Часть 10. Это то, к чему все шло.

Я уехала. Просто собрала вещи и уехала. Не потому что хотела, а потому что больше не могла оставаться. У меня были кое-какие сбережения, которых, конечно, не хватило бы на новую жизнь, разве что на передышку. Но даже эта временная независимость казалась роскошью. Пускай будет трудно, пускай придется экономить, зато без него. Без его присутствия, без его голоса, глаз… Он не писал. Не звонил. Четыре дня тишины. Даже по работе ни слова. И это, пожалуй, было самым убедительным подтверждением того, что я все сделала правильно. Сегодня я приехала лишь за тем, что осталось. Надеялась, что его не будет дома. Обычно днем он занят. Всегда где-то, всегда в движении. Я вошла тихо, почти как вор, стараясь не смотреть по сторонам. Собрала свои вещи. На столике оставила браслет, тот самый, и платье, которое теперь казалось чужим. Но с ключами все было сложнее. Они лежали в ладони, теплые, привычные, и я никак не могла заставить себя их положить. Ключи, это ведь не металл. Это кусочек жизни, словно дверь в  прежнюю «я». Когда все было собрано, я вдруг вернулась в спальню. Я легла на кровать, как когда-то. Обняла подушку и вдохнула запах. Нет, духи в баночке звучат иначе. Этот запах, он живой, теплый, чуть горький. И я лежала долго, пока сон не накрыл, как теплая вода. Проснулась уже в сумерках. Тишина. Только воздух другой, будто кто-то рядом. Сначала я подумала, что мне показалось, но потом услышала: негромкие звуки из гостиной. Скрип ножа о доску? Или чашка о блюдце? Он. Конечно, он. И он знает, что я здесь. Я застыла, сердце колотилось. Хотелось исчезнуть, уйти, не встречаясь взглядом. Я старалась двигаться как можно тише, кралась к двери, но вдруг за спиной короткое, громкое: — Стоять! Меня будто током ударило. Если вы когда-нибудь слышали, как он ведет класс, представьте это, только в тишине, и направленное прямо в тебя. Холод по спине, мурашки и все. Стою. Не знаю зачем. Могла бы убежать. Но нет. — Заходи, — уже тише, почти спокойно, но все же звонко. Я знала как звучит его голос наизусть. В кромешной тьме я узнаю его из миллионов. Но сейчас я не хотела бы его слышать. Отдала бы все за это. За свободу. Ведь его плен сладок, но он отравляет. И куда деваться? Не бежать же, как глупая школьница. Я вошла. Он сидел за столом. За тем самым большим, который я так обожала. Стол, за которым могла бы собираться семья. У меня в детстве такого не было: только на Новый год раздвижной стол переносили в комнату, и то ненадолго. А здесь все казалось постоянным, надежным. И вдруг снова чужим. Он листал телефон, не отрываясь. — Садись, — сказал коротко. Я не села за стол, а стояла в проходе. Пауза. Он молчал, я тоже. И вдруг его голос, спокойный, чуть ниже обычного: — Солнышко, сядь за стол. — повторил он тише, так, что отказаться было невозможно. Я подошла. Села напротив. Он все так же держал телефон в руках, что-то пролистывал, потом отложил его, вздохнул и, наконец, посмотрел на меня. Этот взгляд… как будто между нами вдруг исчезло все. Время, ссоры, даже… Алена. — Ты уехала, — сказал он спокойно. — И это правильно… — Ну, — я усмехнулась. Надо же как он быстро согласился. Раньше бы так! Но я не хотела ругани больше, хотя я злилась. Тихо, внутри, но больновато было. — Взаимопонимание очень важная вещь в… отношениях. — Да. — Он кивнул. — Потому что иногда человеку нужно побыть один на один с тишиной. Чтобы понять кто он без других. — Он говорил просто, но каждая его пауза была будто выверена, каждая интонация точна. Я смотрела на него и не знала, зачем осталась. Ведь все уже было сказано. Все! — Я не хотел тебя держать, — продолжил он, глядя прямо. — Не потому что мне все равно, а потому что удерживать, значит отнимать выбор. — Красиво звучит, — сказала я сухо. — Вы всегда знаете, что сказать или готовитесь? Он чуть улыбнулся, немного закатил глаза. Ему мои слова льстили. Пусть они были ядовиты слегка, но Николай Максимович был ими доволен.  — Я, может, и говорю красиво. Но ведь ты знаешь, я редко что-то говорю зря. — Повисла пауза. Он встал, подошел  к окну, посмотрел в темноту. — Когда ты ушла… — сказал он после, — я понял, что впервые за много лет мне не хочется возвращаться домой. Тут просто пустота. — Теону пригласите, друзей. У вас их много. — Да хоть табор сюда приведи и гуляния устрой, ничего не изменится. — Николай Максимович пожал плечами, как когда говорят «не знаю». — У этого дома отобрали что-то живое. Понимаешь? Не хочу здесь жить, даже на ночь остаться.  Я смотрела на него, пытаясь понять, что он хочет этим сказать. Может, просто попытка меня остановить. Или говорит это из вежливости. Но в его голосе не было наигранности. Он говорил так, будто это признание вырвалось само, без подготовки, как дыхание. — Тогда продайте, — ответила я упрямо, чтобы не выдать растерянность и принялась ковырять край стола. — Вы ведь можете. — А смысл? — он повернулся. — Дом - это стены. А пустоту никуда не денешь. Он подошел ближе, остановился напротив, совсем рядом.  — Лель, я только недавно стал понимать, почему мне так не хватало тебя. — Голос чуть охрип, будто слова давались трудно. А у меня в груди все замерло. Надо же! Ему меня не хватало? — Не потому, что ты всегда все делаешь или помогаешь. А потому что ты не боишься, споришь, злишься, уходишь… И от этого мне рядом с тобой спокойнее, чем с теми, кто годами был рядом. — Он опустил взгляд. Я поднялась со стула. Сидеть стало некомфортно. — Я ведь всегда считал, что умею быть один. Что мне так комфортно, наедине с самим собой. С самого детства так было. А потом, ты и… все.  Я злилась и не могла дышать. Он говорил честно в коем то веке! Ну, ладно, он почти всегда был честным. Просто… теперь его честность стала очень искренней. Меня злило, что он не был таким с самого начала! Я не знала куда деть руки, а он взял их в свои, которые были такими теплыми!  — Не надо! — тут же отреагировала я, убирая руки за спину. Мне было тяжко, сложно. Я не робот! Когда я была так честна с ним, он меня не слышал! Почему же я должна теперь его услышать? Разве это честно? Мне очень, очень обидно! — Вы чего теперь хотите? Вы думаете это отменяет то, что я была приманкой для Алены?  — Ничего не отменят ни мои слова, ни действия. За то, ты будешь знать, к чему все пришло. — Он вскинул брови. — Это то, к чему все шло.  — НЕТ! Я в вас влюбилась! — ответила я, вызывающе. Нос щипало. — А вы это чувство игнорировали, использовали и предали! — Я закрыла глаза. Две слезинки упали, скатившись по щекам. Я их ненавидела. Не хотела плакать больше перед ним. Как же это унизительно теперь. И не открывая глаз, я добавила: — Мне очень больно! Я хочу уйти и, чтобы вам так же плохо было. Но мне будет все равно еще хуже потому, что я не хочу уходить! Я просто хочу чтобы ничего не было и чтобы вы были рядом! Без Алены, без ее друзей! Почему так сложно просто быть? Что я вам сделала? — мой голос сорвался. Я сорвалась. В горле стоял ком. Сил бы не разрыдаться.  Ему не было равных в тот момент. Николай Максимович улыбнулся, немного склонив голову в бок. Боже, я же совершенно его не понимаю.  — Ну, что ты…? — выдохнул он тихо, почти раздраженно, словно я сказала очередную глупость. После он подошел. Николай Максимович остановился так, что дышать стало страшно. Он рассматривал меня, оценивая, понимаю ли я хоть что-то из того, что происходит на самом деле. И прежде чем я успела что-то сказать, он коснулся моих губ. Просто. Коротко, но так уверенно, так спокойно, что у меня подогнулись пальцы. Когда он отстранился на пару метров, в его глазах не было ни капли растерянности. Он никогда не теряется. Он всегда знает, что делает. — Ну? — спросил он звонко. — И что ты теперь собираешься с этим делать? Я сглотнула. Его спокойствие било сильнее, чем любые слова. Да, мы уже были близки и поцелуи не должны меня так волновать, но они волнуют. Даже больше, чем до нашей близости. — Мы… не будем вместе. Он чуть сузил глаза, как делает, когда слышит что-то особенно нелепое. А еще этот тон с усмешкой вроде бы, и вроде бы невероятно самоуверенный: — С чего это? — Потому что вы не сможете отказаться от своего… прошлого. Там слишком много всего. И… слишком много людей. Он выпрямился. Медленно. Величественно, как умеет только он и сказал почти устало: — От прошлого никто не «отказывается». Это не пальто, которое можно сдать в гардероб. — Господи, его слова звучат так, словно я идиотка. Я сжала пальцы. — Но вы живете им…! — Я живу тем, что прожил. — Он поднял бровь. — Это не одно и то же. Он сделал шаг ближе. Совсем близко, опять! Так, что мне пришлось поднять голову. — И ты серьезно думаешь, что я сейчас с тобой,… чтобы потом пойти обратно туда? К людям, которые годами тянут меня в разные стороны? К их ожиданиям, капризам, обидам? — Он чуть качнул головой, едва заметно. — Солнышко,… ты плохо меня знаешь. — Я хотела что-то ответить, но он перебил мягко и очень четко: — Если я делаю шаг – я его делаю. Если я закрываю дверь – она закрыта. Если я выбираю человека… — он сделал паузу, — я его не меняю. Мне это неинтересно. Я почти прошептала: — Но вы можете передумать. — Это ты можешь передумать. Женщины так устроены. — Он фыркнул. Тихо, почти с усмешкой. — А я… — он развел руками, — я слишком старый и слишком честный, чтобы менять решения раз в три дня. — Он смотрел на меня твердо, но без злости. — Я не ребенок, Леля. Я не бегаю по углам. Если бы я хотел жить там, я бы там и жил. Если бы я хотел быть с кем-то другим, ты бы здесь не сидела. Я чувствовала, что опять сейчас расплачусь. Но он сказал уже мягче: — Ты боишься. И это нормально, но не говори за меня. Не решай за меня. И не обвиняй меня в том, чего я не делал. — Потом он наклонился чуть ближе и добавил: — И уж тем более не говори мне, что мы не будем вместе. Потому что это решаешь не только ты. Я все-таки отступила на шаг, будто это могло дать мне какое-то пространство. Глупость, конечно. Он умеет заполнять комнату одним присутствием и шаги здесь не помогут. — Я все равно думаю, что… — голос сорвался, — что мы не будем вместе. Николай Максимович медленно выдохнул, будто удерживая что-то резкое, что так и просилось наружу. — Ты опять говоришь за двоих, — произнес он спокойно. — Это твоя ошибка. — Я ничего не решаю! — я чуть повысила голос. — Я не могу конкурировать с вашим прошлым, с вашей жизнью, с… людьми, которые были рядом много лет. Я всегда буду лишней. Всегда. Я как масло в воде. И то и то жидкость, но они не смешиваются. Он посмотрел на меня так, что я почувствовала: сейчас что-то изменится. Не настроение. Не тема. Что-то внутри. Он подошел ближе, хотя дальше уже некуда было. Взял меня за запястье аккуратно, как будто проверял, не дрожу ли я. — Послушай внимательно. — Голос стал низким, спокойным. — Это очень важно, и я скажу один раз. — Он слегка наклонился, чтобы смотреть прямо в глаза. — Я никого не выбираю «по стажу». Не удерживаю