Глава 11. В туман.

***

      Веки слипались, тело было тяжелым и расслабленным. Озар рядом уже спал, его дыхание ровное и глубокое. Лада, наконец, позволила себе погрузиться в сон.       Но едва ее глаза закрылись, ночную тишину за окном разорвали крики. Громкие, сдавленные, полные страха.       Озар вскочил с кровати одним движением. На ходу натягивая штаны, он уже был у окна. — Кощеи, — прошептал он, и это слово повисло в воздухе ледяным облаком.       Сердце Лады замерло. Она резко села, и одеяло сползло с ее плеч. Холодный воздух коснулся кожи — она была совершенно обнажена, они заснули в тепле и близости, даже не подумав об одежде. Она инстинктивно прикрыла грудь рукой.       Озар обернулся. Увидел ее — растерянную, голую на краю постели. В два шага он был рядом. Не говоря ни слова, он накинул на нее большое шерстяное одеяло, которым они укрывались. Грубо, но надежно укутал с головы до пят, оставив лишь лицо. — Лежи. Тихо, — его голос был низким и жестким, как камень. — Что бы ты ни услышала — не выходи. Ни за что.       Его пальцы на мгновение сжали ее плечи сквозь толстую ткань — не ласка, а последняя точка, знак. Потом он отпустил, развернулся и вышел из комнаты.       Лада осталась сидеть, закутанная в одеяло. Она слышала как хлопнула тяжёлая деревянная дверь за волхвом. Слышала крики людей, которых она вряд ли встретит вновь.       Лада осталась сидеть, закутанная в одеяло, которое пахло им — дымом, кожей и теплом. Тишина в горнице давила на уши, но за дверью нарастал шум, в котором уже слышались звон металла и тяжелые шаги.       Она не выдержала.       Подкравшись босиком к окну. То, что она увидела, вырвало из ее груди беззвучный стон. Во дворе, под бледным светом луны, мелькали длинные, костлявые тени. Кощеи. Их было пятеро. Они двигались странно, порывисто, как марионетки. В центре кольца, спиной к колодцу, стоял Озар. Он был безоружен, но его поза была позой волка, загнанного, но готового рвать зубами. Он что-то кричал им, но слова терялись в общем гуле. Они медленно, неумолимо сжимали круг, загоняя его к стене дома. Они идут сюда.       Мысль ударила, как молот. Лежать тихо? Ждать, пока они ворвутся внутрь и найдут ее здесь, беспомощную?       Нет.       Глаза метнулись по комнате. На сундуке валялась его большая, грубая рубаха, сброшенная накануне. Не думая, Лада сбросила одеяло и натянула ее на себя. Ткань была жесткой и огромной, пахла им и свисала до колен, но это было хоть какое-то прикрытие. Бросила взгляд на дверь — и выбежала на крыльцо.       Ночной воздух ударил в тело, но рубаха хоть немного защищала от холода. Ее появление было как вспышка. — Озар! — крикнула она, и ее голос, полный отчаяния, разрезал гул.       Все мгновенно замерло. Озар обернулся, и на его лице она впервые увидела настоящий, животный ужас. Не за себя. За нее. — Назад! — заревел он, делая яростный рывок, чтобы прорваться к ней.       Но было поздно. Две тени отделились от кольца и метнулись к крыльцу с неестественной, скользящей скоростью. Холодные, костлявые руки впились в ее руки с силой, от которой хрустнули кости. Ее крик был мгновенно подавлен. Еще одна тень набросила на ее голову мешок, пахнущий сырой землей и тлением.       Она билась, задыхаясь в темноте, но их хватка была железной. Они потащили ее, не отрывая ног от земли, прочь от дома, прочь от света. В последнюю секунду, через щель в ткани, она успела увидеть: Озар, с лицом, искаженным яростью и мукой, рвался к ней, но остальные Кощеи стеной сомкнулись перед ним, оттесняя его назад, к стене дома.       Затем ее мир свелся к толчкам, к скольжению по мокрой траве, к далёким криками в деревне. Они тащили ее все дальше, к темной опушке леса, где между стволами уже клубился густой, молочно-белый туман, стелющийся по земле.       Не замедляя хода, тени вволокли ее в эту белесую пелену. Влажный холод обнял кожу, звуки мгновенно стали приглушенными, а потом и вовсе исчезли. Остался только туман, цепкие руки и бесконечное движение в непроглядную, молочную пустоту.       