Часть 1. Аддикция.

В воскресенье, в половину девятого, город кажется таким спокойным. Там внизу никого нет. Ветер покачивает деревья, и свежая листва приятно шуршит. Слушая птиц, замечаю, как сквозь прохладный, апрельский ветер меня согревает и одновременно слепит это старое, уставшее солнце. Когда-нибудь оно погаснет и тогда ничего этого не останется…, но сейчас я улыбаюсь. И сейчас все по-другому. Раньше в это время я шла на работу. Выходила из подъезда и обходила дряхлую пятиэтажку там, где она отбрасывала свою серую тень, со стороны унылого детского сада. Он находился прямо у моего дома. Такой грустный, выкрашен в разные, безвкусные цвета. У меня бы развилась депрессия, ходи я туда. Поди у работниц этого сада она давно уже есть. Каждое утро эти тетки в халатах и чепчиках стояли с торца моего дома и курили, их было человек шесть, когда пять. Завидя меня, они тут же умолкали и провожали меня подозрительными взглядами.     Однако теперь я живу в Питербурге, а то было еще в Москве. И пусть Москва встретила меня не очень хорошо, я по ней скучаю. Хотя, как город может быть виноват? Вернее тогда сказать, что мне там было неуютно. А можно ли скучать по тому месту, где тебе было неуютно? Пожалуй, это от тишины. Здесь же так пусто и тихо, что скоро тоска моя перейдёт в апатию. И только он служит мне лекарством. В пятницу, сказав, что хочет остаться в этой квартире на все выходные, отдохнуть, он мирно спит в своей комнате. Вообще, Николай Максимович уже не в первый раз остается в Питере, вместо того, чтобы ехать в Москву. Хотелось бы верить, что я тому причина, но нет. Конечно, мне нечасто приходится его видеть. Но когда он приезжает, у меня всегда сосет под ложечкой, щекочет в груди и голова кружится. Я всегда за ним наблюдаю. Как он ходит, сидит, работает или читает. Он никогда не замечает моей слежки. Можно подумать, что мне пора готовиться в шпионы, но в этом я оказалась честно, плоха. Что он ничего не замечает, мне только казалось.     Однажды он приехал посреди рабочей недели, зачем не знаю, но пробыл только около двух часов. В это время он попросил у меня несладкий чай и сел читать какую-то книгу. Спросить о ней я постеснялась, мы редко о чем-либо говорили. Чашку я поставила перед ним молча. Так же молча ушла, но успела разглядеть название книги на страницах. В следующий раз, проходя мимо дивана он чуть заметно улыбнулся. Там лежала точно такая же книга в мягкой обложке, которую он недавно читал, сидя на этом самом диване. И я поняла, он догадался, что я за ним наблюдала. Николай Максимович прошел в кухню, достал стакан и налил воды. Я же отчего-то спрятала «Театр» С.Моэма под подушку и осторожно последовала за хозяином квартиры. А может он и не заметил?     — Интересно? – спросил он. Конечно он спрашивал о книге. О чем еще?    — Ну…, да! – честно ответила я. С ответом меня тут же ударило легкое чувство вины за шпионаж. С другой стороны Николай Максимович совсем не злился. Наоборот, улыбался.    — Любимый роман моей мамы.     С тех пор мы стали общаться. Не сказать, что очень часто, но все же. Нас даже можно было хоть и с натяжкой, но назвать знакомыми. Не то что тогда, когда я робко переступила порог квартиры прославленного маэстро. Тогда мне было страшно и стыдно от того, что он привел меня в свою квартиру и позволил там жить. Он очевидно понимал на что шел и потому не брал с меня платы. А кроме того обещал помочь с работой. Правда я надеялась подыскать место самостоятельно. Только оказалось, что приличной работы в Питере легко не найти. В этом Николай Максимович тоже преуспел скорее меня. Он нанял меня в академию, где работал ректором. Вот тогда то мы и стали ближе. Я до сих пор не понимаю, почему он так добр. Так не бывает, и поэтому за каждым словом ждешь подвоха.    