Часть 43. Face to Face

Мешок сдернули резким движением, и свет обрушился, как выстрел. Глаза Хоуп сжались. Лампы над головой горели ровно, белым холодом. Воздух — сухой, с легким привкусом сигар и… чайных листьев. Дайсон не двигалась. Связанные запястья, боли в груди — теперь больше, чем просто боль, и с каждым вдохом что-то внутри пульсировало тупо, отдавало в лопатку, потом в бок. Ребро было точно сломано. И она знала это по характерному ощущению: будто внутрь вбили гвоздь, который настойчиво вгоняли всё глубже. Хоуп подняла голову и увидела лорда Томаса Килпатрика, сидящего в кресле, как на обложке журнала для аристократов. Идеальный пробор. Дорогой жилет. Белоснежная рубашка без единой складки. На лице — улыбка. Та, что дарят на дипломатических приёмах и на похоронах. — Мисс Дайсон, — сказал Килпатрик медленно, с выверенной интонацией. — Простите за театральность. Мешок — это, боюсь, издержки персонала. Не мой выбор. Лорд встал. Медленно подошёл к столику и начал неспешно наливать чай. Напиток — изысканный. Дымящийся, с бергамотом. — Насколько я помню, вы всё же больше кофе предпочитаете? — обернулся лорд, как будто спрашивал между делом, небрежно, по-домашнему. — Знаете, я внимательно слушаю отчёты. И помню лица. Особенно такие… выразительные, как ваше. Он наливал чай неспешно, с точностью до капли. Поставил чашку перед ней — ровно по центру. На салфетку, как официант в лондонском закрытом клубе. Хоуп усмехнулась. Хрипло. Не от удовольствия. — Обойдусь, пожалуй, без напитка… — выдохнула она, глядя на него снизу вверх. Килпатрик слегка кивнул, будто отметил в блокноте вежливость. Заметил — и проигнорировал. Хоуп шевельнулась, пытаясь сменить позу. Руки затекли до онемения. Связки на запястьях жгло, как будто под кожу зашили тонкую проволоку. Всё тело, как сломанный механизм — дышало, но не двигалось. — Простите, — сказал Килпатрик, словно действительно только сейчас заметил. — Не думал, что персонал окажется столь… рьяным. Лорд махнул рукой. Один из охранников подошёл и медленно развязал ремни. Кровь хлынула обратно, и боль пронзила нервы. Хоуп вздрогнула, инстинктивно потирая запястья. На коже — красные, словно ожог, полосы. Он, разумеется, заметил. Всё замечал. — Гораздо лучше, не правда ли? Он усмехнулся, выпрямляясь с той размеренной грацией, которая всегда бесила Хоуп. Отступив на шаг, Килпатрик медленно, будто давая время осознать жест, откинул полы пиджака. Ткань легла в сторону с едва слышным шелестом. Под ней — кобура, черная, гладкая, вшитая прямо в жилет, будто часть костюма. Внутри — пистолет с глушителем, уложенный в кожаную обивку с безукоризненной симметрией. Чуть выше — прозрачный карман, из которого проглядывала стеклянная пробирка: мутная, с вязкой, синевато-кровянистой жидкостью, переливающейся при каждом его движении. Он не вскинул оружие, не прицелился, не сказал ни слова. Лорд просто стоял и напоминал: вся власть — у него. И для этого ему необязательно направлять на нее оружие. Хоуп опустила взгляд — не в жесте покорности, а в признании очевидного. Потирая запястья, на которых горели красные следы от ремней, едва шевеля затёкшими пальцами, она осознавала, насколько глупо было бы сейчас делать хоть одно резкое движение. Силы давно покинули её. Мышцы тянули, как растянутые провода. Грудная клетка при каждом вдохе отзывалась болью — сломанное ребро словно напоминало о себе с каждым движением. Сидя на