Часть 52. It was a nice epilogue

Конечно, через месяц никто не прилетел. Со сдачей квартиры у Хоуп возникли сложности — старый договор аренды, неразрешённые споры с агентством, ещё и квартирантов пришлось искать лично. А когда она уже почти выбралась, случилась вспышка. Маленький город на границе Лондона, название которого она бы с радостью забыла, оказался эпицентром новой локальной атаки. Ячейку пресекли быстро, но в штаб-квартире это значило только одно: все на постах. И об увольнении даже речи не шло. По крайней мере — не в ближайший месяц. В итоге Хоуп вернулась в США только спустя три. Отправив все вещи в Вашингтон через транспортную компанию, сама она выбрала другой маршрут. Самолёт приземлился не в столице, не в Нью-Йорке и даже не в Бостоне. А в небольшом ранчо-терминале где-то в подобии пустыни, где жёлтая, выжженная земля, ветер, пара засохших деревьев и ангар, в котором пахло пылью и бензином. Леон ждал её у выхода. Старый чёрный джип, солнце в его волосах, тёмные очки на носу, футболка выгорела на плечах и в руках... крошечный горшок с кактусом. Совсем не букет, не торжественная встреча, не аэропорт Вашингтона. А пыльная полоса, запах раскалённого асфальта и чуть перекошенный деревянный указатель с облупившейся краской. Хоуп остановилась на краю площадки, глядя на Кеннеди. Всё внутри у неё сжалось — от любви, от тепла, от того, как нелепо и трогательно это выглядело. Сильный, упрямый агент… с чёртовым кактусом в руках, стоящий на солнцепёке, будто впервые кого-то встречает. Она засмеялась, тихо, с мягкой, почти нежной иронией. — Ну... без пионов. Но впечатляет, — сказала она, кивая на кактус, и в её голосе уже звучала нежность. Леон пожал плечами. Он почти не шевелился — сдерживал себя, как мог. Почти не улыбался, хотя внутри был уверен: он молодец. Пусть и знал, что не принесет ей как цветы цвета выцветшего вина, как она ему мягко тогда намекнула, но он хотел, чтобы хоть что-то — было. И в голове всё ещё звучало упрямое: ну я же постарался. Но стоя вот так, с этим нелепым зелёным ёжиком в руках, он вдруг почувствовал себя… немного глупо. — Это Калифорния, — буркнул он, усмехаясь краем губ. — Я старался. Нашёл самый пушистый. Хоуп склонила голову, прищурилась — будто хотела сказать ещё что-то, но только улыбнулась шире. Губы дрогнули от сдержанного смеха. — Он колючий. Леон фыркнул. — Точно как ты, — парировал он, переминаясь с ноги на ногу, будто надеясь компенсировать шутку. Хоуп тут же в следующую секунду бросила взгляд на джип. — Это не байк. Мы куда-то едем слишком далеко? — спросила Хоуп, кивая на старый джип и прищурившись от солнца. Леон усмехнулся и на секунду замолчал, переводя взгляд на горизонт, где за бликами раскалённого воздуха маячила только пустота и дорога. — Ну, — протянул он, — скажем так... небольшой сюрприз. Он поджал губы, словно прикидывал, как это прозвучит, и добавил уже тише: — Хотя, честно? Сам там ни разу не был. Всегда хотелось. И вот… подумал: идеальный повод. Кеннеди взглянул на неё сбоку — как будто оценивал реакцию, но в голосе звучало настоящее без иронии. Просто желание — побыть с ней где-то. Впервые — не между выстрелами, вспышками, не в спешке, не на фоне зомби. Просто вместе. Когда в BSAA наконец подписали приказ об увольнении Хоуп, Леон впервые за долгое время позволил себе выдохнуть — по-настоящему. Как будто что-то тянущее под рёбрами, незаметное, но постоянное, наконец отпустило. В тот же день ему одобрили короткий отпуск — редкую роскошь, особенно в его графике. Он не стал терять ни минуты. Уже через несколько часов кое-как не без помощи Ханниган забронировал билеты и отправил их Хоуп, не оставляя ей возможности спорить. Почему-то Леон не хотел, чтобы их новая жизнь началась в суете коробок. Ему нужно было что-то другое — чуть более личное, осмысленное. Он хотел встретить её не просто на пороге своей квартиры, где всё напоминало о прошлом, а в месте, где никто и ничто не мешало начать всё иначе. С чистого листа, на их собственных условиях. Поэтому он выбрал пустыню Мохаве, маленький дом, тихое тепло и воздух, не перегруженный чужими голосами. Это была не спонтанность, а тихая, тщательно продуманная попытка сказать: «Ты моя и ты дома», — прежде чем она успеет спросить, как теперь должно быть. Хоуп посмотрела на него — взгляд мягкий, внимательный. Ветер играл распущенными волосами. На секунду захотела что-то сказать — серьёзное, настоящее, — но вместо этого просто пожала плечами, словно соглашаясь: — Ладно. Едем, — она обошла джип и, открывая дверь, бросила через плечо: — Только если там нет кактусовой фермы. Я не переживу вторую. Хоуп уже устроилась в кресле джипа, поправляя выбившуюся прядь волос, когда её взгляд скользнул вниз — и вновь остановился на кактусе, который Леон всё ещё держал в руке. Она прищурилась, улыбнулась уголком губ, и в этом было что-то особенно нежное — как будто даже этот колючий комок зелени стал частью какой-то новой, их общей истории. В другой ситуации Леон бы выглядел слишком нелепо, но теперь, когда у обоих было такое хорошее настроение в ожидании спокойного отдыха, это растение только добавляло шарма. — Ты всё ещё с ним, — заметила она, чуть склонив голову. — Что, может, отдашь мне Алонсо? Леон застыл, приподняв бровь, будто не сразу понял, о чём речь. — Ты ему уже и имя дала? Хоуп пожала плечами с видом полной невиновности: — Ну да. Он милый. Заберём его домой? Он заслуживает нормального климата и любящих людей. Леон не удержался от усмешки, протягивая ей горшок. Его пальцы ненадолго задержались на керамике, прежде чем он отпустил. — Алонсо, значит… — пробормотал он с тенью смеха в голосе. — Ну, если уж ты решила, думаю, возражать поздно. Он обошёл машину, закинул её сумку, всё ещё усмехаясь, а внутри чувствовал то самое, неуловимое: лёгкое изумление, тёплое и