1. Расплата за сон.

      Школьные будни, казалось, растягивались для Ани в бесконечную череду унылых и однообразных дней, каждый из которых становился мучительным повторением предыдущего. Хроническое недосыпание, словно тяжёлое бремя, давило на плечи, лишая сил и энергии. Скудный рацион, состоявший из дешёвых полуфабрикатов и случайных перекусов, едва поддерживал её истощённое существование. А многочисленные кровоподтёки, словно зловещие отметины, украшавшие её хрупкое тело, служили постоянным напоминанием о той тьме, в которой она была вынуждена жить. С тех пор, как её родители, по официальной версии, трагически покинули этот мир обстоятельства их смерти Аня старалась тщательно вычеркнуть из своей памяти, словно болезненный сон, она осталась один на один с жестокой реальностью, без средств к существованию и какой-либо надежды на помощь извне. Никаких сбережений, никаких родственников, готовых протянуть руку помощи, – лишь отчаянная вера в собственные силы и неугасимая жажда свободы.       Отучиться последний год в проклятой школе, сдать выпускные экзамены и получить долгожданный аттестат – вот её ближайшая цель, её маяк, мерцающий вдали. А затем – вырваться из этого порочного круга нищеты и насилия, построить новую жизнь, в которой она не будет зависеть ни от кого, кроме самой себя. Она мечтала об этом с той страстной надеждой, с какой измученный жаждой путник грезит о глотке прохладной воды в знойной пустыне.       Её обиталищем служила крошечная, полуразвалившаяся квартира, больше напоминавшая затхлую конуру, нежели полноценное жильё. Стены, покрытые облупившейся краской, были исписаны бессмысленными граффити и исчёрканы глубокими трещинами, словно паутиной времени. Прогнивший пол скрипел под ногами, издавая жалобные стоны при каждом движении. Единственное окно, затянутое грязной, полупрозрачной занавеской, пропускало в комнату тусклый свет, едва рассеивающий мрак. И даже это убогое пристанище не принадлежало ей. Квартира числилась за Глебом, её «молодым человеком», как его иронично называли немногочисленные знакомые. К Глебу она давно уже не испытывала никаких чувств, кроме ненависти и отвращения.       Глеб же, напротив, питал к ней лишь злобу, презрение и садистское желание причинять боль. Он наслаждался её страданиями, находя в этом извращённое удовольствие. Любая мелочь, любая незначительная провинность могла спровоцировать его неконтролируемую ярость: недостаточно вкусный ужин, не вовремя сказанное слово, недостаточно почтительный взгляд. И тогда Аня превращалась в мишень для его жестокости и непредсказуемых приступов гнева. Он тушил об неё сигареты, оставляя на её коже болезненные ожоги, бил, не разбирая куда, унижал и оскорблял, наслаждаясь её слезами и беспомощностью.       Аня от природы была смелой и решительной девушкой, способной постоять за себя и дать отпор любому обидчику. Но только не рядом с Глебом. В его присутствии она словно теряла волю, съёживалась, как загнанный зверёк, и молчала, стараясь не привлекать его внимания, лишь бы не получить очередную оплеуху или болезненный удар под дых. Она знала, что любое сопротивление лишь разозлит его ещё больше и вызовет новый приступ ярости, поэтому предпочитала терпеть, затаив обиду глубоко внутри себя, надеясь, что когда-нибудь сможет вырваться из его цепких лап и отомстить за все унижения и страдания.       И в это самое утро, ничем не отличающееся от сотен предыдущих, Аня, истощённая бессонными ночами и постоянным голодом, лежала, уткнувшись лицом в холодную, шершавую поверхность парты, отчаянно борясь с непреодолимым желанием уснуть. Школа, вопреки расхожему мнению, не была для неё тихой гаванью, где можно укрыться от жизненных невзгод. Здесь её преследовал другой, не менее мучительный кошмар – Аркадий Чапский, её одноклассник и заклятый враг, который на протяжении всех одиннадцати долгих лет отравлял ей жизнь своими язвительными насмешками, унизительными издевками и постоянными придирками.       Казалось, Чапский получал искреннее удовольствие, наблюдая за её страданиями и подпитываясь её болью. Он постоянно подстёбывал её, срывал уроки, мешал учиться, унижал перед всем классом, придумывая обидные клички и высмеивая её бедность. Ей было всё равно. Она научилась игнорировать его выпады, прятаться за непроницаемой маской безразличия и абстрагироваться от его слов, словно они не имели к ней никакого отношения. Она научилась жить с этой болью, как с хроническим заболеванием. Она боялась только Глеба, его непредсказуемой жестокости и той тьмы, которую он нёс в себе.       Все в классе знали о тяжёлом положении Ани: об отсутствии денег, о трагической судьбе её родителей, о её постоянной усталости и измождённом виде. Но никто, кроме неё самой, не подозревал о существовании Глеба и о той жуткой правде, которая скрывалась за закрытыми дверями её квартиры. Эти факты Аня тщательно скрывала под слоем дешёвого тонального крема, скрывающего синяки и кровоподтёки, и просторной, бесформенной одеждой, скрывающей её худобу и уставшее тело. Она не хотела жалости. Она презирала сочувствие, считая его проявлением слабости. Она хотела только одного – чтобы её оставили в покое и дали возможность выжить.       Уже закрывая глаза, медленно погружаясь в блаженную дремоту, обещающую кратковременное избавление от боли и тревог, Аня вдруг услышала тот самый надоедливый и снисходительный голос, который преследовал её каждый день на протяжении всех этих долгих одиннадцати лет. Этот голос, словно назойливый комар, жужжащий над ухом, раздражал её до глубины души.       — Вельтм-а-а-н, — протянул Чапский, издевательски растягивая гласные и словно пробуя её фамилию на вкус, словно грязное слово. — Вельтман! — уже громче и грубее рявкнул парень.        Аня, ощущая, как внутри закипает раздражение, с трудом заставила себя оторвать голову от парты и повернуться лицом к брюнету.       — Господи, — пробормотала она, стараясь скрыть гнев и досаду, — Че тебе надо? — уже более спокойным тоном произнесла она, вспомнив, что они находятся в школе, а не на поле боя, и что любое проявление агрессии может повлечь за собой непредсказуемые последствия.       — Ты же шьёшь одежду, — самодовольно ухмыльнулся Чапский, приближаясь к её парте и надменно глядя на неё сверху вниз. — Сегодня поможешь мне с одним делом.       Он говорил так, словно оказывал ей великое одолжение, словно предлагал ей спасение, а не очередную унизительную работу.       — Нет, — коротко отрезала Аня, отворачиваясь от него и снова закрывая глаза, надеясь, что он оставит её в покое.       — Ну что, хочешь, чтобы я тебе заплатил, как шлюхе? — с презрением произнёс Чапский, наслаждаясь произведённым эффектом и наблюдая, как её лицо искажается от гнева и унижения. — Сколько тебе нужно, Вельтман, чтобы продаться?       Аня, услышав эти грубые, оскорбительные слова, почувствовала, как по её телу пробегает волна дрожи. Он что… пытается купить её, как какую-то продажную девку, как вещь, лишённую всякого достоинства? Но в то же время, она прекрасно понимала, что деньги ей жизненно необходимы. Ей нужны были лекарства, еда, одежда, и, самое главное, – деньги на побег. Ей нужно было бежать как можно дальше от Глеба, чтобы начать новую жизнь.       Сгорая от стыда, унижения и внутренней борьбы, она еле слышно выдавила из себя:       — Хотя бы тысячу.       Чапский, словно принимая её капитуляцию и наслаждаясь её унижением, едва заметно кивнул и отвернулся, словно она была не более чем досадной помехой, не заслуживающей его внимания. Он отдалился от её парты, словно боялся замараться, и принялся что-то сосредоточенно чертить в своей тетради, демонстрируя полное безразличие к её дальнейшей судьбе.       Аня, проводив его взглядом, почувствовала, как её охватывает леденящий душу ужас. В её голове, словно зловещее пророчество, прозвучали слова, которые Глеб часто повторял ей перед очередным избиением: "Я тебя убью, сука. Закопаю где-нибудь в лесу, и никто тебя даже не хватится". И она знала, что это не пустые угрозы, что он вполне способен на это.       Теперь, после разговора с Чапским, её шансы выжить стремительно таяли. Гнев Глеба будет неистовым. Он разорвёт её на части за то, что она осмелилась разговаривать с другим парнем, за то, что пошла у него на поводу, за то, что опоздает домой и не успеет приготовит ему ужин. Он накажет её жестоко и беспощадно, и она прекрасно это знала.       Но была и слабая надежда. Глеб не появлялся дома уже целую неделю, словно растворился в ночном тумане. И Аня отчаянно цеплялась за эту надежду, молясь всем богам, чтобы он не вернулся и в этот день. Она изо всех сил старалась не думать о последствиях, чтобы не сойти с ума от страха и отчаяния. Ей нужно было продержаться, найти способ выжить и сбежать.       Внезапно оглушительный звонок с урока, словно выстрел, вырвал её из мрачных раздумий и вернул в реальность. Аня, не успев даже подняться со своего места, почувствовала грубое, нетерпеливое прикосновение к своему локтю. Чапский, не церемонясь и не обращая внимания на её сопротивление, схватил её за руку и потащил к выходу из класса, словно буксируя непокорную лодку.       Аня, опешив от его напора и грубости, попыталась вырваться из его хватки. Она ожидала, что ей нужно будет прийти к нему вечером.        — Эй, полегче, — попыталась возразить она, останавливаясь и отчаянно вырывая руку из его цепкой хватки. — Я вообще-то думала, что приду к тебе вечером,— добавила она.        Чапский, презрительно скривив губы, остановился и взглянул на неё сверху вниз, словно на докучливое насекомое.       — У меня нет столько времени, чтобы возиться с тобой целый день, — выплюнул он, словно яд. — Мне нужно, чтобы ты закончила как можно скорее.       Его слова прозвучали как приговор, лишая её последней надежды на спасение. Она знала, что ей не удастся избежать гнева Глеба. Она была обречена.        Аня, возмущённо поджав губы в ниточку, отвернула голову, стараясь не встречаться взглядом с его самодовольным и надменным лицом. Она снова почувствовала себя униженной и беспомощной, словно марионетка, дёргаемая за ниточки жестоким кукловодом. С тяжёлым сердцем, полным мрачных предчувствий, она покорно последовала за ним, стараясь не отставать. Его высокая, статная фигура, облачённая в дорогую брендовую одежду, отбрасывала на неё длинную, зловещую тень, словно предвещая недобрые события и надвигающуюся беду.       Они вышли на просторный школьный двор и направились к парковке, где сверкали лаком бока шикарные автомобили, словно драгоценные камни, выставленные на всеобщее обозрение. Чапский, не говоря ни слова и не обращая внимания на её присутствие, подошёл к чёрному, элегантному "Мерседесу" последней модели и, нажав на кнопку брелока, бесшумно открыл дверцу.       