жёстком стуле в чужом помещении, с ногами, не слушавшимися до конца, она не строила иллюзий. Она не была первоклассным агентом. Не обладала навыками побега или бесшумного устранения. Она была аналитиком с пистолетом. Иногда храброй, но не глупой. Даже если бы она встала, он бы выстрелил первым незамедлительно. Даже если бы вырвала пробирку, не дожила бы до двери. Лорд был готов, Хоуп — нет. Он демонстрировал не угрозу, а правила игры. А Дайсон, сжав кулаки, впервые за долгое время признала их вслух. Не потому что боялась. Потому что понимала. Единственный ресурс, который оставался при ней, — ясность. И Хоуп собиралась использовать его до последней секунды. — Видите ли, мисс Дайсон, — начал он, глядя прямо на неё, — я вас здесь не ждал. Вы, как ни странно, не входили в мои планы. Он неспешно поднёс чашку к губам и отпил. Даже в этом движении была постановочная отточенность до жеста мраморной статуи. — И всё же, должен признать… Рад, что вы здесь. Такой… ценный экземпляр. — В коллекции? — хрипло спросила Хоуп. — В системе, — поправил он со своей фирменной, почти ласковой усмешкой. — В новом порядке. Дайсон молчала. В горле саднило. Воздух заходил туго — грудь отзывалась колкой болью с каждым вдохом. Плечо ныло, мышцы спины подрагивали от напряжения. Но главное было не в теле. Лорд же внимательно следил за её глазами, за мимикой, за каждым полутоном в голосе. — И всё же, — продолжил Килпатрик, — меня гораздо больше интересует один… мистер Леон Скотт Кеннеди. Слышали о таком? Имя прозвучало как выстрел по нервной системе. Хоуп вдохнула носом, и на одно мгновение мир качнулся — не от боли, от гнева и страха за Леона. Имя, которое било в ребра сильнее, чем удар сапога. Имя, которое значило для неё слишком много. Она подняла на Килпатрика взгляд, но тот, конечно же, уловил и не дал ей ни шанса замаскировать это. — Мисс Дайсон, не стоит скрывать такие чувства, — усмехнулся он. — Это ведь он вас спас, не так ли? Во дворце? Благородный герой. Килпатрик вновь сделал глоток чая. Он смотрел. Наблюдал. Оценивая каждую микрореакцию. — Впрочем, — продолжил он уже с оттенком ленивой насмешки, — ваши чувства значения для меня не имеют. Хотя… Будь мистер Кеннеди сейчас в Великобритании — он наверняка бросился бы вас спасать. Как лорд Дарси свою Элизу. Глупо, конечно. Но… трогательно. Хоуп слабо выдохнула. Носом. Осторожно — чтобы не дернуло грудную клетку. Боль отозвалась спазмом, как туго натянутая струна, но она удержалась. Он не знал. Килпатрик думал, что Леон далеко. Что всё ещё по другую сторону океана. Значит, он не в курсе. И это… это было почти удовольствием. Маленькой, упрямой, внутренней победой на фоне боли и плена. Потому что Хоуп знала, кто такой Леон Скотт Кеннеди. До складки у бровей, до интонации, с которой он дышит, когда злится. Она знала его лучше, чем многих, а временами — лучше, чем себя. Если он не дозвонился — он уже начал действовать. Если понял, что она исчезла — он уже ставит на уши весь Лондон. Он пойдёт по следам, поднимет базу, взломает камеры, вломится в двери, перевернёт каждый чёртов камень. И что бы они ни наговорили друг другу, Хоуп знала: будь всё наоборот — будь это он на её месте, она сделала бы то же самое. Она нашла бы его. Разнесла бы всё. И вытащила. Даже через ад. Особенно через ад. Но, глядя прямо в глаза Килпатрику, она не дрогнула. Не сказала ни слова, не позволила ни одной мышце выдать себя. Потому что