Глава 23

      Северус постучал в дверь, но не услышал ответа и оглянулся через плечо на Минерву, которая ободряюще ему кивнула и жестом предложила попробовать ещё раз.       Он постучал громче, а потом, так и не дождавшись реакции, повернул дверную ручку и вошёл.       Впервые за несколько недель он увидел свою жену — бывшую жену. Женщину, которую он любит — теперь он точно это знал. И совершенно не представлял, что ей сказать.       Гермиона, сгорбившись, сидела за столом в дальнем углу комнаты и лихорадочно что-то писала, рассеянно протянув руку к толстому фолианту, а вокруг неё громоздились горы книг и бумаг. Даже со спины было заметно, что она не в порядке — волосы потускнели и безжизненно свисали с плеч, а ещё она похудела. Очень сильно похудела. Она и раньше не отличалась пышными формами, но, по крайней мере, все женственные изгибы были у неё в наличии, и она давно не напоминала девочку-подростка, которая так раздражала его когда-то. Сейчас же, судя по тому, что он видел, она растеряла почти всё.       «Поттер должен был лучше заботиться о...» — подумал было он, он тут же оборвал себя. Нет. Как бы ни хотелось обвинить во всём Поттера, он понимал, что тот ни в чём не виноват. Северус знал, какой одержимой становилась его жена, когда ею овладевала какая-нибудь идея. Он наблюдал за этим и в то время, когда она училась в школе, и потом, когда она уже работала в Министерстве. Стоило ей принять какую-нибудь проблему близко к сердцу, как она погружалась в неё с головой, и отвлечь её могло только чудо. Похоже, он правильно сделал, что пришёл сейчас — возможно, шок от его появления сможет прервать этот саморазрушительный цикл, в который она себя загнала.       Он сделал несколько шагов в ее сторону. Благодаря чарам, наложенным на тяжёлые сапоги из драконьей кожи, ему удалось приблизиться к ней совершенно бесшумно.       Сердце колотилось так сильно, что он чувствовал, как оно пульсирует в горле, мешая дышать. Лёгким покашливанием он обозначил своё присутствие,но Гермиона никак не отреагировала, продолжая писать. Когда он уже подумал, что его не услышали, она рассеянно пробормотала:       — Гарри, не сейчас!       Северус неуверенно приблизился ещё на шаг. Гермиона положила перед собой новую книгу и торопливо принялась её листать. Несколько секунд царило молчание, но, когда он уже решился было заговорить, Гермиона раздражённо вздохнула.       — Пожалуйста, Гарри, не начинай! Я действительно занята. Мне кажется, я нашла лазейку в законе, я должна с этим разобраться и всё проверить.       На мгновение Северуса одолело сомнение: может быть, сейчас не самое подходящее время? Если она действительно на грани прорыва, то, возможно, лучше вернуться через день или два? Однако в её голосе он уловил какие-то странные, незнакомые нотки, и не двинулся с места, по-прежнему сохраняя молчание.       Она взяла ещё одну книгу, пролистала её (слишком быстро, чтобы успеть хоть что-то прочесть), а затем потянулась за следующей, одновременно выуживая новый пергамент из стопки.       — Я должна найти это! Должна — прежде чем что-нибудь подобное случится ещё с одной из этих несчастных женщин, — в отчаянии повторяла она, не оборачиваясь. — Ты уже слышал, что Юнис Рабнотт покончила с собой сегодня утром?       Голос Гермионы был тихим и как будто сдавленным, и Северус с беспокойством заметил, что она вся дрожит. Она хватала всё новые и новые книги, толком не просмотрев, откладывала их в сторону и бралась за следующие.       — Я говорила с ней только вчера! Я же просила её не терять надежду! Обещала, что непременно найду что-нибудь, чтобы ей помочь...       Не нужно было быть гением, чтобы понять, что она близка к истерике. Северус шагнул к ней ещё ближе и встал прямо за спинкой стула, сжимая и разжимая кулаки и пытаясь понять, что сейчас правильнее сказать или сделать. Наконец она разрыдалась, и тогда он рефлекторно сделал единственное, что пришло в голову: мягко положил руку на её плечо. Он был бы рад успокоить её, но понятия не имел, как.       Почувствовав его прикосновение, Гермиона выронила книгу, а затем внезапно поднялась, развернулась, обхватила его руками и прижалась всем телом.       — Это я виновата! — с трудом разобрал он сквозь рыдания. — Я должна была... уже... найти... способ.       Северус замер в полной растерянности. Её всю трясло. Он никогда не оказывался в такой ситуации. Многих ведьм он доводил до слёз, но ни одна из них не рыдала, уткнувшись ему в грудь. Единственное, что он — несмотря на свой небольшой опыт — понимал, так это то, что сейчас не лучший момент, чтобы сообщать ей, кого она по ошибке приняла за Чудо-Мальчика.       