Аня, увидев сверкающий лаком и хромом автомобиль, почувствовала себя ещё более неловко и неуместно. Она никогда раньше не сидела в таких машинах, разве что видела их в фильмах и глянцевых журналах. Это был совершенно другой мир, недоступный для неё, мир богатства, роскоши и привилегий, к которому она не принадлежала и, возможно, никогда не сможет принадлежать.       Смущаясь и чувствуя себя незваной гостьей, она робко села в салон, стараясь даже не двигаться и не дышать, чтобы случайно не испачкать дорогую кожаную обивку или не повредить какую-нибудь деталь. Она чувствовала себя чужой в этом месте, словно грязная, бездомная кошка, случайно забравшаяся в королевский дворец.       Всю дорогу они ехали в тягостном молчании. Чапский сосредоточенно смотрел на дорогу, уверенно управляя автомобилем, словно опытным гонщиком. Аня, стараясь не привлекать его внимания, неотрывно глядела в окно, наблюдая, как за стеклом мелькают серые городские пейзажи. Ей было некомфортно в его присутствии. Она чувствовала на себе его презрительный взгляд, даже не видя его лица. Ей казалось, что он презирает её за её бедность, за её убогий вид, за её беспомощность.       Минут через двадцать машина плавно остановилась. Чапский, не говоря ни слова, заглушил двигатель и, резко захлопнув дверцу автомобиля, словно вымещая на ней свою злость, вышел наружу.       Аня, последовав его примеру, неуверенно выбралась из машины и огляделась. Они находились в каком-то незнакомом районе города, окружённом высокими, мрачными зданиями из серого бетона. Место выглядело заброшенным и неуютным, словно здесь давно никто не жил, словно здесь обитали лишь призраки прошлого.       Аня, измученная бессонными ночами и постоянным голодом, чувствовала себя обессиленной и разбитой. Сонливость и усталость сковывали её движения, словно цепи, из-за чего она с трудом передвигала ноги. Она еле-еле плелась за Чапским, словно измождённый беглец, стараясь не отставать. У него были гораздо более длинные ноги, он был намного выносливее, сильнее и крепче. Аня чувствовала себя маленькой, слабой и беззащитной рядом с ним.       Она еле-еле догоняла своего двухметрового одноклассника, стараясь не отставать и не злить его. Она не знала, куда он её привёз и что задумал, но чувствовала, что ничего хорошего её не ждёт. В её сердце закралось смутное предчувствие надвигающейся беды, словно зловещее эхо приближающейся грозы.       Чапский, словно снизошедший с Олимпа, распахнул массивную, окованную кованым железом входную дверь, впуская Аню в свой неприступный мир. Переступив порог, она непроизвольно затаила дыхание, стараясь скрыть охвативший её трепет и удивление. Однако её расширившиеся зрачки и учащённое сердцебиение выдавали её с головой. Неужели он настолько богат? Сколько же денег, власти и возможностей сосредоточено в руках этого единственного человека, казавшегося ей до этого просто надменным одноклассником? Аня ощутила легкий озноб, словно прикосновение чужой, холодной реальности. И в этот момент, признаться честно самой себе, в её душе зашевелилось неприятное, щемящее чувство – острая, как заноза, зависть. Ей было завидно, что он, в отличие от неё, может позволить себе всё: армию преданных друзей, бездонный счёт в банке, непоколебимую уверенность в себе и беспрепятственный доступ ко всем благам этого мира. Он купался в роскоши, словно в тёплой ванне, не задумываясь о завтрашнем дне, в то время как она вынуждена была бороться за каждую кроху, за каждый глоток свежего воздуха.       Чапский, словно не замечая её внутреннего смятения, небрежно указал длинным, холёным пальцем на внушительных размеров диван, обитый чёрной, идеально выделанной кожей. Этот предмет мебели, казалось, был создан не для сидения, а для восхищения. Аня, следуя его невербальному жесту, робко присела на самый краешек, ощущая, как дорогая кожа приятно холодит её измученное тело. Ткань была настолько мягкой и податливой, что казалось, будто она тонет в ней, как в облаке. Этот контраст с её грубой одеждой был настолько разительным, что Аня почувствовала себя неловко и захотела как можно скорее покинуть это место.        Истинная красота Ани, вопреки всем невзгодам и лишениям, пробивалась сквозь пелену нищеты, словно росток сквозь асфальт. Несмотря на её тяжёлое положение, она всегда старалась выглядеть опрятно, словно бросая вызов убогой реальности, в которой была вынуждена существовать.       Её большие, выразительные карие глаза, обрамлённые тёмными ресницами, словно два бездонных омута, хранили в себе печаль и мудрость, не свойственные её юному возрасту. Аккуратное каре, выгодно подчёркивающее овал лица, обрамляло её бледное, утончённое лицо. Мягкие волны её темно-каштановых волос, переливающиеся оттенками при лунном свете, придавали её облику нежную, трогательную красоту.       У неё был тонкий, изящный нос с горбинкой, который нисколько не портил общую картину, а напротив, придавал её внешности особую, неповторимую изюминку, словно тонкий штрих, завершающий портрет.       