Нет, он всегда был терпим и относился ко мне с какой-то теплотой. Я чувствовала, как он оберегает меня, хотя от чего? В момент я стала его «ребенком». Он называл «своими» всех детей, с которыми работал. Он их учил балету и искусству. Воспитывал не только душевно, но и физически. Было видно, эти дети совсем не машины, они сосуды, которые он наполнял собой. И в каждом из них навсегда оставалась частичка его души. Но я не имела никакого отношения к танцам, я была персоналом. И все видели это его особое отношение ко мне. Многим это не нравилось, однако Николаю Максимовичу на их нескромное мнение было откровенно плевать. Я им восхищалась, думала, что он пример, рубеж к которому мне хочется стремиться. Я думала, он мой остров. Но он не был ни тем, ни другим. Я просто не поняла, что влюбилась в мужчину на двадцать лет меня старше. А когда поняла, стало уже поздно.    Сначала я не верила. Разве я могу полюбить его? Но он притягивал. Я не могла не слушать его. Не могла не смотреть, не отвечать. Я буквально ходила по его следам. Читала те же книги, смотрела его любимые фильмы, слушала его любимую музыку и удивлялась, как все это может нравится мне? Ведь все это не мое. Потом я не хотела этих чувств. Ведь мы, все же такие разные. Разве я буду ему хоть когда-нибудь нужна? Нет, он восхищался другой женщиной. Я и все, кто был близок к нему, о ней так или иначе знали. И мне было до нее очень далеко. Однако позже я сдалась и приняла собственное сердце. Засыпала ночами с его фотографией или со слезами, понимая что все это пустое. Ходила в его вещах и представляла, как… Какая дрожь меня брала, если он меня случайно или мимолетно касался. Как гасли все звуки мира, когда он со мной говорил. В конце концов я себя ненавидела. Я говорила себе, что он всего лишь привычка. Я хотела уйти, сбежать. И не смогла. Это была аддикция.    Я стала невозможно зависима от него во всех смыслах. Жила в его доме и работала в его академии. Он заменял мне всех. Так вышло вышло, что он стал единственным человеком, которого я хочу видеть и слышать. Это и спасало и убивало. Иногда я смотрела в окно и просила тишину, не решаясь в очередной раз позвонить ему: «Просто вернись домой…». И в носу всегда щипало после этих слов. Одинокая слеза скатывалась по щеке, а я в очередной раз осознавала, что осталась наедине со своей, никому не нужной любовью. Я больна? Это расстройство? Это ненормально! Это пройдет, само, все проходит рано или поздно. И он пройдет…    Сегодня он был особенно красив. Солнце уже скользнуло по ковру и почти добралось до его лица. И мне до ужаса хотелось его коснуться. Пусть бы все потом исчезло, пусть бы ураганы уничтожили все или случился потоп, но я бы почувствовала тепло его смуглой кожи. Боже, я схожу с ума! Пусть никто не узнает о моем больном им разуме. Под ногами бесшумно сминался ковер. Я слышала лишь собственное дыхание, продолжая медленно шагать к его постели. Разум просил меня вернуться к себе, но сердце молило: «Иди к нему…». Я замерла на миг, посмотрела на окно. Оно было приоткрыто всего на пару сантиметров, но этого хватило, чтобы услышать радостное щебетание птиц.     Ничего и никто не мешал мне лечь рядом с ним. Разве, что собственные нервы. Ноги начали подкашиваться, воздуха не хватало. От нервов я стала ковырять ногти, а потом аккуратно присела на краешек серого постельного белья, осторожно откинув край одеяла. Он лежал неподвижно. Мне хватило одного взгляда и внезапно все мои сомнения растаяли сами собой. Я почувствовала, что все именно так, как и должно быть. Сначала я коснулась его плеча всего лишь кончиками пальцев. Кожа его была гладкой, теплой. Нет, даже горячей! Затем вся моя ладонь легла на его плечо, а я практически прижалась щекой к его колючей щетине, будто обнимая сзади. Солнце на мгновение ослепило меня и в этот миг Николай Максимович что-то пробормотал. Он еще спал.    — Николай Максимович...? – шептала я, нежно сжимая его руку. Мне совсем не хотелось ее отпускать. Дыхание перехватило. Внутри все замерло, я безмолвно ликовала. Оказаться так близко к нему! Но он снова что-то бормочет. Бессвязно и сонно. Я же продолжала шептать: — Николай Максимович?    — Мм... – хрипло произнес он, поворачиваясь ко мне и пытаясь открыть глаза. Было видно, что он еще не до конца проснулся, балансируя между сном и явью. Он развернулся ко мне лицом и обнял. Его рука казалась тяжелой, и я едва удерживалась от соблазна заснуть под ней, но решила, что лучше этого не делать, и выбралась из объятий. Как скоро я пожалею о том, что возможно, упустила единственный шанс в жизни?    — Пойдемте в музей! – предложила я, а точнее напомнила.     Николай Максимович окончательно проснулся и взглянул на меня пусто. Затем он нахмурил брови, словно я мираж или остаток сна. И поняв, что я реальна, он откинулся на спину, снова закрывая глаза. Почему мое присутствие в его постели не вызывает в нем хотя бы легкого волнения? Неужели он в самом деле воспринимает меня исключительно как ребенка? Но ведь я девушка!    — Лелечка, солнышко мое, давай потом? – почти жалобно пробурчал он с закрытыми глазами. Он не был смущен или обеспокоен. Только лишь хотел спать. Ника знал, что мне приятно, когда он ласков со мной. Я не раздумывая легла ему на грудь. Ника – так я звала его только в своих мыслях. Он все еще спал и не желал просыпаться.    — Вы обещали, что мы сегодня пойдем! – мой голос стал звонче и настойчивее.    После моих слов он сел на кровати, оставив меня на подушке. Нет! Неужели ему противно даже лежать рядом? Мои легкие наполнились кислородом, но я все равно задыхалась. Он потер лицо руками о обернулся ко мне. Одеяло сползло вниз, оголяя торс Николая Максимовича. Нет, это против правил! Хотя, чего я ждала? Пивное брюхо после стольки лет балета? Он совершенен, будто Давид Микеланджело, нет, куда лучше! Но как? Он ведь почти не танцует больше…, не важно! Вот бы смотреть вечно…    — Ну, что…? – спросил он так, словно это я, а не он спросонья. – Язык мой – враг мой, собирайся…    Николаю Максимовичу потребовалось несколько секунд, чтобы осознать происходящее. Он снова поднял глаза и пристально посмотрел на меня очень удивительно, словно только сейчас впервые увидел. Его взгляд был таким глубоким, что я почувствовала, как краснею. Он не сказал ни слова, но его молчание говорило больше любых слов. В этот момент я поняла, что наши отношения никогда не будут прежними.    — Лелечка? – наконец произнес он, и в его голосе звучало нечто новое, незнакомое мне раньше. – Подожди, а что ты тут делаешь?    Его вопрос прозвучал мягко, но в нем чувствовалась тревога. Кажется, я поняла, что он имел в виду когда описывал свою маму, как «Танк, но очень мягкий…». В нем это тоже было. Я попыталась ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого я просто улыбнулась и опустила глаза. Мой разум лихорадочно искал оправдание своему поведению, но ничего подходящего не приходило в голову.    — Ничего… – прошептала я, вставая с кровати. – Я думала, что просто...    Но Николай Максимович не отпустил меня. Он взял мою руку и притянул ближе. Будто отчитывал пятилетку! Его прикосновение было нежным, но уверенным. Я замерла, не зная, что делать дальше. Моя кожа горела там, где он касался меня. Николай Максимович встал с постели, поправил волосы и встал напротив:     — Лель, – его голос стал жестким и холодным. –  Что это было?    