Поздний август, почерневшее яблоко

      Фабрика освещается, когда Мэй заходит. Она уверена, что это её новое кимоно сияет так, что даже лица девушек становятся чуть светлее. Дело спорится, время летит незаметно, и Араи-сан улыбается ей уголками губ, которые Мэй ужасно хочется поцеловать.       — Вы такая красивая, Мэй-химе, — говорит он.       В этом кимоно ужасно хочется танцевать. Она даже делает пару робких движений в перерыв, совсем никого не стесняясь. Мэй снова чувствует себя беспечной девчонкой, и в душе творится невообразимое.       Токио становится зелёным, подсвеченным розовым закатным солнцем. Как же вовремя им сократили рабочий день: теперь Мэй может даже заметить, как же вокруг красиво. Араи-сан поджидает её снаружи, и сложно сдержаться, чтобы не побежать к нему, а лишь подойти.       Они идут куда ближе, и Мэй ненароком касается его пальцев своими, мечтая, что электрический разряд снова пробежит. И она чувствует это, опять чувствует! Косится на него и понимает: он тоже. Араи-сан сдерживается, хмурит брови, но Мэй замечает искорки в тёмных глазах.       Раскатистый голос его звучит как-то особенно нежно. Ей сразу вспоминается их неловкое объятие: пахло табаком и металлической стружкой. Его руки, большие и тёплые, закрыли её от всего мира, и было так хорошо…       Мэй смеётся, и он не сдерживает ответной улыбки. Араи-сан останавливается, наклоняет голову вбок, и смотрит на её губы. Мэй надеется на поцелуй, но его глаза снова подергиваются мраком. Он отводит взгляд.       Уже у её дома они останавливаются, долго стоят, не глядя друг на друга. Оба молчат, ожидая чего-то.       — Мэй-химе… — тянет он, и тянется время.       — Да, — твёрдо отвечает Мэй. — Да, Араи-сан.       Она не знает, о чём именно он хочет её спросить, но уже согласна. Мэй улыбается, смотрит на него прямо, без хитростей. Он краснеет и запинается, и это так на него не похоже.       — Я хотел с-спросить, не п-пойдёте ли вы со мной завтра в парк, Мэй-химе.       — Пойду, — отвечает она.       Его лицо светлеет. Он пылко прижимает её руку к своим губам.

***

      День выдаётся тёплый, но не жаркий. Мэй рада: у неё всё равно нет зонтика, чтобы гулять под палящим солнцем. Араи-сан, словно по волшебству, превращается из старого вояки в галантного господина.       Оба они делают вид, что всё в жизни возвращается на старые рельсы. Мэй до ужаса хочется, чтобы это было именно так. Араи-сан не говорит с ней о фабрике, не говорит о её семье, и вместо этого они говорят о литературе и музыке.       Мэй читает ему свои стихи, выдавая их за слова известной поэтессы, и Араи-сан восхищается тонкостью и глубиной этих строк. У него обнаруживается прекрасный вкус, и время в их прогулке летит так быстро, что Мэй не успевает моргнуть. Они говорят, говорят, и слова их сплетаются между собой в затейливый узор беседы.       Они, не обращая внимания на дорогу, забредают в укромный уголок парка, где за зеленью листвы таится приятная прохлада. Араи-сан задерживает шаг, и вдруг оказывается стоящим перед ней.       — М-мэй-химе, — он снова запинается, взволнованно глядя ей в глаза.       Сердце бьётся всё чаще. Мэй слышит его громовой низкий голос и ласковые нотки в нём и понимает, что за разговор их ждёт. Она и не знала, что в её жизни ещё хоть раз будет такой разговор.       Она расправляет плечи и смотрит на него в ответ, а внутри всё пылает трепетной страстью, от которой Мэй себя чувствует особенно живой.       — Я вам не ровня, — говорит Араи-сан, и в голосе его слышна дрожь. — Я знаю, не ровня. Но всё же, спустя столько времени, я решился, потому что не знаю, как больше смогу жить без вас. Мэй-химе, я должен просить вашей руки у вашего отца, но теперь вы сама распоряжаетесь своей жизнью. Вы… вы выйдете за меня замуж?       — Да, — тихо, почти неслышно отвечает Мэй, и ноги у неё подкашиваются.       Его губы, сухие, царапающие, выражают его чувства даже лучше слов, от поцелуя она вся дрожит. Его руки подхватывают её в крепкие объятия, прижимают к его горячему сильному телу, и Мэй растворяется в нём, теряя голову.       — Масамунэ, — шепчет она в поцелуй, и его пальцы сжимаются на её талии.       В чужой, неприятной и грубой новой Японии они держатся друг за друга, ведь только так они оба могут стоять на ногах.