людей из привычки. Не цепляюсь ни за что. То, что было, – было. Хорошее, плохое, нужное… Все. Но это прошлое. Я его не вычеркиваю. И не собираюсь. Но жить там глупо. Я слишком взрослый для глупостей. У меня сжалось горло. Он посмотрел на мои пальцы, на то, как я вцепилась в собственный рукав, потом снова на меня: — Я выбрал тебя. Не потому что ты «удобная». И не потому что ты «новая». — Пауза. Его взгляд стал совсем мягким. — А потому что ты та, к которой я хочу приходить каждый день домой. Вот и все. — Сердце больно ударило. Я едва не отступила снова, но он не дал, а положил ладонь мне на щеку, очень спокойно, будто так и должно быть. — Ты думаешь, что если у меня сложная жизнь, то я не могу чувствовать так же, как ты. А я могу. И я сказал тебе это сейчас, потому что… — он чуть улыбнулся, — мне надоело, что ты убегаешь от того, что тебе тоже хочется.  Я зашла в тупик. Все ломилось внутри и страх, и обида, и что-то еще, тяжелое, как камень. — Тогда… почему вы ничего не сделали раньше? — прошептала я. — Почему позволили мне думать, что я для вас…? Он опустил взгляд на секунду, как будто прокручивал внутри ответ  и все-таки сказал: — Потому что я тоже боялся. Не тебя. Себя. — Я застыла. Он посмотрел снова, уже совсем открыто: — А теперь, когда ты ушла, я понял, что либо я признаю это сейчас, для себя в первую очередь… либо потом будет поздно. — Он провел пальцем по моей скуле. — А я не хочу, чтобы было поздно. Я закрыла глаза на миг, чтобы не показать, сколько всего по мне сейчас ударило. Но он все равно почувствовал. И тогда, чуть наклонившись, он поцеловал меня снова. Не так коротко, как в первый раз. Но так же уверенно. Так, будто ставил точку или наоборот, только начинал. Когда я наконец смогла выдохнуть, я все же выдавила: — Даже если так… вы все равно не сможете отказаться от того, что было. Он тихо усмехнулся, по-настоящему, почти нежно: — Зайчик мой. Я не собираюсь отказываться. Я собираюсь жить дальше. — Он провел большой ладонью по моей щеке, чуть касается подбородка. — Я… не могу! — выговорила я с трудом. —Вы правы, мне сложно отказаться от того, что я хочу. — я глубоко вдохнула, а на выдохе сказала: — Как я могу верить вам? Вы уже отказались от меня в пользу игры.  — А затем отказался от игры… — А ЗАЧЕМ она была нужна, когда все и так было правдой…? - чуть ли не кричала я яростно. Так же он повысил голос: — А зачем ты сейчас отказываешься от игры? Из-за страха совершить ошибку? А потом мы молчали. Долго молчали. Первые несколько секунд я думала, что сделать дальше? Накричать, убежать, бросится к нему в… Нет, последнее вообще неуместно. О чем это я? А он чего хочет?  — Ладно. — начала я. — А… и что теперь? Вот…, допустим, я вам верю и что теперь? Мир? — Секс! — ответил он, а на его лице снова появилась ухмылка. Я кивнула. — А после секса вы всем все расскажите? — Тебе это нужно? — он вскинул брови в удивлении. Я отрицательно помотала головой.  — Но все узнают так или иначе. Статьи начнутся.  — Начнутся и начнутся. Как будто их когда-то, что-то останавливало. — Он сказал это так буднично, словно мы обсуждали не возможный скандал, а прогноз погоды. У меня дрогнули пальцы. — Вам… все равно? — возмущенно прошептала я. У меня в голове не укладывалось. Как может быть все равно, когда тебя и твою личную жизнь обсуждают все и везде? — Абсолютно, — отозвался он так, будто удивлялся самому вопросу. — Про меня писали и хуже, и глупее. И ничего. Жив, здоров, работаю. — Он чуть наклонил голову, изучая выражение моего лица. Николай Максимович говорил это так, будто констатировал вещь очевидную, как закат или утренняя газета. А потом он