Меня словно окатили ледяной водой. Я мгновенно отпрянула, словно обожглась. Николай Максимович смотрел на меня с откровенной досадой, его лицо стало суровым. Никогда раньше я не видела его таким. Его взгляд пронзал меня насквозь, и я почувствовала себя маленькой девочкой, которую поймали на месте преступления.    — Ты что, думаешь, что я позволю тебе вот так… – он резко махнул рукой в сторону кровати, – выкидывать такие номера?     Его слова ударили меня, как пощечина. Слезы мгновенно навернулись на глаза, но я старалась их сдерживать. Я не могла поверить, что он говорит со мной таким тоном. Этот человек, который всегда был для меня воплощением доброты и заботы, вдруг превратился в чужака.    — Я ничего…    — Зайчик мой! Ты здесь живешь и я прежде чем приехать в свою квартиру, всегда спрашиваю, можно ли, не помешаю ли? Правда же? – его лицо меня пугало. Оно было таким суровым. На его вопрос я смогла лишь пропищать короткое «да», потом он продолжил: — Несмотря на то, что это моя квартира и мы не заключали никаких договоров, я очень уважительно отношусь к твоему пространству. И остаюсь здесь только потому, чтобы не ездить в Москву и обратно. Понимаешь? То, что я здесь, не значит, что у нас вдруг пропали границы! Больше такого быть и близко не должно! Либо мы спим в разных комнатах, либо в разных городах.    Эти слова ранили сильнее всего. Я чувствовала себя униженной и глупой. Все мои мечты рассыпались в прах. Я отошла, торопливо поправляя одежду и стараясь не встречаться с ним взглядом.    — Извините, – выдавила я сквозь слезы, – я не хотела…   Мой голос дрожал, и я чувствовала, как горячие слёзы катятся по щекам. Мне было стыдно и обидно одновременно. Я не ожидала такой реакции от Николая Максимовича. Всегда он был таким мягким и понимающим, а теперь стоял передо мной холодный и строгий, словно чужой человек.    — Извините, – повторила я, надеясь, что он увидит мое искреннее раскаяние. – Я правда не хотела ничего плохого. Просто… – Я замолчала, не зная, как объяснить свои чувства. Все казалось таким запутанным и нелепым.    Николай Максимович тяжело вздохнул и сел на край кровати. Его лицо немного смягчилось, но все еще оставалось серьезным.    — Простите, – повторяла я снова и снова, словно эти слова могли стереть произошедшее. Но я знала, что ничего нельзя изменить. Я сделала ошибку, и теперь придется жить с последствиями.    Николай Максимович сидел неподвижно, наблюдая за мной. Его лицо оставалось суровым, но в глубине глаз я заметила нечто похожее на сожаление. Может быть, он понимал, насколько сильно я переживала, но не находил нужных слов, чтобы выразить это.    — Лель, – наконец сказал он, чуть смягчая тон, – я не хочу, чтобы ты думала, что я злюсь на тебя. Просто... такие вещи недопустимы. Ты понимаешь?    Я кивнула, не поднимая головы. Внутри меня все сжалось в тугой узел. Хотелось убежать, спрятаться, забыть обо всем, что случилось. Но я оставалась на месте, боясь сделать лишний шаг.   — Я уверен, что ты умная девочка и сможешь контролировать свои эмоции.     Эти слова звучали так тепло, но я все равно чувствовала себя уязвимой. Было сложно представить, что мы сможем вернуться к прежним отношениям. Вся ситуация оставила глубокий след в моем сердце.    — Да, – ответила я еле слышно, продолжая избегать его взгляда.    Мы закончили разговор, и каждый из нас ушел в свою комнату. Я села на кровать, обхватив колени руками, и долго смотрела в окно. За окном светило солнце, но мне казалось, что мир погрузился в серые тона. Я понимала, что произошла ошибка, но не могла избавиться от ощущения, что потеряла нечто важное. Я сама разрушила то хрупкое, что у нас было.