Скрытые за канделябром

      Араи-сан провожает её домой. Ему не очень-то по дороге, но он всё равно провожает. Мэй нравится, что он это делает: она любит слушать его раскатистый голос. Пару раз она специально оступается: хочется, чтоб поймал. Араи-сан подхватывает её всегда, и Мэй понимает: она ему тоже нравится.       Он такой суровый, что хочется рассмешить. В его глазах она иногда замечает огни войны и всполохи боли. О войне он никогда не говорит. О том, как потерял два пальца — тоже. Мэй видит инвалидов на улицах и понимает: ему повезло. Два пальца — такая мелочь.       Они оба бедны, и на подарки Мэй не рассчитывает. Но всё же он то и дело приносит ей что-нибудь из еды. Однажды он принёс ей кусочек кальмара. Где он его раздобыл — она не знает. Еда приготовлена плохо, но она всё равно куда лучше, чем рис её матери. Мэй улыбается и благодарит. Араи-сан смотрит на неё так, словно она всё ещё принцесса.       На фабрике перешёптываются, но Мэй уверена, что ей всё равно. Однако когда она слышит, как девушки обсуждают их, от их слов ей становится дурно. Хочется вымыться с мылом, оттирать кожу, пока не смоются эти слова. Вот она, новая Япония: она трепется, сплетничает, изрыгает пошлости.       Мэй не знает, сможет ли она когда-нибудь найти себе место в этой Японии. Она даже не знает, хочет ли этого. Быть выше слухов становится всё сложнее, и Мэй не выносит больше этого груза.       Ночью она ревёт в подушку, пытаясь выплакать всё, что её ранит. Сплетни девушек с фабрики. Руки, которые в конце смены не поднять — настолько они болят. Нищету. Собственную беспомощность. Мэй ревёт, пока слёзы не закончатся, но боль не уходит. Она засыпает без сил: она даже не выходит танцевать.

***

      Отец выздоравливает, ежедневно благодаря богиню Аматерасу за чудесное исцеление одного из своих потомков. Мэй, которая зарабатывает на его лекарства, не получает даже кивка. Ей больно и обидно, и хочется уйти, но некуда. Отец вновь говорит о будущем: о том, как Япония поднимет голову от оккупации, и дворяне вернут себе всё, что у них отняли американцы. Мать улыбается, качая головой, но ничего ему не говорит.       Следующую зарплату — куда большую, чем первая, спасибо Цай-сану, — Мэй прячет вместе с веером. Теперь она знает, что такое копить. Часть денег она всё равно отдаёт матери, и та покупает на рынке овощи и тофу. Мэй приносит на работу суп и делится им со своим единственным другом.       Сёстры, успевшие, в отличие от Мэй, выйти замуж, не навещают их. И не на что даже обижаться — им всем сейчас нелегко. Вопрос выживания стоит острее, чем родственные узы или даже простая вежливость. С тех пор, как они оказались на улице, каждый сам за себя.       Мэй снова латает кимоно и мечтает, как скопит на новое. Впервые с октября 1947 года у неё появляются мечты, и их столько, что никаких денег никогда не заработать. И всё же она мечтает: это держит её на земле. Хоть немного, но жизнь становится лучше, и Мэй идёт на работу куда веселее.       На работе нет отца и матери, зато там есть Араи-сан. Он ненароком оглядывает её заново залатанное кимоно, и делает комплимент её причёске. Мэй улыбается сквозь разочарование: она всё надеялась, что не заметит. Так странно: ей хочется принарядиться, воткнуть в волосы украшение, накрасить губы. Ему это всё не нужно, и она это знает. Но хочется нестерпимо.       Провожая её домой, Араи-сан задерживается на мгновение и опускается губами к её руке. Его губы, обветренные, сухие, царапают кожу. Щёки горят, и Мэй вовсе не против почувствовать его губы вновь. Она не делает первых шагов, но и не вырывает руки — пусть, пусть. Улыбка невольно тянет уголки рта в стороны. Араи-сан поднимается и оставляет её, а Мэй стоит на пороге долго, провожая его взглядом. Ей кажется, что у них впереди что-то есть.       Дома отец говорит, что им нужно завести собаку. Что вот-вот его друг привезёт восхитительного кобеля, и они смогут всё начать заново. Мэй подавляет приступ тошноты: она не готова кормить ещё один рот.