тихое. Она отличалась. Не из-за шутки про кактус. А потому, как легко она заполняла собой всё пространство, словно для неё в нём изначально было место. И Кеннеди думал — не без лёгкого трепета, — что никогда раньше не встречал никого, кто мог бы с такой простотой и ласковой уверенностью приручать даже его тревогу. Двигатель завёлся, дорога расстелилась перед ними пыльной лентой. И Лондон, и все те месяцы, и тревоги, и паузы — остались позади. Впереди было солнце, пустыня и двое, которые, наконец, не спешили. Они подъехали уже ближе к вечеру — солнце сползало к горизонту, окрашивая небо над хребтами в блекло-золотистый и медный. Асфальт закончился минут десять назад, и джип, дрожа на ухабах, уверенно вёз их вверх по узкой дороге, вырезанной в теле каменистой пустыни. Склоны становились круче, пейзаж — суровее, но воздух тут был чище, не такой палящий, и наполнялся вечерней прохладой. Домик показался неожиданно — словно вынырнул из самого пейзажа. Небольшой, с деревянной верандой, в окружении пары старых юкк и как будто потерянный посреди этой громкой тишины. За ним — только склон, горы и бесконечное небо. Ни соседей, ни других построек — только пространство и мягкий, вкрадчивый свет надвигающегося вечера. Хоуп выбралась из машины первой. Ветер, чуть прохладный, прошёлся по её волосам. Она осмотрелась, щурясь, а потом посмотрела на дом: простая архитектура, деревянный фасад, обветренные ступеньки. — Уютно, — сказала она почти удивлённо. — И... очень тихо. Леон кивнул и молча обошёл джип к багажнику. Когда поднял его, скрип петли прозвучал особенно резко в этой тишине. Внутри были сумки с продуктами, бутылка вина, бутылка виски, два пледа, коробка с кассетами и — папка. Тёмно-синяя, строгая, с характерной разметкой. Хоуп заметила её, когда подошла ближе. Один взгляд — и она, чуть улыбнувшись, заметила: — Пожалуйста, скажи, что это не твой способ заманить меня в отпуск и заставить писать отчёты. Леон усмехнулся, вытаскивая сумку с бутылками: — Нет. Просто... немного взял с собой. Чтобы не потерять нить. Не волнуйся — максимум полчаса в день, обещаю. Хоуп только хмыкнула, не придавая значения. Она уже смотрела на веревку для гамака, привязанную к двум столбам у веранды, и как за ними открывалась даль — широкая и ровная, как раскрытая ладонь, в которой уместился весь день, весь этот пейзаж и, казалось, вся тишина, что была у них впереди. Хоуп чувствовала, что сюда не доберётся ни один вирус, ни одна опасность, и можно наконец выдохнуть и расслабиться. Дом встретил их лёгкой прохладой и тишиной. Внутри пахло деревом и сухими травами — то ли ароматическое саше в углу, то ли просто впитавшийся за годы воздух горной местности. Дом был совсем небольшой: одна спальня с широким окном, открывавшим вид на долину, простая ванная с немного потёртым кафелем и компактная кухня, в которой, несмотря на размеры, всё было удобно и на своих местах. В гостиной — условной, если так можно было назвать пространство между кухней и дверью спальни — висели на стене две старые удочки, закреплённые на деревянной подставке. Вид у них был рабочий: немного потрёпанный, но с характером. И когда Хоуп увидела их, глаза у неё сразу засветились. — О боже… — пробормотала она, подойдя ближе. — Ты не шутишь. Это удочки. И, кажется, рабочие! Леон поставил сумку у стены, выпрямился и, заметив её восторг, усмехнулся. — Помню, ты жаловалась, что в последний раз ловила рыбу до того, как уехала. Думал, вдруг это шанс наверстать. Хоуп повернулась к нему с широкой, живой улыбкой и качнула головой, явно растроганная вниманием. Потом взяла пакет с продуктами и направилась на кухню, без слов открывая шкафы, изучая, что где. — Итак, мистер отпуск, — сказала она, укладывая бутылку вина в небольшой холодильник, — чем мы планируем заниматься в этом прекрасном доме с удочками и видом на конец света? Леон, занося последнюю сумку, пожал плечами и чуть развёл руками — как человек, который внезапно оказался в ситуации, где не существует инструкций. — Понятия не имею, — честно сказал он. — У меня отпуск случается раз в четыре года и обычно по ошибке. Но можно начать с того, чтобы напиться и поджарить мясо у костра. Он сделал паузу, кинул взгляд на удочки и чуть усмехнулся: — А завтра... Разберёмся, где тут озеро. Думаю, они не повесили их просто так. Хоуп тихо засмеялась, доставая сыр и хлеб, и на мгновение остановилась, глядя на него через кухонную стойку. Казалось, всё было непривычно спокойно — настолько, что даже не верилось, что это реальность. Только лёгкий ветер с улицы напоминал, что всё это — действительно с ними, сейчас. И надолго…

***

Эти два дня прошли будто не в реальности, а в каком-то застывшем между временем пространстве, где никуда не нужно спешить, ничего не нужно доказывать — и можно просто быть рядом. Утро начиналось с запаха кофе, который Хоуп варила на маленькой кухне, заворачиваясь в один из пледов, лежавших на подоконнике. Она вставала раньше Леона, выходила босиком на веранду, где стоял плетёный гамак, и садилась туда с книгой и чашкой в руках. Иногда просто смотрела вдаль, где за склонами начиналось небо, и тишина, прерываемая щебетом птиц и шелестом ветра, казалась полной. Леон, хоть и не спал, но всегда приходил позже, появляясь с растрёпанными волосами и хриплым «утро» вместо приветствия, и всякий раз, увидев её с книгой, улыбался как будто чуть-чуть себе под нос — так, что уголки его глаз слегка морщились. Он успел полюбить это её состояние, и Хоуп это чувствовала. Они много гуляли. Просто шли вдоль пыльных тропинок, ловя запах шалфея и сухой глины. Хоуп всё время смеялась, что ей пора купить ковбойскую шляпу, а Леон, не в силах сдержаться, шутил, что в следующий раз арендует лошадь. Днём было жарко, но ветер с высоты смягчал солнце, и с каждым шагом становилось легче — будто пыль