И тут он понял, что прекрасно знает, что нужно делать. Он много раз видел, как это делают другие, и он тоже сможет. Он медленно обнял её и прижал к себе, а руки сами начали нежно гладить её по спине. Это казалось таким естественным, их тела так идеально соединились в объятиях, будто были созданы друг для друга. Почему он не делал этого раньше? Всего дважды за время их брака он вот так держал её и уже успел забыть, каково это — когда её руки обнимают его, а тело старается прижаться как можно крепче. Всё остальное время она лежала под ним совершенно равнодушно, будто со стороны наблюдая за тем, как он снова и снова вбивается в неё.       Он закрыл глаза, с ужасом осознав, как много потерял, даже не заметив этого. Как он мог всё это время довольствоваться настолько жалким подобием близости? Несмотря на то, что он после войны не имел недостатка в предложениях, весь его сексуальный опыт сводился, по сути, к примитивному траху.       Только дважды в его жизни случились моменты нежной близости с женщиной. Оба раза с Гермионой, и оба раза он всё испортил, открыв свой поганый рот. В первую брачную ночь он бросил ей в лицо слова, которые даже не были правдой — Гермиона во всех отношениях превосходила Лили, но он изо всех сил цеплялся за воспоминания о первой любви, защищаясь от более глубоких чувств к той, которая — как он считал — слишком хороша для него. В глубине души он был уверен, что если уж оказался недостоин Лили, то Гермиона и подавно не может любить его по-настоящему.       Крепко сжимая в объятиях её хрупкое тело, Северус наконец понял, насколько сильно он ошибался. Несмотря на все доказательства обратного — на её горячие фантазии с ним в главное роли, на то, как она избегала заводить романы с другими мужчинами в надежде, что он заметит её, несмотря на радость, которую она испытала, когда он объявил о своём намерении завоевать её сердце, на любовь, сиявшую в её глазах во время произнесения брачных клятв — он всё равно был уверен, что рано или поздно она его бросит. И чтобы не ждать дня, когда она поймёт, что вышла замуж за несчастного и уродливого старого дурака, он заранее ожесточил свое сердце и оттолкнул её от себя — намного раньше, чем она захотела уйти сама.       Теперь он понимал, как это было глупо. Конечно, никто не может гарантировать, что его любовь продлится вечно, но Гермиона была не из тех, кто отказывается от дорогих людей при первых же трудностях и намеренно причиняет боль. Достаточно было вспомнить, сколько лет она была верна своим друзьям, несмотря на то, что они часто вели себя глупо, а временами даже жестоко. Иногда они плохо к ней относились, но она всё равно их прощала и никогда не отказывала в помощи — даже когда поняла, что будучи маглорождённой подругой Мальчика-Которого-Невозможно-Убить и мозговым центром их троицы, превратилась в мишень. И если бы он сам обращался с Гермионой так, как она заслуживает, она никогда не бросила бы его только потому, что встретила кого-то получше.       Северус по-прежнему держал её в объятиях, а она никак не могла выплакать своё горе. Он нежно гладил её по спине, чувствуя сквозь толстый слой одежды проступающие рёбра и всё сильнее беспокоясь о её здоровье — физическом и ментальном. Поток слёз казался бесконечным, и ему оставалось только гадать, как же долго она держала свои страдания в себе и как сильно нуждалась в утешении.       От отчаяния в её голосе разрывалось сердце. Только теперь он понял, как долго отказывался дать ей это... он не мог подобрать нужного слова. Эту нежность, утешение... возможность излить свои печали и страхи, получить поддержку, разделить тревоги с единственным человеком, которому она могла бы открыть свою душу. Он не только сам упустил шанс на близость и нежность, которые могли бы — должны были существовать между ними, он и её лишил этого шанса. Всё, что он пережил — ничто по сравнению со страданиями, которые он причинил ей. Он вёл себя как чудовище.       Внезапно его пронзила мысль: после всего, что он сделал — что она почувствует, когда обнаружит, что всё это время её обнимал и утешал вовсе не Поттер?       Постепенно она начала успокаиваться. Время от времени она всё ещё всхлипывала, но дыхание становилось ровнее. Северус напрягся в ожидании момента, когда она всё поймёт. Несмотря на растущую панику, он думал о том, что скорее всего это последний раз, когда он её обнимает, и оттягивал момент, когда придётся её отпустить. А ещё ему ужасно хотелось исчезнуть до того, как она его узнает.       Наконец рыдания стихли. Гермиона пошевелилась, он ослабил хватку и застыл, раздираемый двумя противоречивыми желаниями — сбежать или остаться и попробовать получить прощение. Конечно, второе желание было несбыточным...       Он беспомощно смотрел на неё сверху вниз. Гермиона слегка отстранилась, и его сердце сжалось при виде её несчастного лица и солёных слёз на щеках.       — Извини, — она всхлипнула, проводя рукой по лицу, покрытому красными пятнами. — Мне не следовало этого делать.       Очень тихо, как будто не зная, хочет ли быть услышанным, Северус прошептал:       — Тебе не за что извиняться, Гермиона. А вот мне... — и замер, не в силах продолжать.       