Аня не обладала богатствами, но была наделена от природы чувством стиля и изысканным вкусом. Она была лишена возможности покупать дорогую брендовую одежду, но умела создавать уникальные, запоминающиеся образы из подручных материалов. Она сама шила себе одежду из остатков тканей, старых одеяний и прочего бросового материала, проявляя чудеса изобретательности и мастерства. Отдавая предпочтение готическому стилю, она всегда носила одежду исключительно чёрного цвета, умело сочетая различные фактуры и элементы, создавая эффектные и стильные ансамбли, нисколько не выдававшие её стеснённое финансовое положение. Её наряды, отличавшиеся оригинальным кроем, сложными деталями и безупречным исполнением, скорее напоминали работы талантливого кутюрье, нежели одежду, сшитую из обрезков ткани.       Брюнет, вальяжно обогнув журнальный столик из цельного куска горного хрусталя, подошёл к дивану и, расправив плечи, надменно возвышаясь над ней, приступил к описанию предстоящей работы:       — Мне нужна кофта, выполненная в стиле милитари, но с готическим уклоном. Чёрная, естественно. На молнии, с ярко выраженными, геометрически выверенными треугольными надплечниками, подчёркивающими ширину плеч. Чтобы силуэт был мощным, доминантным, поняла? И широкие, безразмерные штаны, чтобы в них можно было утонуть, словно в бездонном омуте. На спине кофты должны быть стилизованные рога лося, изящно трансформированные в крылья, что-то вроде мрачной, готической интерпретации ангельского одеяния.       Аня внимательно слушала, стараясь запомнить каждую деталь, каждое нюанс, каждое его слово. Она понимала, что от качества её работы зависит не только размер гонорара, но и её собственная безопасность. Она чувствовала, что отступать ей некуда, что она попала в сложную игру, где любая ошибка может стоить ей жизни.       — Хорошо. В целом понятно, — ответила она уверенно. — Мне нужны твои точные замеры, чтобы работа сидела идеально. У тебя есть рулетка?       Чапский, словно сомневаясь в её компетентности, окинул её долгим, оценивающим взглядом, скользящим по её фигуре, словно рентгеновский аппарат. В его глазах читалось недоверие, смешанное с любопытством. Затем, не говоря ни слова, он молча повернулся и, подойдя к антикварному письменному столу из полированного красного дерева, украшенному изящной резьбой, схватил лежавшую на нём металлическую рулетку в кожаном чехле и с небрежной силой перекинул её через просторную гостиную.       Аня, удивлённая его непредсказуемостью, рефлекторно поймала летящий в неё предмет, чуть не выронив его из рук. Она попросила его встать посередине гостиной, на большом персидском ковре ручной работы, и по возможности не двигаться, чтобы максимально облегчить процесс снятия мерок.       — Для начала мне нужен твой рост, — произнесла она, чувствуя, как её голос дрожит от волнения, что же с ней будет потом. Неуверенно встав на диван и балансируя на высокой массивной обуви, чтобы хоть как-то показаться выше. Она попыталась дотянуться до макушки Ари, чтобы правильно измерить его рост. — Два метра и пять сантиметров… Боже мой, какой же ты огромный! — вырвалось у неё удивленно.        Аря, скрестив мощные руки на груди, молча наблюдал за её суетливыми попытками, сохраняя невозмутимое, словно высеченное из камня, выражение лица. Его взгляд, холодный и отстраненный, словно изучал её под микроскопом, заставляя Аню чувствовать себя некомфортно и уязвимо. Ей хотелось поскорее закончить с измерениями и уйти из этого места, подальше от его пронизывающего взгляда.       К счастью, снимать одежду ему не пришлось, так как на нём была надета обтягивающая чёрная майка, идеально подчёркивающая его рельефное телосложение, и широкие серые тренировочные штаны, создававшие эффектный контраст с облегающим верхом. На голове небрежно красовалась чёрная шапочка, из-под которой хаотично торчали тёмные, кудрявые пряди волос.       Аня, сосредоточившись на работе, быстро сделала все необходимые замеры, стараясь не обращать внимания на присутствие Чапского. Оставалось только измерить обхват бёдер. Сглотнув слюну и переборов смущение, она спустилась с дивана и, слегка покраснев, приблизилась к нему, обхватывая его поясницу измерительной лентой.       В этот самый момент Чапский неожиданно поднял свою сильную руку, чтобы поправить сползающую на глаза шапку. Это было обычное, ничем не примечательное движение, но для Ани оно стало триггером, словно нажатие на спусковой крючок. Увидев этот знакомый жест, она инстинктивно отшатнулась назад и прикрыла лицо рукой, словно ожидая удара.       Реакция была мгновенной, неконтролируемой, как вспышка молнии. Это был рефлекс, заложенный глубоко в её подсознании, отголосок прошлого насилия, который всегда оставался наготове, готовый вырваться наружу в любой момент. Через две секунды, придя в себя и осознав, что она только что сделала, Аня почувствовала, как её охватывает волна стыда.       Аря, опустив руку, застыл на месте, словно статуя. Его лицо исказилось от удивления, смешанного с непониманием. Он смотрел на неё так, словно видел впервые, словно она была не человеком, а каким-то диковинным существом.       — Ты че, совсем ненормальная? — вопросительно выгнул он густую бровь, хмурясь и глядя на неё с явным недоумением. В его глазах промелькнула тень подозрения, словно он почувствовал, что за её хрупкой внешностью скрывается какая-то тёмная тайна, какая-то боль, которую она тщательно пытается скрыть от всего мира.       — …Да не бери в голову, я дура, — пролепетала Аня, опуская взгляд и чувствуя, как щеки обжигает предательский румянец. — Просто рефлекс с детства, дурацкая привычка. Брат часто в шутку замахивался, вот и…       Она запнулась, не зная, что сказать дальше. Ей было стыдно лгать, но она понимала, что не может рассказать ему правду. Она не могла открыться перед этим человеком, который внушал ей отвращение.       