дорог стирала остатки напряжения с плеч. На второй день они нашли озеро. Небольшое, в низине между холмами, с тёмной, чуть мутной водой и деревянным настилом, скрипящим под ногами. Озеро оказалось полным сюрпризов — начиная с того, что Леон, несмотря на боевой опыт, оказался весьма средним рыбаком. — Это проклятая вода, — мрачно бормотал он, вытаскивая пустой крючок в третий раз подряд. — Что-то здесь не так. Хоуп, уже с третьей рыбой в ведре, только покачала головой и расплылась в ухмылке. — Просто попробуй не мешать воде, — сказала она. — И не дёргай так. Ты как будто террориста вытаскиваешь, а не рыбу. Он фыркнул, но сдался, сев рядом и просто наблюдая, как она уверенно управляется со снастями. Это зрелище — сосредоточенная, живая, смеющаяся Хоуп — стоило всех его провалов. В ней было что-то настолько естественное, настолько живое, что Леон не мог не улыбаться каждый раз, как она поднимала взгляд. По вечерам они жарили рыбу на открытом огне. Вино быстро сменилось на виски — тёплый, обжигающий, но будто дополняющий воздух вокруг. Они сидели на старых деревянных ящиках, кидали в костёр сухие ветки, слушали потрескивание огня и смотрели, как над ними появляются звёзды. Хоуп рассказывала истории — о детстве, смешных случаях, о глупостях, которые делала в юности. Леон в ответ рассказывал свои, смеялся так, как, казалось, не делал уже очень давно. — Я когда-то, — рассказывала Хоуп, жмурясь от смеха, — попыталась поймать ежа. Настоящего. Взяла полотенце, кралась за ним по двору, надела кастрюлю как шлем, чтобы «если что». В итоге еж сбежал, а я в кастрюле с разбега врезалась в дерево. Мама ещё долго спрашивала, где я так огрела себе нос. Леон хохотал, почти уронив стакан, и сказал: — А мне… лет семь было. Я нашёл змею. Не ядовитую, обычную. Мне казалось, она очень дружелюбная. Я сунул её в ланчбокс и притащил домой. Хотел показать маме. Ну, типа, вот — питомец. Он сделал паузу и покачал головой: — Только я забыл, что у мамы фобия. Ну как «забыл»… Я даже не знал тогда, что взрослые могут бояться чего-то так яростно. — О нет… — хохотнула Хоуп, уже предвкушая развязку. — Я поставил ланчбокс на кухонный стол и пошёл переобуваться. Возвращаюсь… А крышка открыта. Змеи нет. И вот в этот момент мама заходит. Видит меня, ланчбокс… И на полу змею… Кеннеди развёл руками: — Мама завизжала, как сирена. Подхватила меня подмышку, выскочила и заперла дверь изнутри. Хоуп уже почти сползала с ящика от смеха, а Леон с театральной обречённостью закончил: — В тот вечер змея была отпущена в парк. А я — лишён телевизора на месяц. Только бабушка защищала. Сказала, что «в мальчике проснулся исследователь…» Они смеялись вместе, легко, громко, без тени напряжения. И в этом смехе — под мерцание костра и звёзды над головой — было что-то важное. Такое редкое: ощущение, что рядом с тобой — кто-то настоящий. В какой-то момент Леон даже признался, что эти два дня — самые живые за всё его последнее время. Не громкие, не яркие, а именно живые. Настоящие. А ночью, в тишине, когда всё замирало, они лежали рядом, укрывшись простым пледом, и Хоуп гладила пальцами его руку, а он просто дышал рядом — будто не хотел отпускать этот мир ни на секунду. Эти двое суток были не побегом и не отдыхом — они были началом. Маленькой личной реальностью, которую они создали вдвоём.

***

Третий день должен был стать последним. Солнце ещё не клонилось к горизонту, но жара уже понемногу спадала, и воздух начал наполняться особенным, золотистым светом, каким-то хрупким, зыбким — светом прощаний. Дом в горах казался ещё тише, чем обычно. Пустыня под ним лежала в тягучем молчании, будто сама затаила дыхание, слушая шаги, всплески, голоса на воде, которые были здесь последние два дня. Но сегодня… всё иначе. Хоуп вошла в дом, стряхивая песок с пяток, слегка вздрогнув от прохлады пола. На ней было бежевое вязаное платье-сеточка, лёгкое, почти невесомое, сквозь которое виднелся купальник — всё ещё мокрый, с тёмными пятнами на ткани. Волосы, собранные в небрежный узел, оставляли влажные тени на шее. Она выглядела… свободной. Солнечной. И немного грустной. На кухне, за небольшим деревянным столом, сидел Леон. В одной руке — бокал с янтарным виски, другая опиралась на стол, рядом с раскрытой папкой. Он даже не сразу поднял взгляд — будто пытался придумать, как начать разговор. — Собрала уже вещи? — его голос был негромким, хрипловатым. — Точно считаешь, что нужно поехать? Дайсон остановилась на полпути, глядя на него, потом кивнула и выдохнула, как будто это «да» всё ещё давалось нелегко. — Ты же знаешь, Лиз меня ждёт… — мягко начала Хоуп, — да и малышку я не видела уже столько. Я всё-таки её крёстная — как-никак. Пару дней, и я приеду, ты же знаешь… Леон кивнул. Медленно. Не споря, не возражая — просто принимая. И в этом движении было гораздо больше, чем в любом протесте. Он понимал, почему это важно. Он знал, что должен отпустить. Но внутри всё сжималось — тихо, глубоко. Потому что в первый раз за долгое время у него было ощущение дома. И не места, а человека. Он сделал глоток виски, поставил бокал на стол и встал. Подошёл ближе — и вместо ответа просто протянул руку, подвигая к ней папку. Документы были аккуратно уложены, всё по порядку, как он привык. И всё равно — пальцы слегка дрожали. — Взгляни, тут… — он запнулся. — В общем, кое-что, что тебе пригодится в Вашингтоне. Хоуп нахмурилась, подходя ближе. Положила ладонь на край папки. — Это что, приглашение в DSO? — усмехнулась она, глядя на него с лёгкой иронией. Леон хмыкнул. Почти улыбнулся. Внутри — напряжение, сомнение, капля робкой надежды. Это тоже… но не совсем. Про это он пока не знал, говорить ли. Ответа от отдела он ещё не получил — и вдруг это станет неважным. Не основным. Хоуп распахнула папку. На первой странице — государственный бланк с голограммой.

