Часть 3

— И все таки… какой же ты… — мальчик рвано вздохнул, пытаясь подавить дрожь и постыдный всхлип, — Подонок! Т-ты такой придурок! Почему, ну почему тебе плевать? Тебе что, правда все равно? Хватит уже молчать! Просто ответь на вопрос! Чернила вместе с бумагами упали со стола. Роксу не удосужился их поднять. Ему это так надоело. Кейл Хенитьюз, собственной персоной, вломился в кабинет с обвинениями и возмущением, долгой тирадой о предательстве и безразличии, неустанно напрягая свою гортань, не переставая раз за разом причитать о чем-то таком травиальном, как материнская любовь, уже не в первый раз.  Роксу пропустил мимо ушей большую половину того, о чем так громко, на весь этаж, голосил «старший брат». После появления Басена и Виолан в основном крыле здания, Кейл почему-то стал чаще заглядывать к нему во время работы. И когда Роксу говорит «чаще», он имеет в виду «каждые три дня». Ни прогнать, ни повздорить с Кейлом Роксу не мог – его положение не позволяло. Ему казалось, что стоит хоть малейшему неуважению проскользнуться мимо, как старший братец тут же нажалуется отцу. А граф, не скрывающий фаворитизма, наверняка накажет за такую ошибку бедовую голову младшего. Какая досада. Приходилось раз за разом слушать жалобы Кейла, терпеть его оскорбления, порой даже следить за тем, как бы этот засранец не упал в обморок из-за очевидного переизбытка алкоголя в юном теле подростка. И откуда только взял столько вина? Впрочем, хмельное состояние незнакомца – не его дело. Плевать, пусть делает, что хочет, лишь бы не испачкал пол своей блевотиной. От одной мысли, что ему придется убираться за Кейлом, по телу Роксу прошелся задражающий зуд. Омерзительно.  А Кейл, тем временем, продолжал свой бесконечный монолог. — Роксу, перестань молчать! Ты всегда был таким! Знаешь хоть, как я тебя ненавижу, поганец?! Из-за тебя мама с папой рассорились! Если бы только не твое рождение — все могло бы быть как прежде! Ты все портишь и даже не хочешь брать ответственность. Ты всегда такой холодный и высокомерный, просто противно от тебя! «Мне тоже от тебя противно.» — подумалось Роксу, и он, не успев остановить себя, нахмурил брови. От Кейла воняло алкоголем.  Этот резкий запах, лишающий Роксу дыхания на несколько секунд, заставил мальчика перенестись в прошлое, которое он жаждал поскорее отпустить. Смесь отвращение и страха безжалостной волной накрыло его с головы до ног, настолько сильно и глубоко, что Роксу не сумел вырваться из оков воспоминаний, цепочкой выстраивающихся в сознании. Он только мог видеть перед собой огромного мужчину, его личный ад и кошмар, монстра, который одними лишь тяжелыми шагами вгонял Роксу в ужас. Как он, до безумия голодный и испуганный, в томительном ожидании утра искал выходы и уловки, которыми мог бы воспользоваться, чтобы сбежать от дяди. Как он, босыми ногами, изрезанными и израненными, бежал из последних сил по снегу, ощущая только колющий холод и боль в мышцах. Он мог чувствовать застрявший в ноздрях запах какого-то крепкого алкоголя, вперемешку с потом и кровью, не понимая до конца, кому именно принадлежит эта кровь, откуда она взялась, и почему не перестает течь по внутренней стороне бедер вниз, вниз, вниз, оставляя ярко-алый след на девственно-белом снегу.  В ту ночь ему казалось, что этот запах, это отвратительное напоминание о слабости и никчемности, навечно застынет в его венах, навечно осядет в его коже, взъесться, словно паразит, прицепившись к нему, не дав забыть. Он не забыл этот запах и никогда не забудет, даже если прямо сейчас убьет себя, и переродится вновь в другом мире. Он будет помнить. Громкий звук, как будто что-то разбилось о землю, раздался в небольшой комнате. Туман в глазах Роксу рассеялся и он поднял голову, уставившись на Кейла. Тот вызывающе смотрел на него в ответ, а затем, без всякого предупреждения, швырнул на ковер какую-то вазу. Роксу не знает, что это за ваза и зачем она вообще лежала на полке в его кабинете, но смысла всему безобразию придавать не стал. Он невпечатленно приподнял бровь, безмолвно спрашивая, для кого Кейл устроил весь этот цирк. Старший подросток подошел ближе к Роксу и схватил его воротник рубашки двумя руками, принудив встать со стула и безвольной куклой повиснуть в чужих руках. — Вот же блядство! Я хочу знать, так что просто ответь мне честно! Та женщина, которую старик притащил, чтобы заменить маму… Ты что, правда совсем не злишься на них? Тебе плевать на то, что эта сука напялила на себя любимое кольцо мамы? Плевать