Глава 1

Боль. Острая, рвущая, вспыхивающая тысячами огненных игл в груди, в плече, в боку. Боль стала первым якорем, выдернувшим его из тьмы и беспамятства. Боромир застонал, звук получился хриплым, чужим, словно не из его горла. Он попытался шевельнуться, но тело отозвалось такой мукой, что он замер, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы. Где он? Последнее, что Боромир мог вспомнить — склон при Амон Хен, рев орков, свист стрел, маленькие хоббиты Пиппин и Мерри… и Фродо. О нет, Фродо! Волна ужаса и стыда захлестнула его, куда более страшная, чем телесная боль. Кольцо… проклятое Кольцо! Он пытался отнять его. Он, Боромир, сын Наместника, военачальник Гондора, поддался мелочному искушению, предал доверие Братства, напал на Фродо как последний вор и подлец… А потом — стрелы — снова и снова. Одна, другая, третья… Он падал, видя искаженные бешеной злобой орочьи морды, слыша свой собственный, отчаянный зов рога Гондора. Зов, на который никто не пришел в срок. Что ж, он заслужил это. Он подвел их всех. Братство. Гондор. Маленьких, беззащитных существ, доверившихся ему. Он не справился, пал и посему заслужил смерть. Однако же не умер. Где он? Боромир осторожно приоткрыл глаза, веки казались свинцовыми. Над ним был низкий потолок из переплетенных корней и земли, тусклый свет пробивался откуда-то сбоку, из небольшого, завешенного грязной тряпицей окошка. Воздух был спертым, пах сырой землей, костром и чем-то еще, незнакомым, лекарственным. Он лежал на относительно мягком ворохе сухой травы, укрытый грубым, но теплым одеялом. Нет, это не похоже на лагерь орков. Но что же тогда? Боромир повернул голову, превозмогая жуткую боль в плече. У крошечного тлеющего очага, сложенного из камней, сидела женщина. Молодая женщина. Она была повернута к нему боком, и он мог видеть лишь копну густых темных волос, скрывавшую лицо. Она тихонько перетирала что-то в каменной ступке, ее рука ловко орудовала пестиком. Кто она? Сердце Боромира забилось быстрее, в груди выросло подозрение. Эта женщина, она нашла его? Спасла? Как? Люди редко селятся в таких диких, пустынных местах у границ Рохана. Она, словно почувствовав его взгляд, замерла и медленно обернулась. Боромир невольно задержал дыхание. Лицо ее было бледным, с мягкими необычными чертами, но больше всего поражали глаза — большие, карие, с теплыми янтарными искорками… или это отблески очага? И она была действительно молода, ему не показалось. Лет двадцати, быть может, чуть больше. Одетая в простую светло-коричневую юбку, пояс и белую рубаху с искусной вышивкой. Невысокая, хрупкая на вид, безобидная невинность чувствовалась в ее облике. Впрочем, первое впечатление всегда могло быть обманчиво. Девушка быстро поднялась, отставила ступку и подошла к нему, двигаясь легко и бесшумно. В руках у нее была деревянная чаша. — Как же здорово, что ты наконец очнулся! — дружелюбно произнесла она на отличном Вестроне. Голос ее был мелодичным, с легким, слегка певучим и подозрительно знакомым акцентом. Боромир пытался вспомнить, где же его слышал раньше. — Как ты себя чувствуешь? Боромир молча смотрел на нее, пытаясь собраться с мыслями. Разум, затуманенный болью и слабостью, работал медленно. Доверять? Не доверять? — Судя по всему, не очень хорошо, — девушка мягко и участливо улыбнулась. — Ну, оно и неудивительно, ты потерял много крови. Тогда тебе срочно нужно выпить это, и вся боль, какая есть, сразу уйдет. Она опустилась на колени рядом с его ложем. Вблизи ее длинные волосы оказались каштановыми, а в карих глазах и взаправду сверкали янтарные нотки. — Ну что, будешь пить? — Она осторожно приподняла его голову одной рукой, а другой поднесла чашу к его губам. Отвар был теплым, с сильным травяным запахом. Боромир и правда жаждал поскорее утолить боль, но колебался. Принять помощь от этой незнакомки? Чего она хочет? Гордость воина, привыкшего полагаться лишь на себя и свой меч, восставала против необходимости принимать заботу из чужих рук, тем более слабых женских. Но боль мучала его, горло пересохло, а тело было слишком слабым для сопротивления. Он сделал несколько глотков, морщась от горечи. — Где… я? — прохрипел он наконец, когда она убрала чашу. Голос слушался плохо. — Ты в полной безопасности, — доброжелательно, но уклончиво ответила девушка, внимательно разглядывая его лицо. — Я нашла тебя у берега реки в некой ладье… похоже, течение Андуина принесло. Ты был без сознания, ранен тремя стрелами, уже при смерти. Ох и напугал же ты меня. Настолько был плох, что я битый час пыталась понять, жив ты или нет, есть ли смысл тебя пробовать спасать