рейд она отправилась одна, тогда как брат решил опять попытать удачи в мести за отца. В том, что он сможет больно ужалить сталью в подбрюшье солнцелюбам поганым, она не сомневалась. Скорее расстраивалась, что именно ей жребием выпал этот рейд – простой, выгодный, но при этом особой славы в таком не сыскать, только добычу. Местное ожиревшее и расслабившееся население мягкотелых ничтожеств давно не знало ни клинка, ни топора, ни алого цветка, а вот товаров и богатств скопили немало.       Слишком много ошибок, как для прибережного поселения, живущего в том же мире, что и поклоняющиеся Воителю налетчики. А за ошибки, как доказано не раз, всем и вся приходится платить, но беда местных позорищ в том, что пришедшие к ним гости плату принимали только одну – кровью да сталью, ничем более. Убежали единицы, из воинов почти никто, так что Ингрид не считала себя чрезмерно легкомысленной – она же не вслепую побежала за ускользающей добычей. Расспросила, причем с пристрастием, местных, знала, что в том направлении крупных поселений нет, как нет и нормальной дороги, а из возможной угрозы там только живущий в одиночестве шаман.       Ингрид не боялась ни оставшихся беглецов, ни тем более весьма молодого шамана-отшельника, какой сам по себе будет неплохим товаром, если его притащить живым. Конечно сильный заклинатель духов может стать немалой проблемой, если как следует закутался в своих духов, и сидит в своем доме. Но сильный заклинатель духов в такой дыре сидеть не будет, да и «парнишкой сметливым» его называть не станут. В общем, желающая ощутить азарт охоты Ингрид Копейщица не видела причин, по какой от той охоты можно отказаться. Легкая нотка опасности скорее делала это блюдо несколько острее, но не пугала ее даже в малом.       Сбросив добротный нагрудник, кольчугу, наручи и поножи, оставшись в одной только нательной рубахе да с неизменным копьем в руке, она уловила следы добычи. Нюх у нее, прошедшей обряд единения со зверем, могучим северным волком, даже в человеческом теле невероятно остер, но она и без нюха след бы сыскала. Бегущие, да еще и тащащие своего раненного товарища, трусы даже не пытались скрываться. Пропустить такой след она бы не сумела даже выпив бочонок эля и закусив пятнистыми шапками боевых грибов.       Путь через лес много времени не занял, несмотря на много буреломов и оврагов – она шла по следам местных жителей, так что тоже проходила проверенной тропой. Не сразу она поняла, что идут они именно к шаману, но поняв лишь улыбнулась – вдруг да будет интересный бой, вдруг да развлекут ее. Опять же, гонятся за разбегающимися по всему лесу трусами не придется, ничтожества сами в одну кучу собрались, будто бы надеясь найти в себе смелость или яйца. Ни того ни другого у южан, по мнению Ингрид, не имелось от рождения, а редкие исключения то правило лишь подтверждали, ровно по заветам нейратских-мудацких-мудрецких знатоков.       Жилище шамана располагалось на холме, весьма крепко сбитое и чем-то не понравившееся Ингрид. В первую очередь тем, что она так и не заметила ни единого духа, какой ее бы пытался замедлить, затормозить или выпить часть ее сил нематериальной хваткой. Казалось бы, сплошное разочарование и оказавшийся еще более жалким, чем ожидалось изначально, заклинатель духов... но для жалкого мальчишки дом был слишком хорош. Крепкий, ладный, уютный и ухоженный, неясно как вообще построенный посреди густого леса, где ни бревна не протащить, ни камня подвести, ни от зверья сокрыться.       А еще примерно здесь пропали следы убегающих, как исчез и запах их, весь, до конца, словно их в небо унесла огромная птица или сама земля проглотила. Ингрид никому бы не призналась и удавила бы голыми руками посмевшего предположить такое вслух, но ей стало несколько неуютно. Словно она сама добровольно зашла в логово к зверю, а не на охоту вышла. Волной боевой ярости прогнав слякоть неуверенности в своих силах, она неспешно и неотвратимо шагает к дому, не удивившись даже тому, что ее встречать вышел тот самый шаман.       Он оказался действительно молод, настолько молод, что даже не верилось – едва ли ему больше шестнадцати зим, ну, край восемнадцати, если жизнь не сильно била. А еще ей не нравился его взгляд, спокойный и усталый, оценивающий какой-то. Не как женщину оценивающий, - а уж одетую в одну нательную рубаху воительницу кто угодно бы оценил, - и даже не по-воински, а словно резчик, смотрящий на особо крупную кость или плотник, прикидывающий как ему взяться за постройку дома. Такой взгляд казался неправильным, нелогичным и все меньше привыкшей спиной и затылком чуять опасность девушке верилось в то, что она просто встретила не то безумца, не то дурака, какой просто не понимает степень ее опасности. - Ну и где эти трусы, мальчишка? – Вопрос она задает больше для провокации, не слишком веря, что ей ответят, готовясь начать бой сразу же, как тот рот откроет. – Неужто и впрямь сокрыл их в доме своем, а они мальца отправили жизни их защищать? Коль так, то я даже не удивлюсь тому, как глубоко южанин может затолкать себе в гузно собственную гордость и честь. - Да они и не шли сюда ни разу. – Спокойный ответ и даже не изменившаяся поза, ни тона, ни полтона магии в его действиях, а ведь перевертыш всеми чувствами вынюхивала начинающее колдовство. – Я сразу же их след запутал, духа послал подлечить Бойо, а потом след замкнул ко мне в гости. Все равно ведь пришла бы. А еще я не шаман.       