Часть 12

***

      На утро по деревне, словно нити тумана, холодные и цепкие, поползли слухи. Они оседали инеем на заборах, шептались в дымах очагов, прилипали к подолам одежд. Слухи о том, что Кощеи напали на деревню, но забрали только одну — третью сестру, тихоню с глазами цвета лесной черники. Дом Ратмира, еще вчера полный девичьих песен и стука ткацкого челнока, теперь обходили широкой дугой, будто он прокаженный. А сами родители, выгоревшие внутри, опустошенные, будто в них вымели всю золу из печи, отказывались выходить из полутемной избы, запершись со своим молчаливым горем. — Я тебе говорила, что против судьбы не пойдёшь. Своим поступком вы и натворили дел.       Голос Ингигерды, резкий и чистый, как удар льдинки о камень, вырвал Озара из забытья — того странного состояния, когда тело, обмякшее на жесткой лавке, не чувствовало ни колющей боли в боку, ни ломоты в костях, зато душа, отлетевшая куда-то в угол под потолок, разрывалась в клочья от беззвучного воя. Волхв тоже уже который день не выходил из своей темной комнаты, забившись в нее, как раненый зверь в берлогу. Он не хотел видеть ни осуждающих взглядов, ни, что было страшнее, — взглядов сострадающих. Ведь все уже догодались что в ту ночь они были вместе, а дальше уже каждый додумывал как хотел. — Уж лучше они бы меня забрали, — прошелестели его губы, сухие и потрескавшиеся. Взгляд, мутный и невидящий, был прикован к почерневшим от времени плахам потолка, где в щель пробивался тонкий луч пыльного света. — Чур тебя! — сердито, но без настоящей злобы махнула рукой жрица, ставя на грубо сколоченный пол рядом с ним деревянный круглый поднос. На нем звонко стукнула глиняная чашка, из которой потянулся горьковатый пар травяного чая, а рядом лег, издав мягкий шорох, толстый ломоть пирога с капустой, уже остывший. — Ты Богам нужен живой и в трезвом уме, а она… её путь теперь иной. Возвращайся к своим обязанностям, хватит киснуть в этой темноте.       Шаги отдалились от его комнаты попадая где-то на улице. В комнате пахло травами и свежей выпечкой. Пахло жизнью, которая продолжалась. Продолжалась уже без Лады. До этого Озар так глубоко не задумывался о смерти, как сейчас. Вот человек уходит, а жизнь остаётся прежней — та же деревня, люди такие же. Всё такое же, но её нет.

***

      Лада шла и шла по тропе, которой не было на картах живых. Она ступала по призрачному мху, что отдавал слабым серебряным свечением под её невесомыми стопами. Воздух здесь был иным — густым, прозрачным и тихим, будто наполненным взвесью забытых слов и несбывшихся вздохов. Впереди, не оборачиваясь, плыла в своих темных, струящихся как ночной туман, одеждах Морана. Её волосы, чернее самой глубокой осенней ночи, рассыпались по плечам, и в них мерцали, словно инеем, далекие, безразличные звезды. — А ты молодец, — голос Богини прозвучал внезапно, нарушая безмолвие. Он был похож на шелест сухих осенних листьев, несущихся над остывшей землей. — Такого мужичка себе урвала. — В её словах не было ни зависти, ни насмешки, лишь констатация факта, холодного и непреложного. — Такой красавчик, да и сила… мужская через край плещет. Чуяла за версту.       Лада не ответила. Она смотрела вперед, но видела не тропу, а его лицо — смуглое, с ясными, как родниковая вода, глазами, с упрямой прядью волос, падающей на лоб. Чувствовала тепло его ладоней, которого больше никогда не почувствует. — Я больше не вернусь обратно? — спросила она, и её собственный голос показался ей чужим, тонким и хрупким, как первый осенний ледок.       Богиня вдруг остановилась. Её движение было подобно замиранию самой ночи. Она мягко, почти нежно, указала длинными, бледными пальцами куда-то в сторону, в рассеивающуюся пелену тумана.       