Часть 11. Эндшпиль.

Глава 11. Эндшпиль. Леля осталась на кухне. В этой квартире существовало правило, о котором не говорили вслух. Если звонит телефон, отвечает он. Если стучат в дверь, открывает только он. А Леля никогда, никому не открывала. Об этом не нужно было говорить. Для целого мира она здесь никогда не жила. Никто не должен был знать, что в квартире Цискаридзе живет кто-то кроме него. По правде говоря о расположении его Питерской квартиры вообще мало кто знал.  Когда раздался звонок, Николай Максимович не спешил. Он шел медленно, словно заранее знал, что увидит за дверью нечто неприятное. Остановился, посмотрел в глазок. Пусто. Ни лица, ни движения. Только подъезд, застывший в своей серой, безразличной тишине. Это было странно. Он постоял еще несколько секунд, затем открыл дверь. В подъезде действительно никого не было. Ни шагов, ни лифта, ни шороха одежды за углом. Слишком чисто. Слишком аккуратно. «Хулиганы», — беззвучно произнес он сам себе. Он уже тянулся закрыть дверь, когда взгляд зацепился за конверт у порога. Белый, почти новый, словно только что купленный. Без подписи. Без адреса. Без всего! Николай Максимович наклонился, поднял его и сразу понял, что он пустой. Слишком легкий. Но именно это и насторожило сильнее всего. Пустые конверты не оставляют просто так. Он спрятал его в карман пальто и вернулся к Леле. — Кто приходил? — спросила она тихо. В этот момент Цискаридзе понял: говорить правду нельзя. Не сейчас. По крайней мере, пока он сам во всем не разберется.  — Ошиблись дверью, — отрезал он резко, неожиданно даже для самого себя. Он поймал ее взгляд. Внимательный, чуть настороженный. Она чувствовала, что что-то не так, но еще не знала, в чем именно подвох. Николай Максимович устало потер лицо и уже другим, более спокойным голосом сказал: — Поставь чайник, пожалуйста. Леля кивнула и отвернулась. Чайник щелкнул кнопкой, загудел. А он стоял, глядя в одну точку, и знал точно: конверт он откроет ночью. Когда Леля уснула, свернувшись клубком на его подушке, Николай Максимович осторожно поднялся с кровати и вышел в гостиную. Свет он не включал, в этом не было необходимости. Он знал свою квартиру наизусть, мог бы пройти ее с закрытыми глазами. Он достал конверт и прошел на кухню. Щелчок выключателя и настенный светильник залил пространство мягким, желтым светом. Николай Максимович аккуратно вскрыл конверт ножом, стараясь не повредить содержимое. Он был пуст. Совсем. Ни записки. Ни намека. Ни даже следа ручки. Он сложил бумагу вдвое и тихо сказал самому себе: — Ну… началось. Тишина кухни давила на виски. Он медленно провел пальцем по сгибу конверта, словно надеялся нащупать отпечаток, след, любую подсказку. Ничего. Он бросил взгляд на дверь спальни. Леля спала. Спокойно. Не подозревая, как быстро мир под ними готовится качнуться. Утром Леля потянулась, обняла одеяло и перекатилась на другую сторону. Все было правильно. Все было хорошо. И все же чего-то не хватало. Его не было рядом. Это было настолько привычно всегда и совершенно неправильно сейчас! Сегодня он должен был быть здесь. Разве нет? Они же вместе. Разве теперь все не должно быть иначе? Леля приподнялась на локте и прислушалась к квартире. Тишина. И именно в этой тишине впервые появилось тревожное ощущение, что спокойствие было слишком недолгим. Она вышла в гостиную и застала его бледным с телефоном в руке. С таким выражением лица, будто ночь не просто закончилась, а забрала у него несколько лет жизни. — Ника…? — она подошла ближе. Вид его пугал и заставлял невольно вздрогнуть. — Что случилось? Он поднял глаза. Спокойные. Слишком спокойные для своего вида. Будто вид его всего лишь осадок от ночи, которой случись что-то ужасное, о чем она не знала.  — Одевайся. Нам нужно уже ехать. — Почему? В этот момент раздался звонок. Не в дверь, а телефонный. Резкий. Настойчивый. Николай Максимович лишь посмотрел на экран и сбросил. Затем второй. Третий. В конце концов он отключил телефон совсем.  — Что происходит? — Леля чувствовала, как в груди что-то сжимается. Его молчание было хуже любых слов. Он подошел ближе, взял ее за плечи и сказал: — Просто держись рядом. И ничего не комментируй. Это прозвучало слишком серьезно. В голове пронеслось столько вопросов и мыслей. Она была в ступоре. Еще недавно, совсем недавно она шла в тени пятиэтажки, за которой курили работницы детсада. Ее жизнь была…, просто была. Она была ненужной, пустышкой. А теперь? О чем он? О чем? Неужели кто-то все…, слил? Алена? Нет, она просто не стала бы. Она же пыталась доказать обратное! Тогда откуда…? «Лель!» — услышала она и немедленно убежала собираться. Они вышли из дома и мир взорвался. Фотовспышки ударили в лицо так, что Леля закрыла глаза ладонью. Пахло чем-то паленым. Будто, что-то жгли не далеко отсюда. Толпа журналистов окружила их плотным кольцом. Они давили, напирали и совали свои диктофоны, и камеры прямо в лицо. Звери! Если бы не Николай Максимович, она бы и двух шагов не прошла. Он крепко держал ее под руку и вел за собой. — Это правда, что у вас роман?! — Николай Максимович, прокомментируйте! — Девушка, вы спали с ректором ради места?! — Елена, подтвердите, что вас взяли через личную связь! Николай Максимович шагал молча, сдержанно, но его лицо выражало огромное недовольство. Леля впервые увидела, что такое настоящая пресс-атака. Ее дыхание сбилось. Пальцы дрожали. Она запаниковала, сделала шаг назад и тут же почувствовала, как кто-то коснулся ее локтя, едва заметно, но уверенно. Она оглянулась и была ослеплена вспышкой. — Спокойно, пожалуйста! — попросил Николай Максимович, но толпа не унималась. — Николай Максимович, правда, что девушка живет у вас?! — Как давно вы ее скрывали?! — Это служебный роман?! Леля впервые в жизни захотела исчезнуть. Просто раствориться. Она почти не поняла, как они дошли до машины. А через пару минут толпа исчезала. Они остались там, как плохой сон. Только это не было сном. В его кабинете Леля стояла у окна, пытаясь отдышаться. Он же сидел за столом. Смотрел на экран ноутбука, и его лицо мрачнело с каждой секундой. — Это… — она сглотнула. — Это из-за Алены? Он резко поднял взгляд. Такой злой и холодный,  что Леля сразу же пожалела о вопросе. С другой стороны она не при чем. Она тоже жертва!  — Я уже сказал тебе: не лезь! Леля вздрогнула. Она отвернулась, затем снова подошла к нему полная решимости.  — Но я… я просто спросила… — И я ответил, — голос стал резче, чем он планировал. — Иди работай. Не добавляй хаоса туда, где и так хватает. Она опустила голову и молча вышла. Молча закрыла за собой дверь. Обижаться тут было глупо. Ведь если кто и может во всем разобраться, то это точно он. И когда шаги ее шаги стихли, Николай Максимович сжал виски обеими ладонями. «Черт!». Через минуту он позвонил Алене. — Убери своих журналистов… Она рассмеялась устало, хрипловато. — Если бы они были моими, Никуш. — пауза в трубке. Алена не дождалась ответа. — Ты мой самый любимый мужчина на свете Коленька, честное слово! Поэтому клянусь, это не я. Но я знаю кто… — Кто?  — Шутишь? Я не буду в это лезть! Как говорится: нас и здесь неплохо кормят. — Алена! — разозлился Цискаридзе. — Мне все равно, что и кто говорит, но Леля может пострадать! Про меня можете что угодно… — Я знаю, что тебя это не трогает, дорогой мой! Но кое-кому на руку эта ситуация… А вообще, будь ты в беде, тебе бы я помогла. Но твоей подруге, с какой стати? Благодарю покорнейше! — Алена недолго помолчала. Она все ждала ответа, но Николай Максимович молчал. Он изо всех сил старался не сорваться, а ведь кровь уже закипала. — … Ладно! Только потому, что я тебя очень люблю! Кто не скажу, но намекну. Помнишь? За Анжелину ты был готов ЛЮБОГО убить. Этого никто не забыл!  Разговор их прекратился, но Николай Максимович все еще сжимал телефон. Он знал о ком говорила Алена. Не понимал только с чего бы вдруг? Какой смысл? Никакого. Разве что ему подсказали? «Филин, Филин! И кто теперь тебя спонсирует?». Хотя, какая разница? Единственное верное решение - это просто продолжить работу. У третьего класса пересдача. У Жанны девочка на отчисление… А журналисты, эта работа для пресс-службы. Он позвонил своей команде и те его заверили, что уже занимаются этим вопросом. Тогда Николай Максимович решительно занялся работой ректора.  Кто, что не делал весь день, но вечером статья все-таки вышла. Заголовок был хлестким, как плеть: «На работу к Цискаридзе попадают только через постель». Он увидел ее случайно. Просто открыл ленту, не ожидая уже ничего нового, плохого, да и хорошего тоже от этого дня. Прочитал один раз. Потом второй. Не потому что не понял, а потому что мозг отказывался принимать очевидное. Боже, еще эти фото с утра. Зачем? Но подписи делали свое дело. «Молодая сотрудница»,«Личная близость», «Как попасть в закрытый круг Цискаридзе». Цискаридзе закрыл ноутбук. Не резко. Аккуратно. Как закрывают крышку рояля после концерта.  Он выпрямился и начал считать вдохи. Один. Два. Три. Телефон завибрировал, и переставал. Леля. Сообщение. Звонок. Снова сообщение. Он смотрел на экран и не отвечал. Не потому что не хотел. Потому что если ответит, не выдержит. А сейчас он не имел права сорваться. Он слишком хорошо знал эту схему. Сначала шум. Потом давление. Потом комиссия. И где-то в конце… Филин. Но следующее утро началось с интервью. Буквально все зазывали его к себе. Все хотели узнать правду первыми. Это же сенсация! Цискаридзе попался в кадр с девушкой. К тому же такой молодой. Однако Николай Максимович не был в восторге от этого. И все таки на одну встречу он согласился. Он согласился встретится с Ириной Шихман.  Она с оператором приехала в академию буквально за пару часов после согласования с пресс-службой. Что казалось невероятно быстро по сравнению с самым обычным интервью. В другой день они бы договорились встретиться через день, другой, а то и неделю. Но сегодня Ирина приехала так быстро, как смогла. Надо бы сказать, что Николая Максимовича еще гримировали, когда они приехали. Но прежде всего пресс-секретарь спросил Цискаридзе:  — Вы… уверены? Сейчас очень токсичный фон. Николай Максимович коротко усмехнулся.  — Тем более. В гримерке было слишком светло. Белый свет ламп резал глаза, делая лицо в зеркале чужим и резким. Николай Максимович сидел неподвижно, глядя на свое отражение. Без улыбки. Без привычной иронии. Только усталость и сосредоточенность, то состояние, которое у него всегда предшествовало выходу на сцену. Гримерша работала молча. Она чувствовала: сегодня лучше не задавать вопросов. Он не смотрел на не, смотрел сквозь себя. Телефон лежал экраном вниз. Он знал, что там. Звонки. Сообщения. Леля. Он не брал его в руки намеренно. Если возьмет... Сейчас нельзя. Сейчас нужно быть холодным. Он медленно выпрямился и расправил плечи. В зеркале он вдруг увидел не себя сегодняшнего, а другого, того, кто когда-то стоял за кулисами и понимал, что либо он сейчас выйдет и будет держать зал, либо его раздавят. Без оправданий. Без второго шанса. Как он всегда говори: «У нас нет второго дубля». Он вошел в кабинет, который специально приготовили для интервью и поздоровался с Ириной. Они были уже знакомы, но радости от встречи мужчина не испытал. — Готов? — спросила журналистка.  — Да. — Коротко ответил он и сел в кресло. Ровно, статно и величественно. Камеры поймали его сразу и больше уже не отпускали.  Они начали интервью. Шихман поздоровалась с Цискаридзе перед камерой, хотя они уже успели поболтать перед съемкой. Первый вопрос был осторожным, почти извиняющимся: — Николай Максимович, вы, конечно, понимаете, что сейчас вокруг вашего имени разгорается серьезный скандал. Как вы это прокомментируете? Он не ответил сразу. Взгляд скользнул в сторону, затем вернулся. Тишина повисла плотная, вязкая. Та самая, которую он всегда использовал как инструмент. — Понимаю, — сказал он наконец. — И именно поэтому я здесь. — Он чуть наклонил голову, будто объяснял что-то очевидное. — А что происходит? Вокруг вас такая шумиха! И зная вас, хотелось бы узнать, кто это начал? А главное зачем? — Ну, понимаешь, Ир, в чем дело? Когда человек не может конкурировать в профессии, он идет на различные ухищрения. Вот и все. Это старая история. Что в первый раз что ли? Только успевай менять заголовки. Шихман и без того заинтересованная, еще больше оживилась: — Вы намекаете на… месть? — Я не намекаю, — спокойно ответил Цискаридзе. — Я констатирую. Это попытка давления. Через мою репутацию. И, что особенно мерзко, через женщину, которая оказалась рядом со мной. — То есть отношения все-таки есть? Он посмотрел прямо в объектив. Потом вниз, глубоко вздохнул, но не показательно, а так будто устал. — Да, — сказал он отчетливо. — Есть. В студии стало так тихо, что было слышно дыхание оператора. — И она, что? Действительно работает в академии? — Она начала работать задолго до того, как между нами что-либо произошло, — ответил он без колебаний. — И если кто-то считает, что женщина не может быть профессионалом без постели… — он сделал паузу, — мне искренне жаль, что у этих людей настолько бедное представление о мире. — Он не повышал голос. В этом и была сила. — Я никогда не продвигал людей по личным причинам. И никогда не ломал им жизнь ради чьих-то амбиций. Те, кто меня знают, это подтвердят. Остальные могут продолжать фантазировать. Они еще долго говорили. Почти сорок минут длилось интервью. Шихман не унималась, пользуясь случаем записать прекрасное интервью. Но по прошествии времени, она поняла, что пора заканчивать. Последний вопрос прозвучал почти тихо: — Почему вы вообще решили говорить? Многие бы предпочли молчать. Он выпрямился чуть сильнее и сказал уже не как герой скандала, а как человек, привыкший отвечать за себя: — Очень просто! Потому, что я не позволяю говорить за меня. Ни-ко-му!  Когда камера щелкнула в последний раз и свет погас, Ирина сняла микрофон, попрощалась и вышла. Дверь в кабинет закрылась слишком тихо. Николай Максимович остался один. И тишина, неожиданно густая, почти осязательная, легла на плечи неистовой тяжестью. Он откинулся на спинку кресла, чувствуя, как в груди нарастает тупая боль. Не страх. Не стыд. А глухая, животная усталость человека, которого слишком долго били по одному и тому же месту. Телефон мигнул. Один раз. Второй. Он взял его. Конечно он не хотел, но неизбежность всегда требует своего. Сообщение от Теоны: «Коля я тут. В твоем кабинете!». Он перечитал несколько раз. «Коля»?  