Конфиденциальная лицензия. Штат Калифорния.

На миг всё вокруг словно замерло. Виски в бокале, свет, дышащий сквозь окна, даже её собственное сердце — одно глухое, сильное биение… и тишина. Она не сразу поняла, что именно видит. Моргнула. Перечитала.

Лицензия на брак.

Её имя. Его имя. И подпись. Уже его подпись. Медленно, почти с опаской, Хоуп подняла глаза на него. И в этот момент её дыхание сбилось — от испуга, от шока и от нахлынувшего чувства, тёплого, сложного, тихого, как шорох огня вечером. — Ты… шутишь? Леон смотрел на неё. Спокойно. Без вызова, без наигранности. Просто ждал. — Нет, — ответил он. Голос был ровным. Почти обыденным. Будто бы предлагал ей нечто простое. Кофе. Поездку. Забрать кактус. Но вместо этого Кеннеди предлагал выбор. Их спокойствие. Его способ сказать: «Хочу, чтобы это было навсегда». Хоуп смотрела на него, пока воздух между ними будто не сгустился от напряжения. И в её взгляде — удивление, трепет, что-то похожее на недоверие… И, под всем этим, — любовь. Настоящая. Тихая. Цепляющаяся за каждую его черту, за каждый миг, за каждый шаг, что они прошли. Сердце билось быстро. Грудь тяжело поднималась и опускалась. Впервые за всё время Хоуп, такая обычно уверенная, — окончательно растерялась. Хоуп снова взглянула на документы. Воздух, прежде наполненный запахом нагретой древесины, пряным следом виски и лёгким шорохом пустынного ветра за окном, вдруг стал густым, напряжённым. Дом, такой тихий и уединённый, словно сжался вокруг них, сдавил стены. Хоуп стояла у стола, босая, с пятками, покрытыми золотистой пылью пустыни, с влажными следами от купальника на лёгком вязаном платье. Волосы прилипли к шее, дыхание участилось, и в глазах — не просто удивление. Ощущение, будто что-то важное, хрупкое вдруг покатилось к краю и вот-вот упадёт. А напротив — Леон. Всё ещё спокойный внешне, как будто тренированный годами не показывать слабость. Но пальцы, что только что держали виски, дрогнули. Он смотрел на неё молча. Выжидая ответа… — Леон… — её голос дрогнул, с ноткой возмущения и чего-то похожего на испуг. Он чуть опустил голову, затем снова поднял взгляд. — Это просто подпись, — сказал он почти шёпотом. Без нажима, но с уверенностью. — Мы будем женаты, но никто не узнает. Закон позволяет это. В его тоне не было лёгкости. Он действительно верил, что даёт ей не ловушку — а тихую гавань, своё имя, защиту, свою любовь и безопасность. Хоуп вцепилась в него взглядом — упрямо, резко. — Ты это планировал? — Да, — без колебаний. — Долго? Он сделал шаг ближе, потом ещё. На расстоянии дыхания — тёплого, напряжённого. — Достаточно, чтобы убедиться, что это законно. И в этот момент она захлопнула папку, хлопок будто отрезал остатки спокойствия. Бумаги загремели, и тишина после этого звука стала почти оглушающей. — Леон, — выдохнула Хоуп, — я уезжаю. А ты… просто подсовываешь мне брачное соглашение?.. В её голосе дрожало сразу многое: растерянность, страх, шок. Он мог бы просто попросить. Он мог бы признаться, что не хочет отпускать. Но вместо слов он выбрал действие. Бумаги. Подписи. Безопасность. Его способ любить — сдержанный, выверенный до запятой. Леон опустил глаза — на стол, на папку, на её ладони, сжимающие край бумаги, словно она держалась за этот момент, чтобы не упасть. И в его сердце — впервые за долгое время — засело сомнение. Может, он всё-таки снова всё сделал не так…? В комнате по-прежнему было тихо, но уже не тишина растерянности — а гул эмоций, плотных, густых, как мёд, разлитый по воздуху. Они стояли друг напротив друга в крохотной кухне уединённого домика в пустыне, окружённые ароматом солнца, горячего дерева и тихим потрескиванием пола под босыми ногами. И вдруг оба — такие уверенные, взрослые, с тысячей решений за плечами — выглядели растерянно, почти как подростки. Хоуп не знала, что её пугает больше: то, что он действительно всё это спланировал, или насколько это было правильно. Настолько, что сердце предательски дрожало от понимания: да, это — он. Он, с этими бумагами, с этим молчанием, с этим отчаянным, неуклюжим «по-своему». Без церемоний. Без никого, кроме них. Хоуп провела рукой по лицу, смахивая остатки влаги от недавнего купания, от жара эмоций, от внутренней бури. Она вдруг ощутила всё разом: шок, нежность, радость, панику, тоску, восхищение и что-то ещё — безымянное, но очень глубокое. — Ты… ты понимаешь, насколько это безумно? — прошептала она. И вдруг Кеннеди начал двигаться. Спокойно, почти как в замедленной съёмке, Леон залез в карман своих спортивных штанов. Хоуп в тот же миг внутренне сжалась. Она, конечно, догадывалась, что он прячет там. Но всё равно смотрела на него, будто он собирался достать ядерный чемоданчик. Сердце ушло в пятки. — Леон… — сказала Дайсон предостерегающе. Агент молча вытащил украшение и… Просто... протянул. Кольцо. Необыкновенное. Простое, но дорогой работы. Одинокий алмаз в оправе, достаточно сдержанной, чтобы не выглядеть показушно, но достаточно весомой, чтобы сказать: это не просто формальность. Он держал его в пальцах — как будто предлагал ей жвачку. Очаровательно неловко… — По традиции тут должно быть кольцо… — пробормотал Леон, — в кино видел. Хоуп уставилась на него. Потом на кольцо. Потом снова на него. И вдруг на мгновение ей показалось, что он действительно… чудо. Весь — со своими попытками быть правильным, серьёзным, защищающим и всё же — таким уязвимым перед ней. — Боже, — выдохнула она, качнувшись чуть назад. — Ты просто великолепен в романтике… Кеннеди криво