Время тянулось. Долго и мучительно. Сначала было очень холодно: ее ноги промокли от росы и были все в земле, сбивались и цеплялись за корни. Потом наступила тишина. Абсолютная. Та самая тишина, которая звенит в ушах и давит на виски, хуже любых криков. Она пугала больше, чем грубые руки Кощеев.       И вдруг тишину разорвал голос. Четкий, холодный и до боли знакомый. — А ну-ка, отпустили её, нечисть вы безродная.       Мешок в миг сдернули с головы, и Лада задохнулась уже не от ткани, а от увиденного. Ее, все так же крепко схватив, плотно прижали к одному из Кощеев, а на шее она тут же почувствовала острый, как шило, коготь. — Ты такая же нечисть, как и мы, Морана, — ответил один из Кощеев хриплым, скрипучим голосом, словно скребла по сухому дереву. Лада мысленно ахнула: разве Кощеи разговаривают?       Но ее взгляд уже был прикован не к ним. Она увидела её.       Морана. Она стояла в просвете между древними соснами, возвышаясь словно античная статуя, отлитая из лунного серебра и ночного мрамора. Ее струящиеся одежды казались сотканными из самого тумана и звездной пыли, а лицо, прекрасное и бесстрастное, было обращено к ним. Холодное сияние исходило от нее, заставляя бледных Кощеев казаться еще более убогими и земными. — Я — богиня, — прозвучал ее голос, мелодичный и безжалостный, как звон льдинок. — А вы — грязь под моими туфлями. Вы здесь исключительно потому что я пока позволяю вам здесь находиться.       Вперёд вышла женщина (конечно же, на женщину она походила лишь отдалённо по рваному белому платью и скатавшимся в колтуны длинными волосами). — Морана… ты несправедлива. Мы просто… голодны. А она своей сильной энергией сможет вернуть нас к жизни. Она сама призвала нас тем что под мужика залезла. — Заткни свою гниющую глотку! — рявкнула Морана. — Я знала вас всех, когда вы ещё людьми были. Жалкими, слабыми. И лучше вы не станете. Убирайтесь. Пока я не решила, что пора вас на тот край реки не отправить. - Одной богиней меньше будет, — проскрипел тот, что держал Ладу, и прижал свой костлявый палец ещё крепче к её шее. Кожа под нажимом побелела, вот-вот готовая порваться. — Наша жизнь будет намного легче. А твоя власть, Морана, станет чуть слабее.       Женщина в рваном платье с колтунами в волосах, что вышла вперёд, замотала головой, и её движения были резкими, птичьими. — Да, да… Она пахнет солнцем, которого мы не видели сто лет… Она может согреть наши кости… Вернуть нам плоть… Мы просто хотим жить, Морана! Не влачить это существование!       Морана не двинулась с места, но свет от неё померк на миг, словно туча закрыла луну. Вместо ослепительного холода вокруг неё сгустилась тьма — тихая, бездонная и куда более страшная. — Вы хотите жить? — её голос стал тише, но от этого каждое слово впивалось в сознание, как морозный осколок. — Вы забыли, какой ценой даётся жизнь? Вы хотите украсть её у той, кому она только началась? Вы — тени, которым надоело быть тенями. И вы думаете, став снова плотью, вы перестанете быть жалкими?       Она медленно подняла руку. Не для жеста угрозы. Просто раскрыла ладонь. И в ней, как в чёрном зеркале, отразились они все — но не такими, какими были сейчас. А какими они стали бы, исполнив своё желание. Их тела, обретшие плоть, были покрыты язвами и волдырями, их глаза полые, а изо ртов капала чёрная слюна. Это была не жизнь. Это была пародия, гниющая изнутри. — Вот ваша «жизнь», — безжалостно произнесла Морана. — Вы думаете, что сила весны и плодородия исцелит ваше разложение? Она лишь ускорит его. Вы сгниёте заживо, чувствуя каждый миг. И это будет моим подарком вам, если вы тронете её.       Кощей у шеи Лады дрогнул. Его палец ослабел на волосок. Он видел это видение. И оно было страшнее любой смерти. — Ты… лжёшь… — но в его скрипучем голосе уже не было уверенности. — Я — богиня, — ответила Морана. — Я не лгу. Я показываю то, что будет. А теперь… отпусти. Это последнее предупреждение, которое я даю словами. Следующее будет дано холодом, который вырвет из вас последнее воспоминание о тепле.       