чем дольше он верит, что Леон далеко, тем ближе будет момент, когда он ошибётся. Смертельно. Килпатрик же уже собрал картину, как собирают осколки на полу, чтобы потом вставить их обратно — но уже по своему, изуродованному узору. — Мне любопытно, — сказал он, — насколько далеко продвинулось расследование мистера Кеннеди? Неужели он не делился с вами? Хоуп сглотнула. Смотреть было тяжело — не от страха. Хоуп ненавидела таких людей. Слово за словом — как иголка за иголкой. В кожу. В голову. — Вы правда думаете, что я вам сейчас всё выложу, — сказала она хрипло, — потому что вы мне чаю налили, что ли? Не пойму. Килпатрик улыбнулся, как актёр, закончивший акт. — Попытаться стоило. Что ж — настаивать не буду. Лорд отодвинул чашку, как будто разговор был закончен, но он только начинался. — По всем законам жанра, — продолжил он с лёгкой, почти театральной усмешкой, — я должен вас либо бросить обратно в темницу, либо, как говорится… ликвидировать. Вы ведь, по сути, уже неинтересны как источник информации. Ваше молчание, — он чуть наклонился, — в этом смысле безупречно. Хоуп не шелохнулась. — Но, — продолжил Килпатрик, — вы, мисс Дайсон, представляете иную ценность. Профессиональную. Килпатрик шагнул чуть ближе, словно в приватной беседе, и опёрся ладонями о край стола, не теряя самой выученной вежливости, которая была хуже угрозы. Он помолчал, будто давая вес словам. — Я слышал, вас отстранили. BSAA не любят говорить о внутренних чистках, но архивы, отчёты, подшивки… всё, что не предназначено для глаз, рано или поздно оказывается у тех, кто умеет искать. Он сделал лёгкую паузу, глядя ей прямо в глаза. Тон стал спокойным, даже почти доброжелательным — от этого лицемерия только хуже. — На деле, — сказал он, — вы — ценный специалист. Наслышан о вашей работе в Швеции, Норвегии. Ваши знания в области вирусных угроз и судебной медицины — редкий, сочный тандем. Хоуп скосила на него взгляд. Всё внутри вздрогнуло от злости — не на правду, а на то, в чьих устах она прозвучала. — И признаться, мне бы хотелось, чтобы вы работали на меня. Здесь. Внизу. В лаборатории. Где никто не мешает. Где вы можете работать свободно. Килпатрик чуть склонил голову. — У вас большой потенциал. Нужно лишь… дать пространство для его реализации. Хоуп усмехнулась едва слышно. Боль будто отступила на секунду, проглоченная раздражением. — Щедро. Предлагаете свободу… в подземелье. Знаете, — добавила Хоуп чуть тише, — вы из тех, кто отрезает человеку пальцы и хвалит за аккуратный маникюр. Килпатрик рассмеялся коротко, почти с восхищением. — Вы остры, мисс Дайсон. Это полезное качество. Он выпрямился, отступая на шаг, не стал повторять предложение. Потому что оно не было предложением. — Пока ваша работа будет состоять из трёх простых вещей, — сказал он сдержанно, почти по-деловому. — Наблюдение. Анализ. Контроль. Килпатрик поднял глаза к потолку, как будто видел сквозь бетон этажом ниже. — У нас тут… любопытный экземпляр. Мутация, которую я давно хотел испытать. И, наконец, подходящий организм и условия. Лорд встал. Подошёл ближе. Остановился у неё за спиной. Наклонился так, что она почти чувствовала его дыхание — тёплое, выверенное. — В BSAA у вас были… игрушки. Здесь — будущее. Мужчина обошёл Хоуп, как хищник — неторопливо, наблюдая. Снова остановился перед ней. Ждал реакции. Хоуп подняла глаза, тихо, чуть дрогнувшим голосом — не от страха, от игры — спросила: — А