или уже только хоронить. И я почти склонялась к худшему! Но затем она как ни в чем не бывало мило улыбнулась. — Раз ты все-таки не умер и соизволил даже проснуться, значит дело идет в хорошем направлении. — При смерти… — повторил он, и воспоминания снова нахлынули. Стрелы. Три черные стрелы с орочьим оперением. Он осторожно поднял здоровую руку и коснулся плеча, груди. Тело было перевязано чистыми тряпицами, под которыми чувствовалась какая-то мазь, холодящая и одновременно жгущая кожу. — Это орки… они... — Этих тварей, к счастью, не было рядом, когда я тебя нашла, — девушка энергично закачала головой. — Только их ядовитые стрелы… Я все вынула. Раны были жуткие, размокшие — ужас! Но я постаралась все очистить, зашить и наложить свои снадобья. Мои снадобья чудесные, всегда работают как надо. Так что тебе сейчас нужен покой, перевязки время от времени, ну, и обезболивание, если совсем невмоготу. Она говорила бодро и деловито, а Боромир просто смотрел на нее с недоверием. Слишком просто. Слишком обыденно для юной женщины, нашедшей полумертвого воина, пронзенного орочьими стрелами, на берегу Великой Реки. — А как ты меня... — Волоком, — пожала плечами девушка. — Ты и правда тяжелый, знаешь ли. Пришлось тебя немного раздеть, разуть, чтобы было хоть чуточку легче. Непростая работа. Боромир не мог сдержаться и густо покраснел. Хорошо, что в полумраке землянки это не было заметно. — Никаких непристойностей и злых умыслов, — она миролюбиво развела руками, очевидно забавлялась его неловким состоянием. — И вещи твои в сохранности. Вон они все там, в углу. И она махнула рукой в дальний угол землянки, за очагом. Боромир с невыразимой тоской поглядел на свои одинокие щит и меч, такие далекие и недоступные для него в эту минуту. — Кто ты? — спросил он, стараясь придать голосу твердость, но вышло все равно слабо. Девушка на мгновение отвела взгляд, словно подбирая слова. — Меня зовут Морана. Я… — она запнулась, потом быстро сказала: — ...простая путница, из дальних земель. Морана? Имя показалось ему странным, жутким, явно не гондорским, не роханским и даже не эриадорским. Да еще и назвалась простой путницей? В этих диких местах? Совсем одна? Явная ложь, он чувствовал это. Но почему она лжет? Что скрывает? — Из каких… земель? — надавил он, пытаясь поймать ее взгляд. — С востока, — неопределенно махнула она рукой. — Издалека. Уверена, ты такие земли и не знаешь. Восток. Сердце Боромира снова сжалось. С какого именно востока? Уж не истерлинг ли она, верная слуга Врага? Истерлинги тоже всегда приходили с востока. Коварные, жестокие, безжалостные. Неужели она одна из них? Но зачем ей тогда спасать его, воина Гондора? Чтобы выведать что-то? Или сдать своим? Страх, холодный и липкий, снова поднялся в душе. Он был слаб, безоружен, полностью в ее власти. — А ты? — спросила Морана в свою очередь, прерывая его мрачные размышления. Ее карие глаза смотрели пытливо. — Кто ты? Как оказался в реке, в таком состоянии, да еще и в лодке? Похоже, ты знатно повздорил с орками. Это они тебя так... с почестями похоронили? Боромир стиснул зубы. Рассказать ей правду? О Братстве? О Кольце? О своем… позоре? Нет, никогда! Никто не должен знать. — Я… охотился, — солгал он, голос звучал глухо. — Отбился от своих спутников… Был в лодке, когда напали орки. Больше ничего не помню. Он старался говорить уверенно, но чувствовал, как краска стыда заливает лицо. Ложь всегда давалась ему тяжело, особенно сейчас, когда вина и так давила невыносимым грузом. Девушка молча слушала, склонив голову набок. Казалось, она взвешивает каждое его слово. — Охотился? Здесь? — переспросила она с легким сомнением в голосе. — Здесь из зверей можно наткнуться разве что на орка. Странные места для охоты знатного воина в богатой одежде, я скажу. Боромир внутренне похолодел. — Я воин, да, — буркнул он. — Но тогда я... мы охотились. Он попытался приподняться на локте, но резкая боль пронзила плечо, и он со стоном откинулся назад. Голова закружилась. Снадобье действовало, в покое боль больше не беспокоила, но вот при попытках пошевелиться... полная беспомощность. Боромир всегда ненавидел это чувство. Зависеть от кого-то, особенно от подозрительной иноземки… унизительно. Морана тут же оказалась рядом, ее рука мягко легла ему на здоровое плечо, удерживая на месте. — Не двигайся, прошу, раны еще свежие. Любое резкое движение может повредить, я не хочу вновь зашивать твои раны. Лежи спокойно, я принесу еще отвара. И, может, хочешь немного похлебки? У меня есть сушеное мясо, а тебе как раз нужно поесть. Ее забота была суетливой и почти материнской, но