Чапский продолжал пристально смотреть на неё, не произнося ни слова. В его глазах читалась настороженность. Он явно не поверил её объяснению, но решил не давить на неё. Пока.       — Ладно, проехали, — наконец произнёс он, отворачиваясь и направляясь к окну. — Закончила с замерами?       Аня, с облегчением вздохнув, кивнула.       — Да, всё готово.       Аря Чапский, несмотря на свою дерзкую внешность и склонность к провокациям, не являлся тем монстром, которого Аня так боялась. Он не был ни тираном, ни деспотом, ни садистом в том изощрённом смысле, который, к несчастью, был ей так хорошо знаком по горькому опыту общения с Глебом. Чапский, скорее, был человеком, лишённым тонких душевных качеств, эгоистичным, самоуверенным и склонным к хулиганским выходкам, продиктованным желанием привлечь к себе внимание. Однако, даже в этом проявлении бескультурья, он придерживался определённых неписаных правил, словно не желая переступать некую черту. Он никогда не позволял себе физическое насилие в отношении женщин, считая это проявлением слабости и трусости. Да, с парнями он дрался, не гнушаясь использовать весь арсенал уличного боя, включая грязные приёмы и подлые уловки, но поднимать руку на девушку? Это было ниже его достоинства.       Аня, основываясь на своих немногочисленных, но весьма показательных наблюдениях, понимала, что Чапский, возможно, и страдает от раздутого эго и тяги к эпатажу, но он не настолько психически нездоров, как Глеб. Во всяком случае, он не излучал той тёмной, зловещей энергии, того леденящего душу холода, которые она ощущала рядом с Голубиным. Аря просто любил поиздеваться, посмеяться над чужими слабостями, потешить своё непомерно раздутое самолюбие, продемонстрировать свой показной нарциссизм окружающим. Он жаждал восхищения, поклонения. Но, в отличие от Глеба, он не испытывал маниакальной потребности в причинении физической боли, словно осознавая, что истинная власть заключается не в грубой силе, а в умении манипулировать чужими эмоциями.       Вельтман, уже более получаса увлечённо и старательно работавшая с разномастными кусками ткани, пытаясь придать им хоть какое-то подобие формы, постоянно отвлекалась на свой старенький, потрёпанный жизнью мобильный телефон. С маниакальной настойчивостью и тревогой, достойной лучшего применения, она каждые десять минут проверяла, не приходили ли сообщения от Глеба. Эта необходимость контролировать каждый свой шаг, словно она находилась под неусыпным наблюдением Большого Брата, была её проклятием, вечным напоминанием о той клетке, в которой она оказалась.       Чапский, поначалу сохранявший видимость нейтралитета, спокойно наблюдал за её нервозностью, словно изучал экзотическое, непонятное животное, пытаясь разгадать его повадки и мотивы поведения. Однако со временем её навязчивое поведение, её постоянные отвлечения начали его раздражать. Он не любил, когда его отвлекают от важных дел, а тем более, когда игнорируют его присутствие.       — Хватит отвлекаться, — произнёс он раздражённо. Резким, отточенным движением он вскочил с дивана, демонстрируя свою превосходящую физическую силу. Одним ловким движением он выхватил у Ани из рук телефон, словно отнимал у ребёнка надоевшую игрушку, и с презрительной усмешкой вытянул свою длинную руку высоко вверх, над головой девушки.       — Верни! — взвизгнула Аня, словно у неё отняли последний шанс на спасение, последнюю надежду на выживание. Её голос сорвался на фальцет, выдавая охвативший её панический ужас. Она прекрасно понимала, что Глеб не простит ей этого. Если она не ответит на его сообщения, то дома её ждёт жестокая, мучительная расплата. За каждую пропущенную минуту, за каждое проигнорированное сообщение она получит пять дополнительных пощёчин, пять болезненных ударов, которые оставят на её лице багровые следы.       Но парень, казалось, уже не слышал её мольбы, не обращал внимания на её состояние. С высокомерной усмешкой, демонстрирующей своё превосходство, он прошёл через всю комнату и положил её старенький, морально и физически устаревший телефон на самый верхний шкаф, возвышавшийся над остальной мебелью в комнате, словно неприступная крепость. До этой высоты Ане было не просто сложно дотянуться – это казалось практически невозможным. Шкаф был настолько высоким, что его верхняя полка терялась в полумраке, словно таинственный горизонт. Для миниатюрной Ани, с её хрупким телосложением, это было непреодолимое препятствие.       Аня, нахмурившись и ощущая, как внутри нарастает паника, быстро вскочила со своего места и, поддавшись внезапному порыву гнева, попыталась схватить Чапского за воротник его дорогой дизайнерской майки. Её попытка, однако, выглядела нелепо и комично, словно кошка, пытающаяся поймать тигра за хвост.       — Аня, блин, успокойся, — произнёс Чапский раздражённо, сжимая челюсти и хмуря брови. Он говорил с ней, словно с непослушным ребёнком, которому пора всыпать ремня. — Я верну тебе этот кусок хлама, когда ты закончишь свою работу, — добавил он, с презрением глядя на её отчаянные попытки вернуть телефон. — От твоих истерик ничего не изменится.       