***

      На рынке Мэй видит Лин и не может унять укол зависти. Настоящая госпожа: чистая, красивая, она словно из другого мира. Лин выбирает на рынке мясо, прогуливаясь по рядам с зонтиком, и вовсе не выглядит голодной.       Мэй прячется, но не может за ней не проследить. Это недостойное поведение — следить за людьми — но Мэй не выдерживает. На Лин красивая одежда, и она плывёт по рядам, как истинная хозяйка. Конечно, ей тоже досталось: Мэй замечает складки, пролегшие между её бровей, замечает и поджатые губы. И, конечно, у них обеих были кимоно и красивее, и дороже. Вот только сейчас на Лин пусть и простая одежда, но новая.       Невольно бросив взгляд на свою насквозь перелатанную одежду, Мэй убегает, пристыженная. Она останавливается у магазина, едва ли не падая на колени. Зависть смешивается с отчаянием: она не чувствует сил дальше жить. Она хочет быть такой же, как Лин, и не хочет возвращаться на фабрику.       Ноги сами ведут её внутрь, в магазин. Мэй на секунду прикрывает глаза, вдыхая запах новой ткани. Голова кружится: вокруг слишком красиво. Она столько месяцев не заходила, что сейчас и самой не верится.       Примерив самое простое кимоно, Мэй справляется о цене. Сердце замирает и пропускает удар: хватает. Дома, под веером, лежит именно столько, сколько нужно. Всё ещё не веря, что ей удалось накопить, Мэй бросается домой. Она представляет, как завтра придёт на работу в новом, как будет смотреть на неё Араи-сан. Может, он даже…       Мэй захлёбывается мыслями. Она даже не замечает, как прибегает к дому, и её ширина её шага явно не подобает принцессе. Мэй безразличны приличия: она хочет успеть.       На пороге её встречает щенок. Он маленький и смешной, задорно тявкает, завидя её, и бросается под ноги.       — Посмотри на него, Мэй, — улыбается отец. — Посмотри сейчас же. Это наш будущий чемпион.       Отец трепет щенка за ухом, пока Мэй бежит к сундуку. Руки дрожат, дыхание сбивается, и ей даже не хочется отвечать: сейчас не время. До закрытия магазина остался всего один час, и ей уже пора возвращаться.       Под веером денег нет. Нет их и под шкатулкой, доставшейся от бабушки. Денег нет вообще в сундуке, и Мэй лихорадочно всё перепроверяет. Она помнит, как положила ещё несколько купюр два дня назад. Она помнит, где спрятала их, не может не помнить!       В ногу ей мокрым носом тыкается щенок, но Мэй не реагирует. Она с болью смотрит на пустое дно, чувствуя, как что-то отмирает внутри. Воры? Но почему они не взяли больше ничего? Как к ним вообще мог кто-то забраться, зная, что у них еле хватает еды?       Щенок требовательно скулит и тянет её за рукав, и Мэй вдруг всё понимает. Она поворачивает голову и смотрит на счастливого отца.       — Отец, — с трудом произносит она. — Вы ведь не брали мои сбережения?       — Вот они, — он гордо показывает на щенка. — Мэй, он принесёт нам золотые горы! Ты не представляешь, какой хороший это кобель!       Мэй выбегает на улицу и забегает за дом. Она ревёт в голос, никого не стесняясь, подвывая, всхлипывая. Слёзы перемешиваются с соплями, и она даже не вытирает их, позволяя капать с подбородка.