Там, словно проявившись из самой памяти Лады, открылся вид. Знакомый, до боли родной. Извилистая река Смородина, отражавшая ласковое предзакатное небо. А на берегу, на отполированном водой камне, стояли две девушки в длинных, белых, как цветение вишни, платьях. Совсем как невесты. Их тонкие фигурки были обращены к воде, косы перевиты лентами. И сердце Лады сжалось, узнав их — Верея и Ганна. Её сестры. Те, с кем она делила и лакомый кусок пирога.       Они стояли на берегу, смеясь тихим, серебристым смехом, и ловили длинными гибкими прутьями подплывающие к ним венки из луговых цветов и свежей сосны. Ритуал гадания. — Я могу к ним подойти? — вырвалось у Лады, и в её голосе впервые зазвучала мольба, живая и горячая, как кровь. Она сделала шаг вперед, к этому островку прошлого, к этому миражу счастья, который был так близко, что, казалось, можно было услышать, как шелестят их платья на вечернем ветерке.       Морана обернулась. Движение было неспешным и полным холодного достоинства. Её лицо, прекрасное и бесстрастное, как зимний месяц, сменило выражение. В уголках губ забрезжила тонкая, ледяная усмешка, а в глазах — глубокая, усталая мудрость, знающая цену всем сантиментам. — «Можно к ним подойти?» — повторила она слова Лады, и её голос, низкий и чистый, прозвучал как удар хрустального колокола, но в нём слышался лёгкий, язвительный подтекст. — Ты — богиня, дитя. Не запутавшаяся в крапиве овца. Конечно, можешь. Сядь меж ними. Возьми за руки. Их пальцы будут холодны, как речной песок на заре. Поговори о том, о чём говорили всегда. О пряже, о песнях, о взглядах того самого сына старейшины.       Она сделала паузу, давая Ладе представить эту картину во всей её горькой полноте. — Они будут улыбаться. Будут кивать. Будут смотреть на тебя глазами, в которых навсегда застыл тот самый миг, когда река забрала их. И в этой улыбке не будет ни капли горечи. Только покой. Вечный, завершённый, страшный в своей законченности покой. — Морана склонила голову. — А потом ты встанешь. Отряхнёшь с колен несуществующую пыль этого берега. И поймёшь, что говорила с тенями. Красивыми, любимыми, родными тенями. Им не нужны твои новости, Лада. Им не нужно твоё солнце. Им нужно только, чтобы ты перестала видеть в них сестёр и начала видеть то, чем они стали: частью пейзажа. Частью моих владений. Богиня смерти вздохнула, и её вздох был подобен лёгкому ветерку, вымораживающему последние листья с ветвей. — Ты можешь приходить сюда. Это твое право и твоя мука. Но каждый раз, уходя, ты будешь оставлять здесь частичку своего живого тепла. Оно будет жечь их, как мороз обжигает кожу того, кто уснул на снегу. Потому что они — законченная история. А ты — повесть, у которой только началась вторая глава. И главный её вопрос не в том, как часто ты будешь навещать их, а в том, сумеешь ли ты сделать так, чтобы их смерть не стала концом и для твоего света.       Она жестом указала вперёд, куда вела тропа. — Так что иди, если хочешь. Постой. Поплачь. А после — вытри слёзы и иди дальше. Со мной. У меня для тебя работа найдется поважнее, чем быть вечной плакальщицей на берегу реки, которая течёт только в одну сторону.       Лада постояла ещё мгновение, глядя на призрачные силуэты сестёр. Затем медленно, с трудом отрывая взгляд, повернулась к Моране. В её глазах не было слёз — лишь твёрдое, холодное решение, как лёд на реке к концу зимы. — Я вернусь к вам, — тихо, но чётко сказала она в сторону берега. — Не как гостья. Не как плакальщица. А как сестра, которая помнит.       