Проклятый старый дом

Дверь в проклятый старый дом, стоящий много-много лет в заросшем парке, оказалась открыта, в отличие от забитых досками окон, в редкие щели которых едва просачивались тусклые остатки от света, источаемого костром. Катя сделала шаг навстречу мраку. Гриша, Егор и Рассказчик заскочили в дом аккурат пред закрытием двери, словно какой-то лицеист в последний момент перед тем, как двойные двери трамвая зажуют его казённую курточку, запрыгнул в чудо-техники, которое не успело затормозить, и посему голова поскользнувшегося на масле Аннушки господина покатилась к ногам граждан. — А я говорил, — зашептал Гриша, так и не отойдя от жуткого похмелья и выдающий слова с хрипотцой, идущей от пересохшей напрочь глотки. Думал тогда Иваныч, когда впервые по чистому наитию забежал в сей дом, что всё чудится ему. Теперь же он чётко видел очертания старинного кухонного стола, покрытого даже не вековым слоем пыли, стул с кривыми ножками стоял подле стенки, опираемый на неё, дабы не свалился, ножи, висящие над гарнитуром, на коем стояли пустые и пыльные тарелки; пилы, топоры, гвоздодёры присобачены были к деревянной поверхности загнутыми ржавыми гвоздями так, чтобы орудия не падали лишний раз на гнилой пол… Словно к плотнику какому-то забрели гости леса. — Чудовищ нет на земле. Гриша дёрнулся в сторону, едва не припечатав к брёвнам Егора, зубы которого отбивали такую барабанную дробь, что казалось, будто их стук слышен был даже на улице. Звук. Голос. Он раздался во мгле, в центре которой стояла Катя, лицезревшая старика. Того самого, что занавеской игрался да Гришке ружьё совал. — Больно! — вскрикнул противным голосом старик. — Больно свет мне белый видеть! — дед закрыл глаза руками, попятился от Кати, которая, как казалось старику, и источала из себя тот самый белый свет, что так резанул ему по зенкам. Спина в стол упирается. Он скрипит, отодвигается. Вот старик в стену прижимается. А топоры и вилы к ногам его валятся. — В темноте мне лучше. В полной! — причитает старик, так и не убрав дряхлой руки от лица своего, обросшего бородой. Катя аж задохнулась, давай кашлять так, что только пыль столпами подымалась кверху, обнажая следы от ударов топора, дырки от молотка, распилы от пилы на одной из стенок дома. Кривые и косые линии предстали пред людьми — тщетные попытки старика пробить стену в доме, ибо дверка не пускала его на улицу: много попыток дед предпринимал, дабы покинуть жилище своё, да всякий раз натыкался на хозяина леса, то бишь Рассказчика, что возвращал деда назад в дом, словно баба в банку пихает огурец. Гриша шаг к Кате сделал. Но та, стоило ей выпрямить спину, сразу же пошла к старику ещё ближе. — Я столько лет мечтал! — продолжал причитать хозяин старого дома. — О еде молил! — и снова в стену. И снова что-то заскрипело. Дом накренился под массивной тушей старика, что помер много лет назад. — Тесно тебе? — молвила ангельским голоском Катя, делая шаги навстречу старику. А Гриша встал как вкопанный, пяля в спину супруги. Егор был готов визжать, да Рассказчик вовремя сжал его рот холодной рукой, с беспокойством, переходящим в осознание, что так оно и должно было случиться, смотрел на Катерину, коя и обязана была положить конец сей сказке и сим мучениям деда. — Об одном мечтаю, — сменил тон старик, словно увидал в Кате спасительницу. — Свободу обрести желаю, — чуть ли не завыл он жалобно. — Так прогрызи ты старый дом, — намекнула Катя, наклоняясь к полу и беря в руки топор. — О, — взвыл старик. — Проклятый старый дом! — поднял он руки к потолку, с которого тут же посыпалась пыль. — Катя?! — окликнул её Гриша, осторожно ступая к жене. — Катя, что ты…? Одумайся! — крикнул ей Григорий, но Катя не послушала мужа. Женщина замахнулась топором. Кровь, но холодная, брызнула из тела деда, что подох ещё прошлою зимой. — Соседи не стали его тогда хоронить, — пояснял Рассказчик спрятавшемуся у него за спиной Егору, что дрожал от страха сильнее, чем осиновый лист на ветру. — Доски достали? — спросила, уточняя, Катя, но так и не отпустив топор. Взгляд вперила в тело, что смогло наконец-то испустить дух. — Заколотили, — медленно промолвил Гриша, ужаснувшись своей догадки, что Рассказчик и повинен в мучениях хозяина дома, и поразившись жениной хваткой. — Двери и окна. Не успел сие Гриша проговорить, как Катя с силой ударила стену. Посыпалась пыль. Удар. Когда-то умелый сруб издал жалобное тявканье. Ещё. Свет показался в щели. Катя обронила топор, стоило стенке рухнуть, явив взору Екатерины знакомый ей с детства город, обернулась к Грише, Рассказчику и Егору. — Гриша, — протянула она ему руку. А Гриша и поддался. Поддался и Егор, не желавший оставаться один на один с хозяином леса, что только подтолкнул Гитариста к окну в иной али в их мир. Катя взяла Гришу за руку и шагнула с ним в дыру. Как тот самый прыткий лицеист, учуявший, что из-за аварии на путях, ехать он будет долго, а посему сошедший с трамвая и побежавший на экзамен на своих двоих, Егорка прошмыгнул следом за четой, но кусок рубахи оставил в сомкнувшемся окне. То стена захлопнулась. Портал закрылся. Вывалились Катя, Гриша да Егорка возле старинного вокзала, с которого поезда царские ходили в столицу. Осмотрелись. Ни леса, ни дома, ни костра. Только люд честной странно на них смотрит, будто пришельцев увидали: Гриша весь в крови, хмельными глазёнками по площади бегает, понять пытается, как так вышло, что с минуту назад в лесу сидел, а теперь асфальт целует, Егор зад, прокусанный порталом, прикрывает, дабы не потешались отроки над его круглыми зверятами, выглядывающими из дырки в штанах. А Катя, слегка прикрыв синяк манжетами, не скрывая синюшного следа под глазом, как ни в чём не бывало взяла Гришу под руку, с богатырской силой подняв его на ноги, и пошла с ним на перрон. За ними и Егорка примостился, трусцой догоняя супругов, а ладонью так и держась за задницу. А Рассказчик стоял у оградки в той самой зоне парка, где даже служители царской обители не бывали, и наблюдал за людьми, пока они к вокзалу шли.