на отца, за то, что он без нашего одобрения женился на незнакомке и притащил в наш дом какого-то ублюдка? Совсем ничего не чувствуешь, а? Ответь мне, ну пожалуйста! Из уст избалованного дворянского сына мольба звучала столь неестественно, что Роксу поначалу думал, что ослышался. Кейл – тот самый гордый отброс, до последнего не признающий вину, тот самый Кейл, который два года назад обжег ему руку горячим чаем, оставив шрам, тот самый Кейл, который в конце концов угрожал взрослой женщине расправой над ее восьмилетнем сыном всего пару недель назад – умоляет его, всеми презираемого бастарда, ответить на вопрос? Такого Роксу не ожидал. Стоит признать, что одно простое «пожалуйста» выбило его из колеи. Но несмотря на всю потрясенность, он не стал показывать внешне на своем лица и грамма удивления, чем выбешивал подростка еще больше.  Испустив самый мучительный в жизни Роксу вздох, он решил ответить на вопрос брата правдой. — Кейл, мне абсолютно плевать на то, чем занимается Его Светлость. Мне также насрать на Виолан и на ее сына. Неважно, кто они, кем были и кем станут, ко мне эти люди не имеют никакого отношения. Дела твоей семьи меня не касаются. Ровным тоном без единой запинки мальчик спокойно объяснил свою позицию, но под конец заметил, как Кейл замер. А у подростка, тем временем, рушился целый мир, разбивалось на маленькие осколки сердце. Вдребезги и безвозвратно. В ушах стучала кровь, а время вокруг застыло, не было слышно ни отдаленные голоса слуг, ни стука собственного сердца.  «Дела твоей семьи меня не касаются.» Кейл даже не ощутил тот момент, когда руки начали трястись, а из горла вырвался истерически смех, который не останавливаясь звучал только громче. Роксу никогда не считал его своей семьей. Роксу всегда было на него плевать. Роксу ничего не чувствует. Он не понимает Кейла. Он не считает их братьями. Роксу на самом деле, взаправду, без шуток просто-напросто плевать на их семью. Кейл ощутил тошноту.  — Ха… Ха-ха… Да неужели… Я оказался прав. Скажи, ты ведь не любил нашу маму никогда, верно? Тебя не волновало то, что она покончила с собой, потому что ты не любил ее. С обреченностью пережившего взрорванную бомбу солдата Кейл спросил Роксу о любви. Из всех вещей на свете Кейл решил спросить именно об этом. О том, любил ли он женщину, которая привела мальчика на этот свет. Женщина, которая заставляла его задерживать дыхание до состояния удушья, чтобы подавить детские всхлипы поздней ночью, женщина, которая своими острыми когтями царапала нежную кожу младенца, женщина, которая пыталась вырвать черные глазницы слишком большее количество раз, чем Роксу мог сосчитать, ради того, чтобы избавиться от «жутких» и «проклятых» глаз. Разве мог такой бездушный человек действительно любить его?  Разве могла она обмануть мальчика своими фальшивыми объятиями перед публикой? Разве она могла притвориться нежной и заботливой мамой перед Кейлом и мужем? Нет. Она не смогла. Возможно, Дерут с Кейлом и обманулись ее лживой натурой, но только не он.  Роксу видел эту гниль внутри нее, которая жрет людей изнутри, заставляя страдать и причинять еще больше боли другим. Он знает, что Джур Хенитьюз ненавидела обсидиановые глаза, считала черные волосы уродливыми, а бледную кожу дьявольской. Она боялась, ненавидела и презирала сына одновременно. Она была психически больной женщиной и особенно ее любовь была нездоровой. Ядовитой. Кислой, иногда горькой на вкус. Роксу ничего к ней не чувствовал. Даже злости. Потому что все эмоции остались в прошлой жизни, не оставив даже проблеска надежды. Вся злость когда-то была потрачена на дядю, на попытки добиться справедливости. Роксу знает, что смиренность лучше злости. По крайней мере, он не обожжется собственными чувствами, как это делает Кейл. — Нет, — Роксу ответил коротко, и подумав, добавил — Джур Хенитьюз никогда не была моей матерью. Это тоже не было ложью. Ни в этой жизни, ни в предыдущей, у него не было матери, которая была бы к нему добра. С новой волной истерики Кейл наконец отпустил чужую рубашку. Он снова начал смеяться, словно безумец, вернувшийся с кровопролитной битвы после многих лет. Кейл, скорее всего, прямо сейчас находится на собственной войне разума, предположил Роксу. Он смеялся, смеялся, смеялся, так мучительно долго, не замечая слез и дрожи, что обмяк и потерял сознание.  Роксу потратил слишком много сил на то чтобы поднять и положить тело на кресло. Убедившись, что Кейл не помер и все еще дышит, мальчик вернулся к работе. Они оба устали.