Ингрид долго злить не нужно было, чтобы она впала в кровавый раж, а уж сейчас взбесилась она сразу, во всю ширь своего волчьего духа. Осознавать, что тебя обвели вокруг пальца неприятно, а еще неприятнее понимать, что догнать подлеченных и уносящих ноги трусов она точно не успеет за отмеренный себе срок. И даже все то, что она сделает с «мальчишкой» утешало слабо – пусть ценой своей шкуры, своей крови, но жизни трусов он оплатил и выкупил у Воителя. Единственная причина, по какой она не бросилась на врага была его последняя фраза. Уж шаманскую магию она бы ни с чем не перепутала, а она тут была, пусть и словно закрытая, замкнутая, спрятанная, но не от ее нюха. - Не шаман? – Спросила Ингрид с нескрываемой насмешкой, пока пальцы ее сжимали копье аж белея. - Ага. – Мальчишка лишь плечами пожал, а после пояснил, словно само собой разумеющееся. – Я – белочка.       И под слегка недоуменным, а то и просто охеревшим без всяких «слегка» взглядом Ингрид он натянул на лицо странную маску из нескольких грубо сшитых беличьих шкур. Они замерли друг напротив друга и каждый понимал, что следующее движение будет началом боя. Но в голове у молящейся Воителю не складывалась картинка – она не понимала происходящего, не видала логики, не видела атаки или защиты, только дурацкую маску, в какой и колдовства не ощущалось никакого!       С оглушительным треском лопнула ветка где-то в стороне и Копейщица сорвалась подобно стреле с натянутой тетивы, делая выпад копьем, окутав то собственной силой, способной ранить нематериальное и прорезать магические преграды не хуже, чем острый нож прорезает плотную шкуру. Вот только неотразимый удар закаленного в крови ее врагов наконечника встретил только пустоту и свист ветра. Ненормальный мальчишка извернулся, изогнулся, выкрутился, словно и вовсе костей не имел, а после бросился в сторону. Не в дом, а вдоль него, заставляя почуявшую кровь Ингрид бросится следом, раз за разом делая выпад копьем.       Вставший о четыре конечности шаман и вправду мелькал не хуже белки, изгибался, изворачивался, уклонившись от выпадов копья так, как живая белка не уклонится – белку бы Ингрид уже насадила на острие. Рывок, тычок, выпад, а после бросок копья, какое все равно пролетает мимо. Миг, и сама Ингрид прыгает вперед, исполняя свой излюбленный прием боевой: в прыжке же обратившись зверем, кровожадным и злым.       И началась погоня, и закипела кровь, она бежала и неслась над землей, призраком и тенью, а верткая белка мчалась впереди, на шаг, на полшага, на волосок успевая отскочить от каждого ее прыжка, каждой атаки! Овраг сменился стеной деревьев, белка рвется в кусты, пытается спрятаться среди них, лезет на дерево, но она не отстает, преследует, загоняет отчаянно бегущую добычу. Могучее тело проламывает кусты, перемахивает через овраг, взбирается на древесный ствол, лапой выворачивая дупло в облаке щепок, но белка вновь уходит. И вновь, и вновь, блядская она тварь, азарт охоты на какую будоражит кровь с каждым рычащим выдохом!       Между древесных стволов, вдоль буреломов и сквозь них, над цветочными полянами и по звериным тропам гонит она петляющую белку, гонит, загоняет, понимает, что еще немного и она настигнет слабеющего зверя. Рывок, тело струной натянуло в воздухе, легчайшее столкновение, ошибка убегающего, и они оба падают, крепко сжимаются клыки зверя, с тихим хрустом ломается тонкая шея и торжественный волчий вой раздается на весь лес. Она хватает белку в зубы и тащит ее за собой, довольная и счастливая, как никогда доселе, хватает и приносит прямо к дому, где сидит на пороге усталый юноша с мрачным лицом.       Выпустив из пасти сшитую из шкур беличьих маску, она виляет хвостом, радостно тявкает, когда легкая ладонь паренька гладит ее по голове, чешет за ухом. Она обращается обратно, оставаясь перед ним нагой и прекрасной рыжевласой девой, а не зверем, облизывает пальцы гладящей руки, преданно смотрит в глаза и наслаждается наградой охотнице, дыхание ее становится чаще, каждое касание, каждый зарывшийся в ее волосы палец заставляет скулить, заставляет стонать, и она рычит от накатившего наслаждения, извивается в пике страсти, а после набрасывается на не сильно то и сопротивляющегося паренька.       