усмехнулся, пожал плечами — всё ещё стоя, всё ещё не понимая, правильно ли всё делает. — Я бы хотел надеть его тебе на палец, но ты сопротивляешься. — Ты вообще думал, как это сделать? Как-то… я не знаю, встать на одно колено? Речь там подготовить? — Я впервые делаю предложение, — он даже слегка развёл руками. — Дай мне шанс, Дайсон. Хоуп чуть не рассмеялась — от нервного напряжения, от нежности, от желания одновременно поцеловать его и ударить по плечу. — Это самое нелепое предложение руки и сердца… Леон нахмурился. Упрямо. — Хочешь, чтобы я опустился на одно колено? — Боже, нет! Он шагнул ближе, всё ещё с кольцом в руке. И сказал уже тише, вкрадчиво, очень серьёзно: — Тогда скажи «да». Хоуп смотрела на него — и видела всего. Своего. Рядом. И понимала, что если и было в этом мире что-то, что могло быть их — то это и было оно. И от этой мысли хотелось плакать и смеяться одновременно. Леон всё ещё держал кольцо. Молча. Не двигаясь ближе, не настаивая, не давя. Он просто стоял там, с этим кольцом в ладони, переминаясь с ноги на ногу. Хоуп смотрела на него. Долго. В её взгляде по-прежнему было замешательство, испуг, растерянность, но что-то в этом взгляде постепенно становилось чище, яснее. Как вода, которую отпускает муть. Дайсон медленно перевела глаза на папку, лежавшую на столе, всё ещё приоткрытую. Уголок документа с грифом «Confidential Marriage License» выглядывал, будто подмигивая. Хоуп провела пальцем по краю бумаги, потом тихо усмехнулась: — Ты специально всё сделал так, чтобы не нужны были свидетели? Не так ли? Леон чуть кивнул, сдерживая свою нервозность. — Секция 500.7. Калифорнийский кодекс. Конфиденциальная лицензия. Хоуп прикусила губу. И в её глазах снова мелькнуло что-то — на этот раз не шок, а… азарт. Как будто внутри неё внезапно включилось внутреннее согласие, которое её вдруг не испугало. Она шагнула к столу. Медленно. Осторожно. Словно садилась в кабину самолёта, готового к посадке на горящей полосе. — У тебя… есть… ручка? Леон на секунду огляделся, нашёл шариковую ручку между салфетками и пачкой кофе и просто положил перед ней. Пальцы Хоуп дрожали, когда она взяла её. Она посмотрела вниз. На строчку с её именем. Под ней значилось: Spouse A. — Я — супруг «А», да? Леон кивнул, и в его голосе была тишина, пропитанная нежностью: — Разумеется. Ты же всегда первая во всём… Сказано это было неровно, тихо, почти без улыбки. Но в глазах впервые за последние минуты вспыхнула искра. Как будто внутри него что-то вдруг осмелилось оттого, что она всё-таки согласилась… Хоуп щёлкнула ручкой. Секунда — дыхание — нерешительность. А потом она поставила подпись. Чётко. Словно она не просто подписывала документ, а запечатывала письмо, которое будет внутри неё всегда. Без даты окончания. Следом девушка выдохнула, поднялась, подержала ручку в руке ещё миг, потом отбросила её на стол и посмотрела на Леона. С нервной улыбкой, радостью, лёгким ужасом. Всем разом. — Вот и всё? Леон взглянул на неё. Взгляд стал серьёзным, почти напряжённым. — Не совсем… Он снова посмотрел на кольцо. Повернул его в пальцах. На этот раз — не безмолвно. Подошёл. Медленно, но без колебаний. Встал очень близко. Между ними не осталось расстояния. — Можно? Хоуп не ответила. Только протянула руку. Пальцы её всё ещё дрожали настолько, что Леон, перехватив её ладонь, обхватил крепко, почти заботливо, чтобы зафиксировать. Он надел кольцо медленно, с лёгким напряжением. И мысленно молился, чтобы не ошибиться с размером: можно подумать, от этого зависело что-то большее, чем металл на её коже. Когда кольцо стало на палец, он выдохнул, и уголки его губ дрогнули: — Смотри-ка. Попал в размер… Хоуп засмеялась. Сквозь слёзы, сквозь шок, сквозь волнение. И вдруг всё — дрожь в руках, лёгкий песок на коже, пустыня за окном, неровные тени на полу — стало каким-то… правильным. Хоуп молча посмотрела на кольцо, повернув руку в тёплом свете, падавшем сквозь окно. Металл ловил солнечные блики, и блеск тонко дрожал на её коже. Она выдохнула коротко, почти со свистом, и шепнула с лёгкой улыбкой: — Оно… чудесное. Девушка тут же подняла взгляд. На своего… мужа. Леон мягко коснулся её лица — одной ладонью, большим пальцем скользнув по щеке, затем по линии шеи. Этот жест был почти неуверенным, словно он боялся спугнуть то, что только-только стало реальностью. И, притянув её к себе, он поцеловал Хоуп — медленно, нежно, как если бы это был их первый, и он боялся сделать что-то не так. Хоуп ответила на поцелуй, всё ещё дрожа, как осиновый лист, пальцы скользнули к его щеке, задержались там, гладя кожу будто с облегчением. Леон усмехнулся у её губ: — Дрожать не обязательно. Я в кольцо бомбу не заложил. Хоуп прикусила его нижнюю губу чуть сильнее, чем стоило — с нервной дерзостью: — Ты с этими своими шутками меня достанешь, Кеннеди, — Хоуп попыталась сказать это с упрёком, но голос её всё равно дрогнул. Леон хмыкнул, приподняв бровь, и почти вызывающе заметил: — Всё. Уже поздно. Смирись, миссис Кеннеди. Хоуп вздрогнула так, будто кто-то окатил её холодной водой. Её глаза распахнулись шире, и она резко отстранилась, уставившись на него: — Кеннеди? Леон развёл руками, изображая невинность, но в голосе всё равно скользнула насмешка — теплая, не обидная, почти игривая: — Проясним, насколько внимательно ты читала бумаги? Хоуп заморгала. Один раз, другой… Она вспомнила, как дрожала её рука, когда она ставила подпись, как почти не дышала, просто подписала, даже не прочитав ничего… — Вообще-то… — она