цель? …Чисто из академического интереса. Вы так красиво описываете — что именно вы хотите с этим всем сделать? Он улыбнулся. Глазами — нет. — Хм. Ну, раз уж вы спрашиваете как профессионал… — протянул он с ленивой, почти театральной небрежностью. Будто ему и вправду было всё равно, делиться или нет, — он просто наслаждался моментом. Своей речью. Её реакцией. Тем, как она слушает. Как, возможно, уже понимает, что выбора нет. Килпатрик чуть помолчал, держа паузу, выстроенную не хуже, чем реплику. — Ваше дело — наука, мисс Дайсон. Моё — политика. Я не стану лезть в вашу работу. Вы не лезете в мою. Лорд говорил так, будто предлагал контракт. — У вас будет рабочий стол. Доступ к данным. И объект, от которого, поверьте, не оторваться. Хоуп не сразу ответила. Пальцы слегка дрогнули — нервы, ещё не отошедшие от давления ремней. В груди всё ещё пульсировала тупая, вязкая боль, словно под рёбра вставили горячий лом. Но она выпрямилась. Чуть. Настолько, насколько позволяла боль. Глаза прищурились. И когда она заговорила, голос звучал ровно, чисто, холодно. — Благодарю, лорд Килпатрик. Предложение… поистине щедрое. Чай, мутация, слегка фашистский уклон — всё, как я люблю, — она прищурилась, склонив голову, точно оценивала экспонат на витрине. — Но, знаете… если позволите — я всё же воздержусь. Не сегодня. Лорд усмехнулся и шагнул назад, точно зная, что она скажет. Ждал именно этого. Он играл. Она чувствовала это. И всё же на секунду дыхание сорвалось. — Я и не ждал другого ответа, — сказал Килпатрик, словно одобрял её отказ. Как преподаватель, получивший правильный, хоть и дерзкий, ответ. Хоуп посмотрела ему в глаза. Долго. Словно пыталась разглядеть, есть ли человек за этой вежливой маской. Или только расчёт и гладко выстроенные монологи. Грудная клетка саднила — тупо, глухо, будто внутри что-то медленно догорало. Веки налились тяжестью. Мышцы ныли. Было больно, было тяжело. Но не страшно. Не в том смысле, как это обычно бывает. Боится ли она смерти? Наверное, да — телом. Инстинктивно. Но душой — не особенно. Умереть — не так уж и ужасно. Жить было труднее. Она бы, наверное, ещё хотела пожить. С Леоном. Пусть немного. Пусть без гарантии, по-настоящему. Проснуться в его футболке. Обсуждать, где поставить кресло, хотя им обоим плевать на интерьер. Слушать, как он бубнит, читая новости вслух. Спорить о том, кто будет мыть посуду. Хотела квартиру. Небольшую. Светлую. Где можно было бы не закрывать двери между комнатами, потому что всё страшное — снаружи, а не между ними. Солнце в окне. Ноги под одеялом. Голос Леона рядом, дома. Хоуп хотела улететь. Куда-то, где тепло. Не на задание, а просто так. Глупо, спонтанно: Рим, Барселона, Киото — не важно. Главное — чтобы не по тревоге. Но если на чаше весов она и спасение других, то тут и думать нечего. — Тогда… зачем всё это шоу? — спросила она. Голос стал тише. Не от слабости — от усталости. Лорд молчал. Наблюдал. Как всегда. И прежде чем он успел ответить, Хоуп сама добавила — тихо, ровно, почти вежливо. Как будто предлагала деловой, логичный выход: — Может, стоило бы просто убить? Ну подумайте: я же бесполезная. Невежливая, неуправляемая, сэкономили бы и время. И чай. Килпатрик улыбнулся снова, и это была самая страшная из всех его улыбок. — Нет, мисс Дайсон. Вы слишком ценны. Даже в своём несогласии. И мне нравится, когда подчинённые входят в курс дела вежливо. Килпатрик молча сделал жест охране — еле заметный, одним пальцем, как будто отдавал приказ чайному дворецкому. Хоуп почувствовала движение за спиной — тяжёлые шаги, ткань, пальцы на плечах. Руки грубо повели её вниз и остро, жёстко снова затянули ремни на запястьях. Тугие, с натянутым хрустом кожи. Один рывок — и всё. Хоть и мнимая, но все же свобода снова исчезла. Вместе с ощущением, что тело принадлежит ей. Плечи затекли, правая рука тут же отозвалась тупым, тяжёлым уколом, который пробежал по позвоночнику, как ток. Мешок снова потянули к её голове. Дайсон попыталась дёрнуться, но это была скорее инерция гордости, чем шанс на спасение. Рывок — едва заметный. Чисто символический, и всё же хватило. Один из охранников ударил её по лицу — не сильно, но точно. Пощёчина. Точная, как команда: «Не вздумай». Голова отозвалась резкой болью в виске. Шелест мешка почти утопил всё остальное. — Достаточно, — негромко сказал Килпатрик, глядя не на неё, а на подчинённого. Без повышения голоса. Без раздражения. Просто отметив, как правило: — Пока достаточно. Осторожнее с ней. Рёбра, похоже, сломаны. Мне нужна она в уме. И с руками, которые могут печатать, а не дрожать. Он выпрямился, и голос его вновь стал собранным, холодно-деловым. — Накачайте обезболивающим без наркоза. Пусть не чувствует, но соображает. Выдайте стандартную форму и отправьте в отсек «Три-Бета». Мешок уже натянули на её лицо. Грубая, вонючая ткань вдавилась в нос, в скулы, в губы. Воздух стал тяжёлым, пыльным, словно из старого подвала. Мир снова исчез. Но запах остался. Плесень. Пот. И химия. Какая-то стерильная, аптечная угроза, что будто впитывалась в кожу до костей. В груди хрустело. В горле стоял ком. Но больше всего болела не спина, не рёбра, не запястья. Больше всего болела мысль, что она не первая. И, возможно, не последняя. Её подняли. Потащили. Медленно, но уверенно — вглубь здания.

***

Леон ходил по комнате, не ощущая, куда идёт. Наворачивая четвёртый круг за последние двадцать минут, он перестал считать шаги, но чувствовал, как пол под ногами становится привычно враждебным. Он останавливался, опираясь ладонью о стену, тёплую от отопления. Разворачиваясь на пятке, он возвращался обратно, проходя мимо стола, кровати, ноутбука, каждый раз мельком бросая взгляд на телефон, как будто от этого сигнал мог появиться из пустоты. За эти часы он пять раз пытался себя убедить, что всё в порядке, и шесть раз снова смотрел в экран телефона, ожидая, что она появится онлайн, мигнёт, отзовётся. Пальцы уже механически прокручивали её имя в списке. Он пытался «не думать», и именно от этого мысли становились громче, липче, хуже. Где она? Почему молчит? Почему молчит так долго? Он прошёл по комнате, останавливаясь у стены, где остался след от его предыдущего удара кулаком — царапина на камне, бессмысленная, но очень необходимая. Снова сжав челюсть, он обернулся к стене, стукнув по камню ребром ладони, не всерьёз, не для удара — просто чтобы почувствовать боль, хоть какую-то, чтобы отогнать мысли. Он пытался думать рационально, и это злило его ещё больше. Потому что мозг в ответ рисовал картинки. Хоуп. Её руки — обвисшие, как у марионетки. Её волосы в крови. Лицо перекошено. Или — не лицо. Потому что тварь уже её дожёвывает. Вырисовывая однообразные, жуткие образы, Леон не мог остановиться. Хотел знать, где она. С кем. Что с ней. Даже если это означало воткнуть ей под кожу чип, отслеживающий каждое движение. Он опустился