Лада догнала Морану, шагавшую впереди по немой деревне. Было тихо так, что звенело в ушах — не живой тишиной ожидания, а глухой, как в плотно закупоренной глиняной кринке. Воздух стоял неподвижный, прохладный, лишённый даже запахов — ни дыма, ни хлеба, ни скотины. Где-то вдали, в одном из призрачных дворов, на старой деревянной скамье сидела женщина. Она просто сидела, уставившись в пространство перед собой пустыми глазами цвета мутного льда. Лада узнала в ней соседку Аринку, умершую от горячки давным-давно, когда они с сёстрами ещё были детьми и пугались её кашля. А с другой стороны, вдоль самого края леса, чьи деревья казались вырезанными из серого камня, шёл, пошатываясь, мужичок. Борода его была мокрой, а на портах темнели пятна речной тины. Он утонул прошлой осенью, напившись браги и свалившись с мостков. И шёл теперь, не спеша, в свою вечную, беспробудную хмель. — Здесь мёртвый мир — точь-в-точь как мир живой, только выдохшийся, — сказала Морана, не оборачиваясь. Её голос был ровным, без эха, и слова будто тонули в ватной атмосфере. — Копия. Но копия, на которую никто не смотрит. Дальше, в глубине тумана, есть ещё поселения… целые деревни, что сгинули в пелене давным-давно. Ещё когда я… — она на миг запнулась, — когда я была как ты, Лада. Полна глупых идей и веры в будущее.       Она обернулась, и её лицо, прекрасное и бледное в этом бесцветном свете, было серьёзно. — Здесь мало жильцов. Почти все, кто помирает в последнее время, даже не доходят сюда. Они становятся нечистью в том же тумане, что их и убил. Девки, что потопились от несчастной любви, дурёхи влюбчивые, оборачиваются мавками. И вместо того, чтобы обрести покой, они заманивают мужиков в свои холодные, склизкие ручёнки, повторяя свой последний, глупый выбор снова и снова. Вечный круг глупости. — Как воскресить богов? — спросила Лада. Её вопрос, прямой и ясный, разрезал мёртвую тишину, как лезвие.       Морана резко, почти неестественно быстро, повернулась всем телом. Не просто обернула голову, а развернулась на пятках, и её тёмные одежды взметнулись вокруг, не шелохнувшись. В её глазах, таких же пустых, как у сидящей на скамье Аринки, вспыхнула живая искра — не гнева, а ледяного, ошеломлённого раздражения. — Тебе оно надо? — повторила Морана. В её глазах плескалась не просто насмешка, а целая буря раздражения и усталости от вечности. Лада молчала, глядя на неё. На тихую деревню, где души умерших вели своё призрачное хозяйство, не спеша и без суеты. — Послушай, ты — богиня, — Морана говорила теперь с каким-то почти бытовым, насупленным недовольством, как старшая сестра, которой надоело убирать за младшей. — И всю твою работу, до твоего рождения и восемнадцатилетия, выполняла я. Всё: и души сотворить, потом забрать и по миру мёртвых расселить, и баланс соблюсти. А теперь? — Она резко махнула рукой в сторону туманной стены, мерцавшей на краю деревни. — Людей убивает нечисть из тумана. Переправлять их сюда, в этот мир, почти не надо — они там, в пелене, и остаются. Мавки их заманивают, лешие заводят в трясину, упыри выпивают до капли. Работы у меня — кот наплакал. Я почти на пенсии, если так подумать.       Она подошла ближе, и в её шёпоте слышался искренний, почти человеческий испуг. — А воскресить эту груду огромных костей… ну зачем? Перун вновь свои молнии будет метать из всех щелей, как пьяный мужик в драке. Сварог… ворчливая старая скотина, будет мне тут лекции читать про мироустройство и правильную ковку миров, бормоча себе под нос про «нынешнюю молодёжь». Велес начнёт каверзные загадки загадывать и души в залог требовать. — Она скривила губы. — А сейчас, пока они там дрыхнут вечным сном, мы сами себе хозяйки. Я — здесь. Ты — там, среди живых. Ты даёшь жизнь, я забираю. Порядок. Спокойствие. Немного скучновато, да. Зато без покровителей.       Морана отступила на шаг, сложив руки на груди. — Твой туман — это не конец света, Лада. Это… естественный отбор. Мир устал от громких богов. Он порождает тихих монстров. И, может, так и надо. Не буди лихо, пока оно тихо. Не воскрешай старых драконов — они сожрут сначала друг друга, а потом и нас, как надоедливых мошек. Мне и в тумане неплохо. Я приспособилась и я знаю как восстановить былой порядок, но не скажу. Потому что мне это не надо, если сама пойдёшь искать — валяй.       