неловко хихикнула, прижимая ладонь к щеке. — Я посмотрела только… куда подпись ставить. Леон фыркнул. Беззлобно. А потом усмехнулся — мягко, искренне, с таким выражением, будто только что выиграл в самую крутую из лотерей: — Поздравляю. Ты только что взяла мою фамилию. Хоуп застыла. Потом снова моргнула. И вдруг резко залилась смехом, опуская лицо в ладони. Это был не истерический, а удивлённый, почти щекочущий смех. Смех от осознания того, насколько легко и необратимо что-то случилось. Насколько это не было ошибкой — хотя всё внутри всё ещё пыталось её в этом убедить. А вместе с этим… лёгкая паника. Тёплая, живая, реальная. Она прикусила губу, не зная — то ли от радости, то ли оттого, что всё это ощущалось так чертовски необычно для них. Леон смотрел на неё, не в силах сдержать лёгкую улыбку. Боже, как же красива она была в этот момент — взъерошенная, запутавшаяся в собственных чувствах, настоящая. Он наклонился ближе, поцеловал её в висок и тихо, почти шёпотом сказал: — В качестве безопасности можешь говорить, что ты Дайсон как раньше. Он задержался на долю секунды, касаясь её кожи губами. — Просто юридический факт: ты теперь моя жена и носишь мою фамилию. Хоуп вздрогнула от этих слов. И рассмеялась вновь — звонко, облегчённо, не сдерживая себя. Этот смех, этот взгляд — будто выдох после долгого бега, когда небо кажется ближе, чем обычно. Она подняла глаза на Леона, а он посмотрел на неё и вдруг понял, что в груди — не обычная боль, не привычная тревога, а что-то совершенно новое. Не острота, а мягкость. Не тьма, а свет. Жена. Его жена. Чёрт, он до сих пор не верил, что это произносится вслух, и всё ещё немного морщился от удивления. Но в этой нелепости была своя правда. И даже… уют. — Господи, — пробормотал он под нос, — я привыкну. Наверное… И прежде чем она что-то ответила, он уже подхватил её на руки, будто это не домик, а скромное ратушное здание, и они только что вышли из кабинета регистратора. — Леон?! — Хоуп пискнула, вцепившись ему в плечи. — Что ты делаешь? Он хмыкнул, не сбавляя хода: — Один мой друг из Восточной Европы показывал фото со свадьбы, — пояснил он с каменным лицом. — Там он выносил невесту из какого-то здания после бракосочетания. Я подумал… Ну, надо соответствовать. — И куда ты меня несёшь? Леон повернул в сторону спальни: — По всем законам жанра сейчас должна быть первая брачная ночь. Я, правда, не уверен, насколько быстро это обычно происходит. Но свадьба у нас и так нетрадиционная. Леон вошёл в спальню, уже в полумраке которой свет струился мягкими полосами через занавески. Осторожно опустил Хоуп на кровать, словно она была хрупкой вазой, а не женщиной, которую он знал уже так давно. Она, приподнявшись на локтях, посмотрела на него — в одних тёмных спортивных штанах; весь этот образ был не просто домашним, он был своим. Тепло своим. Хоуп, облизывая губы, с прищуром спросила: — Уточняю… это как-то должно быть по-особенному? Леон пожал плечами, подходя ближе: — Понятия не имею, Кеннеди. Он наклонился над ней, почти касаясь лбом её лба. Медленно, играючи, начал укладывать её на простыни, и их дыхания смешались. — Боже… — пробормотала Хоуп, — ты теперь всегда будешь называть меня этой фамилией? Леон уже поднимал край её вязаного платья и, чуть хмыкнув, прошептал: — Посмотрим… Он снял с неё платье медленно, почти благоговейно, пропуская вязаную ткань через её руки, плечи, талию — будто освобождал дыхание. Платье соскользнуло по ногам, и Хоуп осталась в мокром купальнике, который темнел от воды, плотно обтягивая кожу. Леон задержал взгляд — сначала на её ключицах, затем ниже, и, не скрывая довольства, прошептал себе под нос: — Хвала богам… за завязки. Агент наклонился, губами легко коснувшись её подбородка, в то время как пальцы уже медленно нащупывали тонкие тесёмки купальника. Хоуп, отвечая движением, провела ладонями по его груди, ощутив под пальцами ритм, тёплую гладь и чуть влажную от пота кожу. Пальцы скользнули по его шее, зарываясь в волосы, и она поцеловала его — в линию подбородка, а потом ниже, в шею, чувствуя, как он выдыхает у её уха. — Купальник, знаешь… куда лучше, чем свадебное платье, — пробормотал он, играя тесёмками на её спине. — Там же… куча этих чёртовых лент, крючков… Я бы с ума сошёл, распутывая этот комок проводов. Хоуп усмехнулась, тепло приподнимаясь навстречу его губам: — Ну… Одни спортивные штаны — тоже, как ни странно, отличный свадебный вариант. Особенно если они… снимаются вместе с бельём. Её голос стал чуть ниже, хрипловатым от желания. И в следующую секунду Леон, не теряя ни секунды, с точностью и ловкостью, достойной своей службы, одним уверенным движением вытянул весь купальник из-под неё — как фокусник, вытягивающий скатерть со стола, не задев ни один бокал. Леон медленно приподнялся, взгляд скользнул по телу Хоуп, словно впервые видит её такой — не просто близкой, а по-настоящему его. Влажные пряди волос прилипли к её коже после озера, на щеках рдел румянец — то ли от жары, то ли от напряжения, которое висело в воздухе между ними. Она закусила губу, глядя ему прямо в глаза, а потом — будто в ответ на его молчание — игриво раздвинула ноги и провела ладонью по внутренней стороне бедра. Лёгкий вызов, намёк, дыхание затаилось в груди. У Леона пересохло в горле. В нём что-то сжалось — и расправилось одновременно. Он, не отводя взгляда от Хоуп, медленно избавился от оставшейся одежды, оголяя возбуждённый член. Воздух между ними стал жарче. Хоуп провела взглядом по его телу, её губы