Она ничего не ответила. Лишь тяжело дышала, сдерживая злость. В глубине души она понимала, что он прав. Своими импульсивными действиями она лишь усугубит ситуацию, разозлит Чапского и лишится всякой надежды на спасение. Если она действительно хочет получить деньги и избежать гнева Глеба, ей нужно успокоиться, взять себя в руки и сосредоточиться на работе.       Скрепя сердце и подавив в себе ярость, Аня, словно зомби, вернулась к своему рабочему месту и продолжила прерванное занятие. Она брала ножницы и, с яростью, с которой могла бы отрезать Глебу кое-что другое, резала куски чёрной ткани, пытаясь придать им форму, хоть отдалённо напоминающую эскизы, которые показал Чапский. Она кроила и сшивала, сжигая себя изнутри ненавистью и отчаянием. Все ткани, и даже старые потрёпанные джинсы, которые пошли в расход, она нашла у Чапского дома. И, к сожалению, выбор был невелик, что значительно усложняло задачу.       Парень, словно полностью потеряв интерес к происходящему, вальяжно развалился на диване, откинувшись на мягкие подушки и закинув руки за голову. Он снова погрузился в чтение глянцевого журнала, время от времени лениво листая страницы. Казалось, что он абсолютно не заинтересован в том, что делает Аня. Ему был важен лишь результат.        Прошло уже более четырёх часов. За окном стемнело, и старинные часы на стене пробили девять раз, отсчитывая приближение рокового часа. Аня, измученная и голодная, почувствовала, как у неё дрожат руки и подкашиваются ноги. Она давно сняла с себя толстовку, так как в ней было неудобно работать, и теперь осталась лишь в обтягивающей черной майке, фасоном напоминавшей ту, что была надета на Чапском. Сквозь тонкую ткань проступали её острые ключицы и выпирающие рёбра, выдавая её истощенное состояние.       Чапский, бросив мимолетный взгляд на её измождённую фигуру, невольно нахмурился. Он не испытывал сочувствия к Ане, но и не желал, чтобы она упала в обморок прямо у него в гостиной. Это создало бы ему лишние проблемы.       — Иди поешь, — неожиданно произнёс он, бросая журнал на столик и не отрываясь от созерцания потолка. В его голосе не было ни тепла, ни заботы, лишь холодный расчёт. — Там в холодильнике что-то есть.       Аня, удивлённая его предложением, подняла на него растерянный взгляд.       — Спасибо, но я не хочу есть, — ответила она, стараясь скрыть голод, раздирающий её внутренности. Её желудок урчал, словно дикий зверь, требуя пищи. Но она продолжала стоять на своём.       Она была очень голодна. До головокружения, до слабости в коленях. Но её гордость, воспитанная годами нищеты и унижений, оказалась сильнее голода. Она не могла позволить себе принять помощь от Чапского. Ей казалось, что если она возьмёт у него еду, то подпишет некий негласный договор, обязующий её быть благодарной ему, подчиняться его воле. Она не хотела чувствовать себя должницей, не хотела терять остатки своей независимости. Она родилась свободной, и умрёт такой же, пусть даже от голода. В этом был её принцип.       — Ладно, — глухо отозвался парень.       — Если честно, мне уже давно пора, — пробормотала она тихим, почти неслышным голосом, словно извиняясь за своё существование. — Уже десятый час, — добавила она, робко надеясь на понимание.       Чапский, словно очнувшись от задумчивости, молча кивнул. Встав с дивана, он не спеша подошёл к высокому шкафу и, вытянув руку, легко достал её телефон.       Аня, словно хватая глоток чистого воздуха после долгого пребывания в душном помещении, тут же выхватила телефон из его рук. Её пальцы, дрожа от нервного напряжения, принялись быстро пролистывать список уведомлений. То, что она увидела, повергло её в ужас. На экране высвечивалось двадцать семь непрочитанных сообщений и четырнадцать пропущенных вызовов от Глеба.       Её тело мгновенно покрылось холодным потом, а в глазах застыл неподдельный страх, граничащий с паникой. Она прекрасно знала, что её ждёт дома. Она представляла себе каждую деталь грядущей расправы: его злобное лицо, его тяжёлые кулаки, его жестокие слова.       Чапский, наблюдавший за ней, вопросительно выгнул бровь, словно спрашивая, что случилось.       — Черт… черт! — сначала в панике, а потом уже в гневе выкрикнула она, не в силах сдержать свои эмоции. Она начала в отчаянии теребить свои короткие темные волосы, словно это могло хоть как-то изменить ситуацию.       — Ты вообще больная? — удивлённо спросил парень, не понимая причины её истерики. — Че случилось?       — Ничего, — солгала Аня, стараясь взять себя в руки. — Просто вспомнила, что пропустила важное занятие в зале, — попыталась она объяснить, стараясь говорить как можно спокойнее. — Немного расстроилась, — добавила она, стараясь выдавить из себя подобие улыбки.       Аря, впрочем, не купился на её спектакль. Он не понимал, почему она такая дёрганная и нервная, почему так боится опоздать на какую-то тренировку. Что-то здесь было не так, но он не стал расспрашивать. Он не любил копаться в чужих тайнах, особенно если эти тайны принадлежали таким ничтожным людям, как Вельтман.       Бросив на него мимолетный взгляд, она быстро попрощалась и, словно спасаясь от пожара, направилась к выходу, буквально выбегая из его роскошного дома. Ей было всё равно, что Чапский подумает о её внезапном побеге. Ей нужно было как можно скорее добраться домой, чтобы попытаться хоть как-то смягчить гнев Глеба.       