Отражение

Лодка скрипела. Причал стоял. Ночь. Какая же она была лунная. Тревога? Это ещё только начало. Он мрачно стоял. Смотрел. Куда? Туда. Туда, где не было его отражения. Горечь? Поражение? Это всё, что он сумел узреть в озере, в ряби, проходящей по поверхности холодной воды, в которую стоит только опустить руку, так сразу же учуешь, как тонкие иголки впиваются в каждый дюйм твоего горячего тела, заставляя тушу испускать из себя пар, будто неизведанную жидкость, на водицу похожую, расплескал некто по полу. И от мороза ожог получить можно. Что же такое случилось со странником нашим? Что лезть в его жизнь удумало? Гриша ответа на сей вопрос не знал. Лежал Иваныч у ног Рассказчика, тихонько посапывал, пока друг али недруг его вещал истории Кате и Егору. Казалось, спит человек, что упился в зюзю на застолье. Но не тут-то оно и было. Лихорадка по душе прошлась. Обида? Не прощает. План? Разрушит. Обещает. — Ты не знаешь, — дёрнулся Григорий, просипев себе под нос сию фразу, что не сумели разобрать у костра сидящие. — Отражение, — бубнил Гришка. — Сред-ство, — шипел едва слышно чей-то голос над головой Григория. — Од-но есть, — по слогам говаривал некто, будто с дома. С проклятого. Из-за занавески. Старик. Хозяин. Сущность. — Сгинь! — повысил голос Григорий. — На дно! — парировал старик, живущий в проклятом старом доме, вынудив воронов с громким, оглушающим, сокрушающим весь лес карканьем снова слететь с веток. Катя дёрнулась. Обернулась. Занавеска. Шелохнулась. Катерина сглотнула слюну, пальцы едва не сложила, но креститься отчего-то не стала. Боязно. А вдруг Рассказчик, что явно не из христиан был, не одобрит её знак. Егорка вжал голову в плечи, хотел было Катюшу утешить, но та медленно, будто манимая незримым светом, словно мотылёк, летящий на огонь, не знающий, что это его последняя самба, пошла к проклятому старому дому. Пережил он. Всё пережил. Кем он стал? Отражением. Богат? Был. Имел всё, что его душа желала: мотоцикл, Катя. Он виноват! И палец грязный указал на Егора. Гриша поднялся на ноги. — Ты! — крикнул оставшийся в дураках муж, сокрушая собственным голосом стены больной головы. — Принёс страданья в мою жизнь! Рассказчик аж руками всплеснул с неожиданного пробуждения Григория. Кошмар ему приснился что ли? — Я? — аж с силой ткнул себя пальцем в грудь Егор, что едва не пробил себе эту самую грудь будто пулей из револьвера. В честной дуэли. За сердце. За Катю. — Выводишь меня! — едва сдерживая гнев, что помог дрожи в хмельных ногах плавно перейти на сухую глотку, требующую срочно хлебнуть холодной водки, просипел Григорий. — Я? — так и недоумевал Егорка. — Уверуй, — всё наступал Григорий Иванович, стоя над костром, указывая пальцем на любовника дражайшей супруги. — Я, — лицо Гриши вспыхнуло пламенем, огонь от костра взвился в воздух, на секунду-другую скрыв гневный лик Гриши от ошарашенной хари Егора. — Обиды, — медленно, взвешивая каждое слово, придавая ему немалый вес, молвил он. — Не прощаю. Палец Григория опустился вниз вместе с правой рукой. Пошатнулся. За виски схватился левой конечностью, персты которой были морознее, нежели фаланги правой. Катя. Взгляд на дом. — Катя!!! — Гриша сорвался с места. Рассказчик за ним. Егор следом. А Катя заходила в проклятый старый дом. К старику.