вдруг стал каким-то милым: — Ты правда думаешь, что я буду прятаться? — спросил он, уже мягче. — Зачем? Я взрослый человек. Мне стесняться, что у меня есть девушка? Я сглотнула, только и всего. — Девушка? — выдавила я. Он смотрел ровно. — А как, по-твоему, это называется? — спросил он спокойно. — Ты сама-то как думаешь? — Я хотела что-то резкое сказать. Отбиться. Ответить ему. Но все слова пропали. Я не знала, что сказать. Разве он не прав? Он продолжил: — Скажи честно, — его голос стал другим, глубоким, но не давящим. — Ты меня боишься? Я покачала головой, но несмело. Он чуть приподнял бровь. Его немое: «ну не надо мне врать, у меня профессия такая — видеть все» я поняла и так. — Не вас! — тут я осознала, что время от времени обращаюсь к нему то на «Вы», то на «ты». — Просто…, все начнут говорить. Спрашивать. Слухи пойдут! Я… я вам все испорчу. Я не Алена…, а… она вам в этом плане лучше подходит… Ее никто не будет обсуждать. А мы с вами из разных, ну, кругов. — я не знала как объяснить. А он слушал и молчал, пока я подбирала неумело слова. — С вами мне очень…, но не глазах у всех. — Так ты боишься, что тебе придется оправдываться за свое происхождение? … Так, что, Лель? — тихо спросил он. — Ты хочешь уйти… и делать вид, что ничего не было? Я глубоко вдохнула. — Я хочу… чтобы все было просто. А с вами… ничего никогда не бывает просто. Он усмехнулся тихо, почти ласково. — Ты не поняла: со мной все очень просто. Это вокруг меня всегда все усложняют. И ты с самого начала стала все усложнять. «А любишь?», «Не любишь?». Да какая разница, что я тебе скажу? Я хоть что скажу и ты поверишь? Я делаю, а не говорю о таких вещах.  И вот, что-то во мне щелкнуло. Сработал переключатель. Я его увидела. Не с экрана, не в академии и без «розовых» очков. Он был собой. Такой… простой. Взрослый мужик, стоящий у стены напротив меня. Он был так похож на себя прежнего. Ника, который не старше меня. Только с щетиной, с идеальными бровями (они заставили меня улыбнуться), а еще с морщинками. Не уж то он не понимает, что мне сложно поверить в то, что он меня выбрал? Меня! Я же никто.  До него был шаг. Я шагнула. Он смотрел сверху. Немного улыбался. Я спросила: «Вы знаете, что сейчас будет?». Он на миг прикрыл глаза и приподнял одну бровь. Будто ответил: «конечно». Я другого и не ожидала. Он вдруг изменился во время моих раздумий. Стал спокойным и довольным. Самоуверенным! Да и пошло все к чертям. Все рухнуло. Я обвила его шею руками, встала на носочки и попыталась поцеловать. К моему удивлению он не сопротивлялся, но и не отвечал. Ника, а сейчас он именно Ника, улыбался хитро. Его ладони оказались на моей талии.  — Ну и чего ты решила, что все так просто? — он говорил не серьезно, дразнил. Я кивнула. — Да? — переспросил он и я опять кивнула, подтягиваясь к нему. В этот раз он будто разрешил себя поцеловать.  Я не могла оторваться. Целовала его и хотела только больше. Он вдруг поднял меня за талию, развернул и усадил на кухонную столешницу. Я буквально обняла его ногами и залезла руками под белую футболку. А Ника сжимал мне кожу и волосы. И если мы не переместимся в спальню, то может вскоре разбить несколько предметов посуды. Но нет! Раздался звонок в дверь. Так громко, что я вздрогнула и звучно вдохнула воздух. Испуг смешался со страстью.  — Кто это? — прошептала я. Он посмотрел на меня так, будто сам не верил, что это происходит. — Похоже… — выдохнул он, — ты очень вовремя спросила про то, смогу ли я отказаться от прошлого. — И прежде чем я успела понять смысл его слов, звонок повторился. Долгий. Требовательный. Он сказал тихо, почти зло: — Это оно и пришло.