Она даже не стала перезванивать Глебу, опасаясь ещё больше разозлить его своим долгим молчанием. Она бежала по тёмным, безлюдным улицам, спотыкаясь о неровности тротуара и обходя глубокие лужи, в надежде, что кто-нибудь убьет её до того, как это сделает он. Ей хотелось, чтобы какая-нибудь шальная пуля оборвала её мучения, чтобы она умерла быстро и безболезненно.       На улице лил проливной дождь, словно небеса оплакивали её судьбу. Ледяные капли пропитывали насквозь её одежду, прилипая к телу и вызывая озноб. Мокрые волосы, словно водоросли, прилипли к её лицу, мешая видеть дорогу. Но она не останавливалась, продолжая бежать, словно от погони.       Спустя пару бесконечных минут Аня наконец-то добежала до своего старого, обшарпанного подъезда, пропитанного запахом плесени и гнили. С трудом поднявшись по скрипучей лестнице на второй этаж, она тихо, еле слышно, приоткрыла входную дверь и, словно мышка, прошмыгнула в свою квартиру, которая больше напоминала обитель мрака и отчаяния.       Тяжёлый, прогорклый запах табачного дыма, въевшегося в дешёвые сигареты без фильтра, и тошнотворный смрад застоявшегося, выдохшегося пива, пропитавшие насквозь ветхие обои, щербатый потолок и прогнивший пол, словно погребальный саван, окутывали тесную кухню, являясь неизменным и невыносимым напоминанием о той грязной, убогой и безысходной жизни, на которую была обречена Аня. Этот запах, словно злобный джин, вырвавшийся из бутылки, преследовал её повсюду, проникая в поношенную одежду, спутанные волосы и измученную кожу, отравляя каждый миг её существования.       Стараясь ступать как можно тише, словно хрупкая лань, пробирающаяся через чащу леса, полная смертельной опасности, она на цыпочках прокралась на кухню, стараясь не издать ни единого звука, опасаясь спугнуть зверя, затаившегося в темноте. Её сердце отчаянно колотилось в груди, словно пойманная в клетку птица, рвущаяся на свободу, готовая вырваться наружу в любой момент. Каждый удар отдавался болезненным эхом в висках, словно барабанная дробь, предвещающая неминуемую трагедию.       В тусклом, дрожащем свете уличного фонаря, проникавшем сквозь грязное, давно не мытое окно, заклеенное пожелтевшим скотчем, она увидела его. Глеб сидел, откинувшись на спинку расшатанного стула, спиной к ней, и, затянувшись сигаретой, медленно выпускал клубы дыма в затхлый воздух, задумчиво глядя в тёмное, бездонное окно, словно пытаясь разглядеть в непроглядной ночи ответ на мучающий его вопрос. Его широкие, угловатые плечи, обтянутые заношенной, грязной майкой с растянутой горловиной, выдавали скрытую, звериную силу и неконтролируемую агрессию, готовую в любой момент вырваться наружу и смести всё на своём пути. В его неподвижной, словно окаменевшей фигуре, чувствовалась нарастающая напряжённость, словно сжатая пружина, готовая распрямиться с чудовищной силой.       — Глеб?… — прошептала Аня, едва слышно, словно боясь нарушить тишину и потревожить зверя в его логове, не решаясь сделать ни шагу вперёд. Её голос прозвучал тихо и неуверенно, словно она обращалась к грозному божеству, от которого зависела её жизнь и смерть. Она боялась нарушить его молчание, потревожить его мрачные размышления, спровоцировать вспышку неконтролируемой ярости. Ей казалось, что любое, даже самое безобидное слово, любая случайная мысль может стать той последней каплей, которая переполнит чашу его терпения и вызовет разрушительный взрыв, сметающий всё на своём пути.       Глеб, словно не слышал её тихого голоса, продолжал сидеть неподвижно, словно высеченный из камня истукан, неподвижно уставившись в ночное небо, выпуская в затхлый воздух сизые клубы дыма, которые медленно растворялись в полумраке, словно призраки ушедших надежд.       — Глеб?… — повторила она, чуть громче, ощущая, как ледяная рука паники безжалостно сжимает её сердце, сковывая внутренности, лишая возможности дышать. — Это Аня, — добавила она, стараясь придать своему голосу мягкость и успокаивающие нотки, словно пытаясь убаюкать дикого зверя, усмирить его свирепый нрав.       — Ты совсем тупая, да? — резко, словно выстрел из пистолета, произнёс Глеб, обрывая томительное молчание своим грубым, хриплым голосом, от которого по спине пробежала дрожь, словно от прикосновения ледяного ветра. Он рывком, словно выпущенная из тетивы стрела, вскочил со стула, резко разворачиваясь к ней лицом. Его лицо, искажённое гримасой злобы и раздражения, словно маска демона, внушало неподдельный ужас и сковывало страхом. В его глазах, налитых кровью, пылал неистовый огонь ненависти и презрения, готовый испепелить всё вокруг. Словно голодный, оголодавший зверь, узревший долгожданную добычу, он с яростным рыком бросился к ней, одним стремительным движением схватив за воротник поношенной блузки и с силой натягивая грязную ткань, словно собираясь лишить её последнего глотка воздуха.       Аня, увидев его искажённое от гнева лицо и пылающие ненавистью глаза, застыла на месте, парализованная животным страхом. В её душе воцарился леденящий ужас, словно предчувствие неминуемой гибели. Она знала, что сегодня ей не избежать жестокой расправы, что ей суждено стать жертвой его неконтролируемой ярости.       — Где ты шлялась, потаскуха? — прорычал Глеб, словно раненый зверь, сжимая её шею грязными, загрубевшими пальцами и глядя ей прямо в глаза, словно пытаясь выжечь душу. — Ты что, забыла, кто в этом доме хозяин? Ты что, возомнила себя свободной? Шлюха.        — Я помогала однокласснику с проектом, — пролепетала Аня, задыхаясь от нехватки воздуха. Её голос звучал хрипло и едва слышно, словно предсмертный шёпот.       