Теона ждала его там, где и сказала. Она стояла у окна, руки на груди, взгляд мимо всего. Такой он ее видел редко. Она была натянута до предела. Кажется, нервы у нее уже начинали сдавать. Стоило ему только войти, как Теона тут же ринулась к нему. — Ну? — спросила она так, будто больше ждать бы не смогла ни одной секундочки. — Интервью давал... — сказал Цискаридзе вальяжным тоном. — Посмотрим, что. Теона медленно подошла. Она посмотрела на него, да еще так, как врач на пациента, который скрывает рану под одеждой. — Ты понимаешь, Никуша, — начала она медленно, — что это не случайность?  — Понимаю. — Понимаешь, кто? Он опустил глаза. Улыбнулся уголком губ так улыбаются, когда внутри все сжимается от старой, притупившейся боли. И все ж было нечто победное в его хилой улыбке. — Филин. — Какой… Филин? — вдруг взорвалась его подруга. Она надо бы сказать разозлилась, что ли. — Он - идиот! Что ты думаешь он сам, что ли…? — Знаю, что не сам. — весело отозвался Николай. Его нервы были на грани. — Но доброжелателей полно! — Да, нет! — мрачно ответила Теона и села на одно из кресел. Цискаридзе вопросительно и очень серьезно уставился на нее. — Это Роберт… — Ка-ак…? — самым натуральным образом удивился Цискаридзе всем своим воплощением. Теона пожала плечами. — Не хотела тебе говорить, да и ты бы отказался… — От чего? — Слышала неделю назад Любимова предлагала кому-то по телефону тебя на пост, вместо Роберта… — расстроено выговорила женщина. — Любимова? — глаза Цискаридзе расширились. Он тут же понял. — Роберт испугался…, что я займу его место и устроил диверсию… Теона поджала губы. Она села и наблюдала, как Цискаридзе набирает номер.  — Сереженька, привет…, Слушай, дам совет. … Нет, но перестань себя выставлять дураком. Один раз не вышло ничего и сейчас не выйдет. … Да, Роберту привет.  — Ника!? — подпрыгнула Теона. Она терялась в догадках и совершенно ничего не понимала. А ведь ее друг неожиданно стал таким спокойным. — И что? И все?  — А больше ничего и не надо. Теона всю дорогу до выхода расспрашивала о его дальнейших действиях, но Цискаридзе лишь самодовольно улыбнулся и вышел на улицу. Он выглядел так будто бы теперь все вдруг стало хорошо. Разве это возможно? Теона успевала за ним, прикрывая глаза. Вспышки камер, галдеж, репортеры их окружили. Они задавали свои вопросы и не дали прохода. Однако мужчина и не торопился. Кто-то спросил: «А где же ваша спутница? Вы снова ее прячете!». Улыбка Цискаридзе заинтриговала папарацци. Он оглянулся и увидел, как Леля робко выглядела из-за двери. Николай Максимович протянул ей руку, а Теона помогла пройти сквозь толпу.  — Николай Максимович? — вынырнул один из журналистов. — Что вы скажете о заявлении некомпетентного отбора на должности в академии?  — Вы знаете, я лучше сделаю заранее заявление о том, что НЕ СОБИРАЮСЬ ПРИНИМАТЬ ДОЛЖНОСТЬ МИНИСТРА КУЛЬТУРЫ! Так как этот слух напугал некоторых людей, которые в последствии как раз и распустили все эти нелепые заявления!  — Вы имеете в виду будущего министра культуры? — Я ничего не имею в виду, а говорю, как есть!  — … но пои чем тут Елена? — Потому, что когда на человека не действуют угрозы, всегда пытаются запугать его близких. В в данном случае мою женщину! — Николай Максимович? … Так вы вместе? … Николай… Но больше он ничего не сказал. Николай Максимович уверено прошел к машине, которая его ждала. Он открыл дверь для Лели и Теоны, а сам сел вперед. Их машина быстро скрылась из виду, растворяясь в огнях Петербурга. Леля сидела и думала о том, что она могла бы навсегда остаться в тени своей пятиэтажки рядом с детским садом. Однако все стоило того, чтобы выйти на солнце.