Лада слушала, и её лицо, обычно озарённое внутренним светом, становилось всё серьёзнее. Она смотрела не на Морану, а в сторону той самой туманной стены, за которой стонали её живые. Там, в мире Яви, её деревня медленно погружалась в беспамятство, забывая имена богов и собственные песни. — Ты говоришь о покое, — наконец произнесла Лада, и её голос прозвучал твёрдо, без прежней неуверенности. — О тишине без начальства. Но эта тишина — гнилая. Она пахнет страхом и забвением. Мои люди не живут — они затаились, как мыши перед совой. Они перестают рожать детей, потому что боятся, что младенцев унесёт мавка. Перестают любить, потому что в тумане шепчутся, что любовь привлекает навий.       Она повернулась к Моране, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, что заставляет семена пробивать асфальт. — Ты наслаждаешься своим покоем, пока мой мир умирает не от войны богов, а от их отсутствия. От пустоты, которую заполняет эта… тихая плесень. Перун со своими молниями был громок, но он отгонял настоящую тьму, а не эту сырую, ползучюю тень. Сварог ворчал, но он ковал обереги, в которых была сила, а не просто суеверие.       Лада шагнула вперёд, и вокруг неё, даже в этом царстве смерти, воздух как будто потеплел на градус, запахло далёкой черёмухой. — Ты боишься, что они начнут командовать? А кто командует сейчас? Безымянная нечисть. Ты стала не хозяйкой этого мира, Морана, ты стала… смотрительницей при могильнике. Удобно? Возможно. Достойно ли? Нет.       Она выдержала ледяной взгляд богини смерти. — Я не прошу тебя помочь. Я спрашиваю путь. Где искать? Я — Лада. Я — та, кто связывает. Если верить твоим словам. И я свяжу этот разорванный мир, даже если для этого придётся разбудить самых строптивых и громких предков. Потому что лучше громкая жизнь, чем тихая смерть. Скажи. Или я найду путь сама. Только учти — когда они проснутся, первым делом спросят, почему Богиня Смерти так долго хранила их сон.       Морана долго смотрела на Ладу, и в её ледяных глазах медленно тлела сложная смесь: досада, усталое уважение и чёрная, как смоль, обида. Но когда Лада не отступила, а лишь замерла в ожидании, в лице Мораны промелькнуло что-то похожее на горькое понимание. — Нашла, кого пугать, птенец, — наконец процедила она сквозь зубы, но без прежней едкости. — Геройствуешь. Ладно. Твоя правда пахнет молоком, моя — сырой землёй. Кто кого переспорит?       Она не стала махать рукой. Вместо этого её взгляд скользнул поверх деревьев, к той самой древней, невероятно старой сосне на краю леса, что стояла чуть в стороне от тропы. Среди её мощных, кряжистых ветвей, почти невидимая снизу, пряталось нечто вроде гигантского гнезда, сколоченного из тёмного дерева и покрытого мхом и лишайником. Казалось, дерево само вырастило её в своей кроне. — Знаешь ведь это место? — спросила Морана тихо. — Вижу по глазам. Озар водил, романтик. Вы там вдвоём пыль с табличек сдували, свитки разворачивали… и не только.       В её голосе не было насмешки, только плоская констатация. — Там всё и лежит. То, что ищешь. И то, чего искать не следовало бы. Свитки о том, как будить богов, — рядом со свитками о том, как их хоронить навечно. Ритуалы призыва весны — на обороте заклинаний вечной зимы. Озар учил тебя читать знаки, но учил ли он тебя видеть пропасть между строк? Там, в той избушке на дереве, нет ответов. Там есть выбор. И цена за него.       Она отвернулась, её тёмные одежды слились с вечными сумерками. — Иди. Вспоминай уроки. Копайся в прахе предков. Может, и найдёшь зёрна истины среди пепла. А я… у меня работа есть. Утопленниц новых распределять. Это проще. И предсказуемее. Когда разбудишь своих драконов и они спросят, кто позволил им спать так долго… можешь сказать, что нашла дорогу сама. По старой памяти.