дрогнули. Девушка нервно усмехнулась, когда агент едва наклонился к ней снова, ладонями упираясь по обе стороны от неё. — Слушай, — она кивнула куда-то в сторону, за его спину. — Ты уверен, что мы здесь совсем одни? Леон моргнул, не сразу понимая. Хоуп чуть приподняла брови. — Алонсо. Он... он смотрит. Из угла. Прямо на нас. С немым осуждением… Кеннеди обернулся. На подоконнике в тени стоял всё тот же горшок с пушистым кактусом, слегка наклонившийся, будто и правда наблюдал за происходящим. — Боже, — пробормотал Леон, — это же кактус… — Он теперь как бы… член семьи, — Хоуп с трудом сдерживала улыбку. — Почти питомец. Ты серьёзно хочешь, чтобы он наблюдал за нашей брачной ночью? Это... странно даже для нас. Леон, тихо хмыкнув, встал и подошёл к подоконнику. Прислонился к стене, посмотрел на кактус. — Алонсо. Прости, друг. Сегодня ты... лишний. Всё ещё не веря в то, что он действительно это делает, Леон аккуратно снял горшок с подоконника и вышел за дверь. Через пару секунд вернулся без него и с нетерпением закрыл дверь за собой. Вернувшись к кровати, он поднял бровь: — Женушка, ты довольна? Цензор удалён. Хоуп, уже смеясь, кивнула, поглаживая себя по телу, будто бы нарочно приглашая Леона самого прикоснуться. — Теперь можно. Только не называй меня «женушка», ты звучишь как фермер из Юты. Леон снова навис над ней, ладонями обрамляя её лицо: — Слишком поздно. Ты знала, на что подписываешься. Леон снова оказался между её ног. Его руки гладили кожу, изгибы, чертили линии по рёбрам, бёдрам, животу. Пальцы задерживались там, где хотелось дольше остаться. Он целовал её — сначала осторожно, потом настойчивее, ощущая жар между её ног своим телом. Хоуп прижималась к Леону сильнее и начиная двигать бёдрами, проходя по всей его длине. Её ногти уже хотели было оставить горячие следы на его спине, в то время как его ладонь переместилась вниз. От предвкушения Хоуп развела ноги шире с лёгким вздохом. Их поцелуи стали прерывистыми, полными напряжения, в котором чувствовалось больше, чем просто страсть. Он скользнул рукой по ее складкам. В ответ Дайсон, хотя, теперь уже Кеннеди, лишь охнула и было попыталась отстраниться, но руки супруга железно обхватили ее и даже с места не дали сдвинуться. Еще несколько неспешных движений, и Леон скользнул пальцами в нее, принявшись не спеша доставлять ей удовольствие, доводя её до грани и отступая, прежде чем начать снова. Его пальцы входили и выходили из неё, извиваясь, чтобы погладить клитор. — Представляла супружеский долг… менее мучительным, — простонала Хоуп, когда агент, будто специально, вдруг замедлился, водя рукой по внутренней стороне её бедра, едва прикасаясь, будто испытывая терпение. Леон усмехнулся — коротко, хрипло, почти торжествующе. — Я просто основательно подхожу к делу, — произнёс он, не отрывая от неё взгляда. Однако Кеннеди даже не подумал остановиться, лишь наклонившись ближе, их губы вновь встретились — уже без всякой сдержанности. Довести Хоуп до первого оргазма и громких стонов было делом принципа, и Леон всегда с этим справлялся, так что и сегодня он был уверен: его уже жена получит лучшее, что он мог дать. Прикусив мочку её уха, то сбавляя темп, то набирая, агент подводил её к оргазму, распаляя жар между ног до того момента, пока она не сможет глушить стоны. Внезапно слишком громкий стон и то, как девушка дёрнулась, заставили его ускорить свои движения пальцами, уловив, как напряглось тело девушки. Хоуп простонала протяжно, громко и с его именем как мольбой и закусила губу, закатив глаза. Едва мужчина отстранился, Дайсон тут же поцеловала его и следом положила руку на его член, медленно проводя им по своим мокрым складкам, прекрасно зная, что за этим последует. — Блять, Хоуп… — выдохнул он, голос низкий, сорвавшийся с хрипом, почти рычание, ощущая, как всё в нём словно перевернулось. От напряжения в члене Леон мучительно прижал лоб к её плечу, глаза зажмурились, а дыхание рвануло, как будто внутри него вспыхнуло искрами до самой груди. Хоуп улыбнулась — устало, лукаво, довольная. Провела пальцами по всей длине и снова направила его головку к своей влаге. — Не всё же тебе мучить, — пробормотала Хоуп, с трудом удерживая дыхание ровным, при этом ловко спрятав дрожь за усмешкой. В её голосе играла тень иронии, но глаза блестели, затуманенные, распахнутые. И всё же — дерзкие. Пробирающие до костей. Леон не сразу ответил. Он задержал движение, на долю секунды словно завис над ней, изучая, вслушиваясь, чувствуя, как слова проникают под кожу. — В браке, Кеннеди, всё должно быть поровну… — сказала она хрипло, будто это не фраза, а приговор. И в ту же секунду где-то в глубине его сознания сверкнуло коротким всполохом: «Ох, какая же, блять, это была ошибка, что ты это сказала…» Агент поднял на неё взгляд. Медленно. Его тёмные, словно наэлектризованные глаза прожигали, не отрываясь, — будто впитывали её целиком. Он не улыбался, нет, — не по-настоящему. Только уголки губ чуть дрогнули, почти жестко, почти беззвучно: Ты правда это начала, Кеннеди? Он почти покачал головой, будто сам себе. Словно давал отсчёт — последний шанс, прежде чем… Прежде чем мир снова растворится в ней. Едва раздвинув головкой ее половые губы, он услышал, как его женушка потрясающе жалобно заскулила, и они встретились глазами. Одурманенное страстью её красное лицо приобрело потрясающее выражение просьбы и ожидания, скорее получить второй оргазм и его в ней полностью. — Что такое, Кеннеди? — Костяшки Леона нежно прошлись по её