Воздух завыл. Не ветром — а самим пространством, сжимающимся от холода. Иней на одежде кощеев превратился в ледяные наручники. Туман у ног Мораны пополз к ним, и в нём замерцали бледные, страдальческие лица — лики тех, кого она уже когда-то «уложила» спать навеки.       Страх перед вечным холодом пересилил голод. Кощей у шеи Лады отдернул руку, как от огня, и отшатнулся. В его пустых глазницах горела бессильная ярость и ужас. — Уходите, — сказала Морана, и это был уже не приказ, а приговор. — И молитесь, чтобы я больше никогда не вспомнила о вашем существовании.       Они ушли. Не как воины, а как побитые псы, растворяясь в тумане, унося с собой видение собственного гниения.       Когда последний шорох затих, Морана опустила руку. Тьма вокруг неё рассеялась, сменившись привычным серебряным сиянием. Она повернулась к Ладе, всё ещё сидящей на земле в огромной рубахе, с краснотой на шее от костяного пальца. — Встань, — сказала богиня зимы, и в её голосе прозвучала невероятная, ледяная усталость. — Сегодня ты узнала цену своей пробудившейся силе. И первую из многих опасностей, что будут за ней охотиться. Пойдём.

***

      Всё закончилось, не успев начаться. Только отзвук чужих криков и последний вскрик Лады растворились в ночи, как в деревне воцарилась тишина. Абсолютная и страшная. Не тишина покоя — а тишина конца. — Нет...       Озар повторял это слово, стоя на коленях у крыльца. Его руки впились в холодную, влажную землю. Его кто-то тряс за плечи, кричал в лицо, но он не слышал. Перед глазами всё ещё стоял тот миг: её силуэт в дверях, белый всплеск рубахи, и цепкие тени, утянувшие это светлое пятно в бездну тумана. Теперь перед глазами была только пустота и серые клубы тумана, медленно тающие в черноте леса. — Озар! Очнись, чёрт тебя дери!       Тяжёлая, мозолистая ладонь врезалась ему по щеке. Звон в ушах прояснил сознание. Перед ним стоял Ратмир, отец Лады. Лицо мужика было не багровым от ярости, а серым, как пепел. В его глазах не было вопроса — там уже жил ответ. Страшный и окончательный. — Где... моя девочка? — голос Брячислава не дрожал. Он был тихим, плоским и от этого ещё более чудовищным. — Её нет в доме.       Озар попытался открыть рот, но вместо слов вышел лишь сдавленный стон. Он кивнул в сторону леса, в ту сторону, где уже не было ни шороха, ни движения. — Кощеи... — прохрипел он, и слово обожгло ему горло, как кислота. — Утащили... в туман.       Мужики, собравшиеся с факелами и дубинами, замерли. Не было возгласов, не было яростного ропота. Было молчаливое, всеобщее опускание плеч. Они все знали. Знакомый, леденящий душу закон их мира: кого унесли Кощеи в свой туман — тот не вернётся. Ни живым, ни мёртвым. Его больше нет.       Ратмир не закричал. Не стал хвататься за топор. Он просто... согнулся. Будто невидимая тяжесть ударила ему в плечи. Он сделал шаг назад, отстраняясь от Озара, от всех. Его взгляд утонул в той самой точке во мраке, где исчезла его дочь. — В туман... — повторил он беззвучно, и это было похоже на приговор.       Он обвёл взглядом собравшихся. В его глазах не было призыва к погоне. Только бесконечная, всепоглощающая скорбь. — Разойдитесь, — сказал Ратмир, и его голос звучал как скрип старых ворот. — Сторожите свои дома. Дело сделано. Её... уже нет.       Он повернулся и, не глядя на Озара, медленно побрёл обратно к своему тёмному, пустому дому где когда-то раздавался смех дочерей. Его спина, всегда такая прямая, теперь была сгорбленной. Каждый шаг давался с нечеловеческим усилием.       Мужики, потушив факелы, молча разошлись. Не было смысла идти в туман. Не было смысла кричать её имя. Оставалась только тишина — страшная, окончательная и беспросветная.       А Озар так и остался сидеть на холодной земле, один на один с пустотой, которую он не смог заполнить, и с туманом, что забрал всё, что имело смысл.