Она сверху, всегда сверху и сейчас тоже, скачет на нем, бедрами вжимает его в доски пола, едва не разрывая одежду и гавкая, гавкая, рыча и скуля от страсти, говорит ему о том, как она рада, как она его хочет. То и дело срываясь на странные слова, складные и длинные, она отвечает на какие-то вопросы так, словно вдруг научилась говорить и понимать людскую речь, словно ей есть дело до этих слов, а не бьющихся о чужое тело бедер, ласковых пальцев на груди и сосках, пронизывающего все тело от лона до головы удовольствия.       Она кричит, стонет и рычит, забывая все на свете, она стоит на четырех конечностях, выпячивая зад по-звериному, как и должно быть, принимая своего хозяина сразу везде и всюду. Она слизывает собственные соки с его чресл, вылизывая его пока тот снова не обретет твердость, а затем все начинается по новой. Лишь когда солнце окончательно заходит, она позволяет усталости взять власть над собой и погружается в спокойный и такой прекрасный сон. Но не был тот сон сном без сновидений, нет, ей снилось очень много приятных и нежных снов, снов о том, что когда-то похотливая послушная потаскушкная сучка была человеком, была прославленной и жестокой Ингрид Копейщицей.       Ей снится, что она проснулась, отсосала своему любовнику напоследок, что она нашла свое копье и пошла сквозь лес, забывая о том, что с ней было по дороге, помня лишь то, что охота не задалась и трусливая добыча сумела уйти. Вернее, Ингрид этого не помнила, не сосала и уж точно не забывала, забывала потаскушная сучка, шепча и лая в уши злой, плохой, нехорошей Ингрид. Она же сосала своему человеку-хозяину, из памяти Ингрид зная, что люди так иногда делают и могут, она же свернулась калачиком в глубине памяти потаскушной сучки и заснула там, дожидаясь момента, когда можно будет опять проснуться, поохотится, потрахаться и снова забыть.       Лишь когда они обе спят, во снах их, немного переплетались две разные охотницы, отчего по утрам Ингрид Копейщица порою сама не осознавала того, как ее пальцы начинали ласкать их общее тело – сильное, выносливое, страстное и такое жадное до ласки. Пристрастившаяся к утреннему рукоблудию Ингрид, впрочем, особого внимания на это не обращала – мужика у нее давно не было, а найти такого, чтобы не убоялся ее брата и, что куда важнее, ее саму смог не убоятся и уложить в постель, знаете ли, даже на ледяных островах отнюдь не просто.       Оставшийся возле своего дома смертельно вымотавшийся и выполнивший Автобожественное задание Степан лишь устало развалился прямо на досках. Ну, он выжил, будучи всего-то пятнадцатым уровнем, умудрился от этой стервы отбиться, заморочить ее с помощью подаренного Милфейшей из Милф контрактного малого знания, заодно закрыв выпавшее задание. Из позитивных моментов, кроме уже шестнадцатого уровня и самого дикого секса в его жизни, можно учитывать спасенные жизни убежавших из Прилежной выживших, каких он сумел прикрыть. Из негативных, разумеется, тот факт, что ему нельзя было убивать кровожадную мразь, какую пришлось трахать... ладно, это не прямо ужасная мука, какая поломала ему психику, но все равно он ощущал себя немножко использованным.       Просто использован он был не этой рыжей бестией, а скриптами Автобогини, какие вынудили-таки его к разврату. Ладно бы можно было хотя бы мозги этой твари выжечь, но нет, не вышло бы – прямого запрета нет, но от толпы пошедших за своей предводительницей злобных головорезов где каждый пятый умел усиливать свое тело и резать нематериальных духов обычной сталью, а каждый первый еще и амулетами какими владел, Степан бы никак не отбился. Да он и от половины таких уродов бы не отбился, а спрятаться не вышло бы – одно дело заморочить одинокую кровожадную психопатку, а совсем другое скрыть свой дом от толпы мудаков-викингов.       Да ну его нахрен, проще было реально отпустить ее обратно, подправив через вложенную духом субличность память и мысли! А он еще радовался, когда оказалось, что его попадание принесло его почти под самое море! Это же прекрасно, можно будет купаться, рыбку ловить и воздушных змеев пускать! Какого хера в его классическом фентези забыли фентезийные же викинги? Кому подать жалобу на беспредел? - Что же, зато я точно понял, что квадробинг – это не для меня. – Резюмировал он, собирая разбросанную одежду в единую кучу. – Интересно, а можно ли считать ее фурри, а меня фурфагом или это так не работает?       Задумавшись о столь великих мыслях, совершивший маленький подвиг шаман, спасший полтора десятка беженцев от кровожадных культистов местного Хорни, то есть, тьфу ты, Кхорна, продолжил попытки склеить частично разорванные тряпки.              Впереди его ждало еще много-много приключений.