на край холодной кровати, проведя ладонями по лицу, как будто пытался стереть мысли вместе с кожей. Но образ остался. Въелся в мозг, как кислота в металл. Даже когда он моргал, даже когда пытался отмахнуться — он всё ещё видел её лицо. И всё внутри агента требовало действия. Пульс — прыгал. Мышцы — сводило. Пальцы тянулись к оружию, хоть какому-то рычагу. Только вот… Что делать? Куда идти? Где искать? Он даже понятия не имел, с чего начать. Где её искать? Квартира? Машина? — Уже проверено. BSAA? — Тишина. Ник? — Исчез. Она могла быть где угодно. В Лондоне. В чёртовом подвале. На границе. Под землёй. Уже в морге. Уже не собой. Леон прошёлся по комнате снова, шаркая, будто искал повод зацепиться за стену. Он злился даже на саму Хоуп, чёрт бы её побрал, за то, что исчезла и не дала ни единой зацепки. Леон выругался сквозь зубы, не в голос, а хрипло, словно выдыхая дым. Один шаг. Второй. Поворот. Но каждый круг по комнате только подчёркивал главный ужас: Он не знал. Ни координат. Ни врага. Ни точки отсчёта. Ни даже — жива ли она. У него — ничего. Только воздух, скрип камня и пульс в горле. И мысль, как лезвие под кожей: «Если она уже мертва…» Еще через пять минут телефон зазвонил. Леон ответил, не посмотрев на экран, — просто нажав, почти вдавив кнопку большим пальцем. — Крис? — голос был резкий, почти командный. — Есть новости? Он уже вставал с кровати, отталкиваясь коленом, проводя ладонью по бедру, где кобура легла привычно. — Да. Есть. — Говори. — Ник, — подтвердил Крис. — Его никто не видел с вечера вчера. Телефон отслеживался до точки в северной зоне почти у границы Сандрингема. — Где именно? — Леон попытался вспомнить всё, что проезжал здесь, и местность начала вырисовываться в памяти: шоссе, одинокая заправка, табличка с потёртыми буквами и следом — пустота. Фермерские поля. — Местечко Сент-Ратвелл. На дороге между фермами. Ни камер, ни домов. Телефон — обрублен на месте. Как будто выключили. Или… выбросили. Леон замер, держа телефон у уха. Вторая рука уже машинально скользнула по корпусу пистолета, отщёлкивая затвор, проверяя патроны и снова возвращая оружие в движение, доведённое до автоматизма. Он уже представлял эту дорогу. Грунт. Узкая кривая лента, заброшенные знаки, поросшие травой. Скользкий склон. Ливень по ночам. Идеальное место, чтобы выбросить человека. Или спрятать его. Или… не найти. Проведя рукой по затылку и коротко вдохнув, словно перед прыжком в ледяную воду, Леон замер. Слова Криса, прозвучавшие в трубке, упали с точной, выверенной тяжестью, как пуля, воткнувшаяся в плиту. — Походу, не «сбежал», — произнёс он, хрипловато выдавливая из себя фразу, сдвигая брови и не отрывая взгляда от стены. Голос Леона, становясь ниже, наливался жёсткостью, как будто поднимался из самых глубин усталости и злости. Голос человека, внезапно осознавшего масштаб произошедшего. Перебирая в голове фрагменты, до этого казавшиеся разрозненными, Леон ощутил, как они, сцепляясь, складываются в другую картину. Они были вместе в одном месте. В одной чертовой машине. — Именно, — коротко подтвердил Крис. — Я уже в пути. Доеду туда за пять часов. Опуская взгляд, сжимая пальцы, Леон ощущал, как внутри что-то медленно, вязко смещается. Как ревность, долго царапавшая изнутри, вдруг отступает — не исчезая, а уступая место другой боли. Пройдясь по комнате, он машинально сжал зубы, чувствуя, как напрягается челюсть, как скулы отзываются