***

      Мэй берёт свой веер и выходит на улицу. Сегодня она танцует не просто чтобы забыть. За долгие годы она впервые танцует о любви, и веер взмывает вверх так ловко, что Мэй поражается сама себе.       Каждое движение — это признание, каждый шаг и каждый взмах рукой. Даже поворот головы в этом танце означает надежду. Мэй улыбается тёмному небу, свидетелю её тихого счастья. Любовь ли это? О, да! Трепетное, маленькое чувство, что, оказывается, росло в ней с самого первого дня. Она так долго его не замечала, так долго делала вид, что его нет, что сейчас она почти чувствует, как оно расправляет внутри крохотные крылышки, трепеща.       Она снова подбрасывает веер, ловко ловит его в воздухе, поворачивается вокруг своей оси. Жаль, что Масамунэ её не видит! Мэй обещает себе, что однажды станцует для него. Только для него.       Лёгкость заполняет её, вот-вот, и Мэй улетит прямо в небо. Так долго она пробыла в темноте, и вот теперь — снова свет. Ей больше не страшно, ей больше не больно, она больше не будет одна.       Мэй даже не слышит за спиной грузные чужие шаги. Не успевает повернуться — чья-то грязная лапа хватает её за талию, разворачивает к себе.       Лысый мужчина в полицейской форме смотрит на неё так, что от одного только взгляда хочется помыться. Ухмылка прорезает его тонкий рот. Он облизывается, Мэй невольно делает шаг назад, но держит он крепко.       — Красиво танцуешь, — хрипло произносит он.       Мэй мутит от запаха сакэ и гнилых зубов. Она в западне, и вырваться не получается. Его руки опускаются вниз, сжимаются ниже талии, лицо тянется к ней, чтобы поцеловать. Мэй отшатывается, вырывается, но удар по щеке заставляет её замереть.       — Не брыкайся, пташка, — говорит мужчина, — мы отлично проведём время.       Он опускает руку, отодвигая полу её кимоно, и просовывает ладонь под ткань. Языком проходится по шее. Мэй растеряна и напугана: она не знает, что делать. Как только чувствует его пальцы между своих ног, она словно выходит из ступора.       Мэй кричит, истошно, неистово, её вопль прорезает тишину квартала, и каждый должен был услышать.       — Помогите! Мама! Отец! Кто-нибудь!       Волосатая лапа мужчины затыкает ей рот, и крик превращается в мычание. В округе всё так же тихо: никто не спешит ей на помощь.       Он валит Мэй на землю, раздвигая на ней кимоно. Мэй вырывается, отползает, она снова кричит, но за тёмными окнами будто бы ни души. Её оставляют один на один с этим животным, и никто во всём квартале не торопится ей помочь.       Он торопится, но уже не боится, устраиваясь между её ног. Мэй прознает острая мучительная боль. Она безнадёжно воет, до хрипоты, уже даже без слов, по лицу её катятся слёзы. По входной двери изнутри яростно, повизгивая, скребёт лапами щенок. Только ему не всё равно.       Мэй жмурится, чтобы не видеть ничего — мужчина внутри неё дёргается, как ушибленный током. Каждое его движение — новая боль. От собственной беспомощности Мэй хочется умереть, но внутри — она чувствует это — она уже мертва.       Вдруг откуда-то слышатся быстрые шаги. Всё замирает, и тут — возня. Мэй открывает глаза и видит, как два сплетённых мужских тела падают на землю. Масамунэ она узнаёт мгновенно, даже в темноте.       Она не разбирает подробностей драки: всё словно во сне. Масамунэ бьёт второго мужчину яростно, даже отчаянно, но Мэй всё ещё не уверена, что он победит. Она даже не замечает блеска ножа, пока тот не втыкается Масамунэ в живот. Потом снова. И снова — Мэй даже не считает удары.       Мужчина сбрасывает с себя обмякшее тело, поднимается и бежит прочь.       — Поднимайся, — она умоляет.       Не получив ответа, Мэй подползает к Масамунэ, ей страшно даже кричать. Она склоняется над ним, из последних сил разворачивает к себе, пытается зажать руками раны, но их слишком много.       Его лицо — спокойное, даже красивое, не тронутое ножом. Он будто спит, хотя Мэй уже знает, что это не так. Масамунэ не дышит, и Мэй тоже перестаёт. Ей не хочется в это верить, она обнимает его, прижимает к себе, баюкает на руках, словно и нет никаких между ними приличий. Словно они уже муж и жена.       Щенок за дверью тоскливо воет, и Мэй снова плачет. Слёзы, стекая по щекам, капают на безжизненное лицо.       Из ран Масамунэ всё ещё льётся кровь, расплываясь разводами на её новом кимоно.