Она доверчиво подняла на него полные слёз глаза, которые тут же расширились от шока. Текли секунды, а они просто смотрели друг на друга. Гермиона молчала, а Северус ждал, затаив дыхание. Ждал, когда она обрушит на него лавину упрёков и велит убираться прочь. Как он мог подумать, что в его визите может быть какой-то смысл? Чем он мог ей помочь? Как он посмел предположить, что у него есть право даже думать о том, чтобы её вернуть? Он не достоин её, и не достоин её прощения.       — Мне не следовало приходить. Я ошибался, думая, что это... что я... — невнятно бормотал он, отводя взгляд и чувствуя, как краска стыда заливает лицо, а слова застревают в горле. — Гермиона, я... я... Прости, я уже ухожу...       Он в последний раз обвёл взглядом её залитое слезами лицо и опустил руки. Отступив, он почувствовал, как сердце разрывается на части, и горячие слёзы текут по лицу. Понимая, что у него нет никакого права демонстрировать свою боль женщине, с которой так гадко обходился, он развернулся и бросился к выходу.       Он уже схватился за ручку двери, когда тихий, дрожащий голос заставил его замереть на месте.       — Северус... не надо, — прошептала она. — Не уходи. Неделя и четыре дня назад       Северус сделал последний глоток из бутылки. Когда огненная жидкость неприятно обожгла желудок, он взглянул на предмет, который бездумно крутил в пальцах.       Это была маленькая заколка для волос, которую он обнаружил за дверью её комнаты — одна из немногих вещиц, оставшихся после неё. Он находил их где угодно, но только не в своей спальне. Он не дал ей возможности забыть там хоть что-нибудь.       Северус перевёл взгляд на колдографию на каминной полке, заставив себя снова и снова просматривать эту сцену, испытывая отвращение к себе за то, каким бесчувственным он был даже в день их свадьбы. Только после того, как сцена прокрутилась несколько раз, он позволил себе отвести взгляд.       Бутылка выпала из его пальцев и с глухим стуком ударилась о ковёр рядом с креслом. Он неуверенно поднялся на ноги. Несколько пустых бутылок покатились по полу, когда он направился к лестнице. Поднимаясь на второй этаж, он умудрился несколько раз удариться о стены и ступеньки — хорошо хоть удалось удержать равновесие и не рухнуть вниз головой.       Наконец он добрался до комнаты, где когда-то жила она. Споткнувшись, он сумел не упасть на её кровать, и вместо этого растянулся на полу. Выругавшись под нос, он кое-как поднялся, стараясь не опираться на кровать, чтобы не сдвинуть расстеленное поверх матраса покрывало. Недавно он потратил несколько часов, раскладывая на нём свои реликвии, и теперь нарушить их расположение казалось ему кощунством.       Очень осторожно он пристроил заколку в передней части этой импровизированной композиции. Вот так — сначала он сделал всё возможное для того, чтобы в его доме она была несчастна, а теперь создавал на её кровати маленький алтарь из случайно забытых ею мелочей. В глубине своего затуманенного сознания он понимал абсурдность таких действий, но его это не волновало.       Северус нежно провёл пальцами по своим сокровищам: по заколке для волос, по пустому флакону из-под шампуня, который он нашёл в мусорном ведре после её ухода, по паре столовых приборов, привезённых ею из дома, и по лёгкой косынке, которую она обычно повязывала на шею. В день расставания косынка случайно оказалась прикрыта его плащом и Гермиона её не заметила.       В центре композиции лежала колдография, которую он вырезал из старой газеты. На снимке был запечатлен министр магии в окружении помощников, и Гермиона была лишь одной из них, но других изображений у него не осталось — кроме снимка на каминной полке.       Любой, увидев его сейчас, назвал бы его жалким идиотом, но ему было всё равно.       Северус подтянул к себе её косынку и уткнулся лицом в мягкую ткань.       Она всё ещё пахла ею.

КОНЕЦ

От переводчика.       Вот и всё.       Статус «завершён» стоит по причине того, что: 1) Автор дописывать не собирается. 2) На мой личный взгляд, самое главное, а именно процесс внутренней трансформации Северуса, тут прописан полностью.       Я даже не считаю, что это открытый финал — хоть убейте, не могу представить, что после призыва Гермионы он убежал или нахамил. Возможно, говорить он так и не научился, особенно в острые моменты, но ничего, кроме «он шагнул к ней, рухнул на колени и, целуя руки, шептал «Прости-прости-прости» у меня представить не получается. На Севу-в-нормальном состоянии это непохоже, но к концу истории он уже совсем поплыл и гонор свой (в отношении Гермионы) полностью растерял, остались только раскаяние, любовь и надежда. А потом он забрал её домой, лечить и любить — не сразу в постели, для начала обнимать и рассказывать, как без неё ему самому было плохо, какой он идиот и как больше никогда… и т.д.       Почему Гермиона его простила? Уж точно не потому, что тряпка. Если кому интересно лично моё представление о том, как всё это выглядело со стороны Гермионы, это вкратце изложено здесь: https://telegra.ph/Fanfik-Prolyubil-glazami-Germiony-08-25