тупой болью — старой, привычной, хранящей в себе всё, что он не сказал. Его ревность, не исчезая, скорее затаилась, сжавшись под кожей, как спящий вирус. Не как личная боль — теперь как угроза. Что, если он втянул её в это? Что, если именно он был целью, а она — наживкой? Или он — прикрытием, а она… связана с ним? Что, если всё это — ловушка, рассчитанная на обоих? Или хуже, — на неё. А может, она пошла с ним сама? Оказавшись там, где он не предусмотрел. Отвернувшись к окну и двинувшись обратно по комнате, агент шагал тяжело, будто ноги утопали в зыбком бетоне — в смеси тревоги, вины и злости. Каждый шаг отдавался внутри, как стук пульса в висках. — Пять часов — это слишком много, — голос Леона стал сдержанным, как будто слова сдавливало в горле. — За это время можно вывезти тело, уничтожить следы, стереть всё к чёрту. — Я знаю, — спокойно отозвался Крис, фоновый шум дороги слышался где-то сбоку. — Но пока это всё, что у нас есть. Я дал сигнал в штаб. Но без формального приказа они действуют осторожно. Ник — всё-таки руководитель. Леон прошёлся по комнате, проводя ладонью по каменной стене, как будто мог найти в ней трещину, которую можно разломать и прорваться наружу. Возвращаясь к окну, он вгляделся в тьму, где отражался только сам — бледный, с потухшими глазами. — Если Хоуп была с ним… — выдохнул он, не отрывая взгляда от своего же отражения. — Если она доехала с ним туда… Он не закончил. Не хотел произносить. — Тогда они оба в чьих-то руках, — сказал Крис глухо. — Но я найду, у кого. — Я не могу тут всё бросить, — процедил Леон, упираясь лбом в холодное стекло. — И именно поэтому еду я. — И это может быть ловушкой, — сказал Леон, разворачиваясь и медленно проходя обратно к столу. Каждый шаг отдавался тяжёлым глухим эхом. — Кто-то мог заманить их, и теперь мы просто едем по ебаной нитке в темноте. — Я привык, — отозвался Крис коротко, почти устало. — Ты оставайся на связи. Если что, звони. Леон кивнул, хотя Крис этого не видел. Он снова посмотрел на пистолет, лежащий на столе. — Я точно сопьюсь, если её не найду, — сказал он глухо, почти шёпотом, словно признание вырвалось само. — Просто… констатирую. Пауза. И после секунды молчания Редфилд усмехнулся сквозь дыхание: не громко, не насмешливо — по-своему тепло. — Найдём твою Джульетту, Ромео. Спокойно. Леон, подняв брови, невольно усмехнулся, коротко, в одну сторону. — А я тут душу выворачиваю, — пробормотал он, покачав головой, — а ты со своими «Джульеттами». На том конце послышался короткий смешок — как будто Крис прикрыл микрофон тыльной стороной ладони, но всё равно не удержался. — Ну а что? У вас всё по Шекспиру: страсти, запреты, угроза смерти… Осталось только не отравиться по дороге. Или в склепе нож себе не всадить. — Зашибись, — фыркнул Леон. — Очень поддержал. Прямо за душу взяло. На том конце — короткий вдох. Пауза. А потом. — Леон, мы с тобой и не из таких задниц вылезали. Поверь, одну упрямую возлюбленную мы уж точно найдём. Крис сделал паузу, прежде чем добавить — чуть мягче, с усталой уверенностью: — К тому же, Хоуп не из тех, кто тихо сдается. Она умеет кулаками махать не хуже тебя. Так что… справится. Леон опустил взгляд, невольно усмехнувшись в пол. Коротко, почти с благодарностью. По-прежнему тихо. — Надеюсь, ты прав. — Я знаю, что прав, — ответил Крис. — На связи. Щелчок соединения — и тишина. Та самая тишина, где остался только он. И его тревожные мысли…