щеке, и пальцы скользнули к шее, задержавшись там, словно проверяя дыхание. Он мягко прижал её голову к подушке, всё ещё с тем же голосом, спокойным, но угрожающим в своей нежности. — Точно поровну? Или ты просто не рассчитала силы? Хоуп открыла рот, чтобы парировать — может, даже иронично, — но выдох сорвался с её губ уже другим звуком: дрожащим, слишком честным. — Леон… пожалуйста… Голос её сорвался на шёпот, между просьбой и признанием, и в ту же секунду всё напряжение между ними, натянутое как тетива, отпустило. Леон не ответил словами, только действием. Он сместился ближе, легко закинул её ноги себе на плечи, движения были уверенными, точными — и в этот момент их связь стала ещё теснее, глубже. Хоуп охнула — не от боли, а от того, как легко он снова забрал себе весь воздух в комнате, её дыхание, её силу воли. Пальцы её сжались в складках постельного белья, а по спине побежали мурашки. — Вот теперь, — выдохнул он, наклоняясь ближе, так что их лбы почти соприкоснулись, — уже ближе к «поровну». Следом Леон хмыкнул, войдя в Хоуп сразу глубоко и со шлепком. Наслаждение остро, словно прожгло Хоуп, и она тут же вцепилась в его руки, тяжело поймав вздох сквозь зубы. Леон ощущал, как его дикое возбуждение скапливалось внизу, заставляя его грубо двинуть бедрами. — Слушай… — прохрипел Леон, приподнимаясь чуть, чтобы поймать её взгляд. Его голос был хриплым, но в нем вдруг промелькнула насмешка, тёплая, живая. — Вот теперь… всё поровну. Или я что-то упускаю, ха? — Я… подожди… я не знаю… — она сильнее сжала его руки, ощущая, как он на секунду остановился. — Ты сказал «поровну», но мне кажется, ты где-то… мухлюешь, потому что это явно уже перебор, Леон… Кеннеди наклонился, целуя её в уголок губ, и пробормотал с довольным хмыканьем: — Жалобы принимаются только в письменной форме, миссис Кеннеди. Вместо ответа Хоуп только простонала под ним, все еще не ослабляя хватку. Леон же, склонившись, все еще держа её ноги на плечах, принялся с грубой нежностью наращивать темп, ощущая, как Хоуп извивалась под ним, сжимая себя вокруг члена, откровенная до одури, с капельками пота на лице. Схватив девушку за шею и сорвав мокрый поцелуй со стоном, Леон и Хоуп ощутили, что толчки стали грубыми и беспорядочными, но это им даже обоюдно нравилось. Всё же воздержание в почти четыре месяца дало о себе знать, выводя этот секс на более доверительный уровень, где они уже не стеснялись желаний. Второй оргазм Хоуп, который она сопроводила вскриком, случился раньше его на миг, за который он почувствовал, как Хоуп дёрнулась и тут же откинула голову на подушки. В последний раз двинув бёдрами, Леон со стоном прикрыл глаза и замер в предоргазменной дрожи, сначала вжимаясь в неё, а затем вынимая член едва не в последний момент, со всем комком ощущений кончая ей на живот. Дёрнувшись ещё раз, почти задыхаясь, Леон вцепился потной ладошкой за изголовье кровати, а второй подмял под себя Хоуп, которая простонала чёрт знает от чего, но его это определённо всегда сводило с ума. Нежно опустив её ноги, Леон спросил: — Ты как? Это не было слишком для первой брачной ночи? — голос Леона был сиплым, в нём всё ещё чувствовалась отдающая мурашками дрожь, и Хоуп с удовольствием отметила, как даже он — суровый, собранный, всегда на шаг впереди — сейчас выглядел почти смущённым. Будто удивлялся, что чувства могут быть такими… откровенными. Настоящими. Голыми, как они сами. Подумать только… И так теперь, возможно, каждый раз. Она не ответила сразу, лишь хмыкнула — и мягко толкнула его в грудь, тёплую, влажную от пота, заставляя откинуться на спину. Леон не сопротивлялся — позволил, как будто сдался ей до конца. И Хоуп с радостью прижалась к нему, лёгким движением ладони очерчивая изгиб его ключицы. Потом потянулась и поцеловала — медленно, не торопясь, с послевкусием. Он ответил сразу, глубоко, будто уже не мог иначе. И в каждом её выдохе слышался почти пьяный восторг. — По-моему, в самый раз, — прошептала она, прикусив его нижнюю губу, — неужели ты чем-то опять недоволен? Кеннеди усмехнулся, обнял её крепче — с тем же упрямым, инстинктивным движением, каким человек прижимает к себе нечто родное, своё. Уткнулся носом в её растрёпанные волосы, вдыхая этот едва уловимый аромат шалфея, солнца и неё. — Только по одному пункту… — И какому же? — Хоуп приподняла бровь с опасной игривостью, продолжая медленно, лениво водить пальцами по его груди. Знала, как он к этому чувствителен. Он не стал тянуть. И не стал делать вид, будто шутит. — Какого чёрта мы не поженились раньше…? Ради такого-то отпуска. Хоуп замерла на долю секунды, а потом рассмеялась — негромко, искренне, как смеются только тогда, когда внутри вдруг что-то смягчается. Лёгкий, тёплый, без остатка настоящий смех. И Леон почувствовал, как это разрядило воздух в комнате, как будто сбросило оставшуюся тревогу. Он притянул её ближе, сильнее, словно пообещал — никому больше не отдам. Потянул плед с края кровати и накрыл их обоих, пока воздух вокруг уже начал остывать после жаркого дня. Тишина теперь была почти святой. Их дыхание, мягкое потрескивание старых досок под тяжестью их тел, запах с её кожи и смятого постельного белья — всё складывалось в целое. В новую реальность. И, наверное, в этот миг оба поняли: всё наконец-то встало на свои места. Беззвучное, но безоговорочное «мы» стало не обещанием, а фактом. Никакие свидетели не нужны. И всё, что было до, — лишь длинная дорога к этому. Во всяком случае, этой ночью. Их первой. Брачной. Настоящей.