В ответ на её мольбу послышался лишь резкий свист рассекаемого воздуха, и, не успев даже моргнуть, Аня почувствовала, как мощный удар обрушивается на её лицо, словно удар молнии. Её голову резко отшвырнуло вправо, и она потеряла равновесие, врезавшись спиной в холодную, шершавую поверхность стены. В глазах потемнело, а в голове загудело, словно от взрыва. Она почувствовала солоноватый вкус крови во рту, смешанный с привкусом страха и отчаяния.       — Однокласснику? Однокласснику?! — прорычал Глеб, словно заезженная пластинка, одержимый безумной идеей, продолжая наступать на неё и замахиваясь для нового удара. Его лицо пылало от ярости, словно адское пламя, а в глазах отражалось маниакальное безумие. — Ты, маленькая сука, ничего не ценишь! Я для тебя душу продал, а ты… ты, тварь неблагодарная! Ещё раз, сука, ещё раз ты выкинешь что-то подобное, моли о скорой смерти! — прошипел он, словно змея, готовая ужалить свою жертву.       Словно обезумевший зверь, потерявший над собой контроль, он вновь замахнулся и с остервенением обрушил свою ярость на несчастную девушку, не давая ей опомниться. Схватив горящую сигарету, он с садистским наслаждением прижёг её к нежной коже ключицы, наслаждаясь её истошным стоном боли и отчаяния. Затем, вцепившись в её спутанные волосы, словно хищная птица в свою добычу, он потащил её по всему старому, грязному дому, словно давая ей жестокий урок, словно вымещая на ней всю свою злобу и ненависть.       Аня, спотыкаясь и падая на грязный пол, молча терпела, сжавшись в комок и стараясь закрыть лицо руками, чтобы хоть как-то смягчить удары, обрушивающиеся на неё со всех сторон. Она знала, что сопротивляться бесполезно. Чем больше она сопротивляется, тем сильнее он злится, и тем более жестоким будет её наказание. Она научилась покоряться, чтобы хоть как-то выжить в этом аду.       Он с остервенением бросил её на грязный пол, словно сломанную куклу, и принялся безжалостно избивать ногами, обутыми в тяжёлые ботинки с массивной подошвой, не разбирая куда бьёт. Каждый удар отдавался острой болью во всём теле, выбивая остатки воздуха из лёгких. Некоторые удары, самые сильные и болезненные, приходились по лицу, чего Глеб обычно старался избегать, опасаясь оставить следы. Изуродованное лицо привлекло бы ненужное внимание, и в школе могли бы заподозрить неладное. Но сегодня его ярость была настолько велика, что он, казалось, потерял всякий контроль над собой, словно превратившись в обезумевшего зверя, ведомого лишь инстинктом разрушения.       — Мои сообщения, даже не прочитала, — прорычал он сквозь зубы, делая небольшую паузу перед каждым словом, словно растягивая мучения и с садистским удовольствием наблюдая за её страданиями. Затем, не давая ей опомниться, он с остервенением наносил новый удар, словно пытаясь выбить из неё дух. — Я тебе все зубы вырву, ясно тебе, шлюха? — прохрипел он, задыхаясь от ярости.       Схватив её за волосы, словно за поводья строптивой лошади, он рывком поднял её на ноги и заставил посмотреть на своё изуродованное отражение в мутном, грязном зеркале, висевшем на стене. Он любовался своим творением: всё её лицо было покрыто кровоподтёками и ссадинами, словно холст, исписанный жестоким художником. Он наслаждался её унижением, её болью, её страхом, ощущая себя всесильным и непобедимым.       — Что я должен жрать, а? — прорычал он, глядя ей прямо в глаза, полные слёз и ужаса. — Нихуя ты не умеешь в этой жизни, никчёмная и не заслужившая жизнь мразь! Ты даже приготовить еду нормально не можешь!       И снова обрушил на неё град ударов, не давая ей возможности ответить или защититься.       — Прости… я не думала, что ты сегодня придёшь. Тебя неделю не было… — пискнула Аня, еле сдерживая рыдания, стараясь смягчить его гнев и избежать дальнейшего насилия.       — Ты мне ещё указывать смеешь? — взревел Глеб, словно бык, увидевший красную тряпку, приходя в ещё большую ярость от её слов. — Ты, ничтожество, смеешь упрекать меня в чём-то?       Он снова замахнулся, но удара не последовало. Аня, закрыв глаза, судорожно ждала неизбежного, сжавшись в комок и прикрыв лицо руками. Но вместо боли она почувствовала лишь жгучую ненависть, клокочущую внутри, как вулкан, готовый извергнуть лаву.       — Нет, нет… совсем не это, — пролепетала Аня, дрожа всем телом и стараясь смягчить его гнев. — Просто переживала, — добавила она, понимая, что звучит нелепо и жалко.       Глеб, словно насмехаясь над её беспомощностью, сжал её скулы одной рукой, поворачивая её лицо то влево, то вправо, внимательно изучая своё творение. Он любовался своим могуществом, своей властью над ней. Ему нравилось видеть её сломленной, униженной и покорной.       Закончив свой осмотр, он грубо оттолкнул её от себя, так, что она, потеряв равновесие, упала на грязный пол.       Он, словно брезгуя прикасаться к ней, повернулся и скрылся в спальне, оставляя её в покое… по крайней мере, на сегодня. Аня, лёжа на полу, чувствовала, как в неё возвращается холодный, безжалостный гнев, как она ненавидит его, как она ненавидит себя, как она ненавидит весь этот мир. Но она знала, что ненависть – это роскошь, которую она не может себе позволить. Ей нужно выжить. Нужно выбраться из этого ада. И она сделает это, чего бы ей это ни стоило. Она обязательно найдёт способ отомстить. Обязательно.