***

      Араи-сан замечает, что с ней что-то не так, но ничего не говорит. Он молча садится рядом на перерыве, и Мэй благодарна ему. Она не смогла бы сейчас рассказать: ей слишком больно. Поступок отца кажется предательством, и она малодушно жалеет о купленных лекарствах. От одной только мысли ей хочется снова реветь, и Мэй держится из последних сил.       Работа не ладится, детали едва ли не падают у неё из рук. Араи-сан хмурится и закрывает её телом, когда Цай-сан спускается в цех. Эта его забота, ненавязчивая и простая, окончательно выбивает из колеи. Мэй хочет ему всё рассказать, но не уверена, что ему это нужно.       Ужасно длинный день подходит к концу, и Араи-сан привычно ждёт ее у ворот, чтобы проводить. Они идут молча, держась на почтительном расстоянии. Мэй замедляется, не желая идти домой, и он без слов подстраивается под её ритм.       — Вы сегодня особенно задумчивы, — говорит Араи-сан обеспокоенно.       По лицу Мэй вдруг снова катятся непрошенные слёзы. Она отворачивается, пытаясь их скрыть, но этим лишь больше выдаёт себя. Ей стыдно за свои чувства. Стыдно за детскую обиду, за то, что единственным её желанием оказалось такое низкое и приземленное. Как объяснить ему, что сегодня она не могла даже работать из-за самого простого кимоно из магазина?       У Мэй были сотни их раньше. Шёлковые, расшитые, особенно красивые — многослойные, для выхода в свет. Была у неё и европейская одежда, такая популярная при дворе. У Мэй было всё, и всё осталось где-то далеко, в другой жизни. Теперь у неё нет ничего, и даже на фоне девушек из деревни она выглядит белой вороной.       — Мэй-химе, — ласково зовёт её Араи-сан, и она не может не повернуться, — вам есть, с кем поговорить?       — Нет, — горько отвечает она, и подбородок сам собой гордо вздёргивается.       — Может, тогда вы поговорите со мной?       Мэй прорывает. Всхлипывая и трясясь, она рассказывает ему всё. О парфюме, складированном у них в подвале. О том, как отец едва не умер от болезни. О том, какой отвратительный рис варит мать. О кимоно. О проклятом, ненавистном щенке.       Они не двигаются с места, и Араи-сан не отвечает ничего. Он только качает головой, смотрит на неё внимательно, прямо в душу. Его суровое лицо выражает только одно: понимание. И Мэй, будто ей только это было и нужно, никак не может замолчать.       Наконец, слова заканчиваются так же внезапно, как начали из неё изливаться. Араи-сан поднимает руку и стирает слёзы с её лица.       — Удивительно, Мэй-химе, — произносит он ласково, и не верится, что его голос и правда способен так звучать. — Как в такой хрупкой девушке может таиться такая сила?       Мэй смотрит на него недоверчиво, не зная, что ответить. Араи-сан берёт её за руку, и дышать становится немного легче.

***

      Поздним вечером на улице тихо. Мэй сидит на ступеньках, и плакать нет больше сил. В её руке лишь стакан с водой, а по кимоно вновь расползается дырка. Звонкий голос щенка прорезает очередную дыру в её душе, и Мэй хмурится, подавляя желание убить паршивца.       Она не знает, как дожить до следующей зарплаты, и где теперь прятать деньги, да и зачем? В доме нет ни одного уголка, что Мэй могла бы назвать своим. Хочется выкричаться, забиться к стенке, прибить одеялко по краям и сидеть под ним. Раньше у неё была комната, своя комната, где легко можно было спрятаться. Пока у неё была комната, Мэй совсем не хотелось быть одной.       Тихие шаги с улицы нарушают ночную тишь. Мэй поднимает голову, взглядывается в темноту, она не знает, кого можно ждать в это время. Район уже спит, и некому возвращаться.       Араи-сан, выходя из тьмы, неловко подходит к ней. Лицо его, обычно мрачное, светится изнутри, и Мэй не понимает причин его радости. Он останавливается рядом, мнётся, держа руки за спиной, и отводит взгляд, в котором Мэй успевает заметить странные всполохи.       — Мэй-химе, — церемонно кланяется он, протягивая ей большой свёрток.       — Что это? — деревянным голосом спрашивает она.       Мэй пугается. Араи-сан слишком необычен, и сейчас слишком поздно для визитов. Чего можно ждать от него в этот час, и тем более тогда, когда он так загадочен? Мэй давно не ждёт ничего хорошего от судьбы, и не верит в приятные сюрпризы.       — Это вам, — он упрямо стоит в поклоне, не разгибая спины, — подарок.       Тело пробивает мелкая дрожь. Мэй вспоминает курицу, и аккуратно принимает свёрток из его рук. Её трясёт, узелок никак не поддаётся, и Араи-сан помогает ей развязать. Их пальцы соприкасаются, и Мэй будто током бьёт.       В свёртке лежит кимоно. Новое, совершенно новое, только из магазина. Намного красивее, чем то, что она собиралась купить.       — Спасибо, — шепчет она, пытаясь поверить в своё счастье.       Мэй с трудом отрывает взгляд от свёртка и сталкивается с сияющими глазами Араи-сана. Она тянет к нему руки, хватает за плечи, обнимает. Он, помешкав, обнимает её в ответ.