Боромира это только раздражало. Он не ребенок, он командир, воин! — Мне не нужна твоя похлебка, женщина, — прорычал он, стараясь скрыть слабость за грубостью. — Скажи лучше, что это за место? Морана слегка нахмурилась, удивленная его недружественным тоном. — Эта землянка — мое временное укрытие. Я сама ее недавно нашла, пустую и заброшенную, и немного подлатала, прибралась здесь. Боромир прерывисто выдохнул. Снова она уводит в сторону. — Но если тебе нужно местоположение, — продолжила Морана. — то мы совсем близко к восточному берегу Андуина, к югу от Эмин Муил, вблизи Бурых земель. Здесь относительно безопасно, пока. Пока? Это слово резануло слух. Она тоже чего-то боится? Кого? Орков? Или кого-то еще? — Я должен знать, кто ты, Морана, — повторил он настойчиво, глядя ей прямо в глаза. — Твою родину... твой народ. Я не могу... доверять той, чье происхождение неизвестно. Девушка вздохнула, ее взгляд скользнул по его лицу. — Да какая разница уж теперь, кто я? Я спасла тебе жизнь, притащила сюда. Лечу твои раны уже который день подряд. Разве этого недостаточно? Который день подряд! Боромир почувствовал, как у него внутри все сжалось. Сколько же времени прошло? — К сожалению, недостаточно, — отрезал он. — В наше время нельзя доверять незнакомцам. Особенно… — он запнулся, не решаясь высказать свои подозрения прямо. — Особенно тем, кто говорит, что пришел с востока. На ее лице мелькнула тень. — Но сам ты тоже пришел издалека и скрываешь свое происхождение, притворяясь охотником, — тихо сказала она. — И я не знаю, кто ты на самом деле, воин. Хотя явно из знатных лордов Гондора, судя по твоей благородной одежде. — Я не скрываюсь, — произнес Боромир с трудом, гордость боролась со слабостью, а честь с осторожностью. — Я Боромир, сын Дэнетора, Наместника Гондора, — признался он. Пусть знает, с кем имеет дело. Он внимательно следил за ее реакцией. — И военачальник Гондора. Он ожидал вежливого удивления, почтения, возможно, даже неверия. Гондор был великой и крупной державой, последним значимым оплотом Запада против мордорской Тени, а имя его отца известно многим в этом мире. Но реакция Мораны была иной. Она смотрела на него долго, изучающе, и во взгляде ее появилось что-то новое, что Боромир не мог постичь. Не враждебность, нет, но и не радость. Какая-то странная смесь печали и горечи. Словно его слова подтвердили ее собственные, невеселые мысли. — Боромир…? — переспросила Морана тихо, и в голосе ее прозвучала новая нотка, которую он не мог расшифровать. Взгляд ее стал изучающим, словно она впервые по-настоящему его увидела, сопоставляя слова с его плачевным состоянием. — Сын гондорского Наместника? — Да, — подтвердил он, стараясь придать голосу как можно больше твердости, несмотря на слабость. Огонь в очаге затрещал, выбросив сноп искр. — Вот уж поистине усмешка судьбы… — наконец медленно произнесла Морана, и в голосе ее послышалась горечь. Она отвернулась, подошла к очагу и стала молча помешивать угли палкой. — Военачальник Гондора… похоже, и впрямь ненастные дни настали для вашего славного Гондора, раз его столпы так легко падают. Слова ее, хоть и сказанные без явной злобы, кольнули Боромира в самое сердце, задев его гордость. Он нахмурился еще сильнее. Эта девчонка… она смеет насмехаться над Гондором? Над ним? Боромир смотрел на ее спину, чувствуя, как тревога внутри него нарастает. Неужели его худшие опасения верны, и она — враг, истерлинг, ненавидящий Гондор и все, что с ним связано? Он стиснул кулаки, чувствуя прилив бессильной ярости. Он должен выбраться отсюда. Как можно скорее. Нельзя оставаться здесь ни минуты дольше, чем необходимо. Но как? Он едва мог пошевелиться. Тонкий дымок вился над углями, наполняя землянку горьковатым запахом. Тишина стала тяжелой, напряженной. Боромир закрыл глаза, пытаясь отогнать страхи и боль, пытаясь собрать остатки сил. Воспоминания об Амон Хен, о Кольце, о своем позоре жгли его изнутри. Он проваливался в тревожную дрему, где лица хоббитов смешивались с искаженными орочьими гримасами, а в центре всего сияло проклятое Кольцо, такое манящее и губительное.

***

День тянулся вязкой, мутной чередой, похожей на болотную воду. Затем пришла ночь, и наступил день следующий. Боромир то проваливался в тяжелый, лихорадочный сон, полный обрывков кошмаров, то возвращался в удушливую действительность. Боль в ранах то притуплялась, сменяясь ноющей слабостью, то вспыхивала с новой силой, заставляя стискивать зубы и проклинать свою беспомощность. Молодая женщина, назвавшаяся Мораной, ухаживала за ним с уютной, сосредоточенной заботой. Она меняла повязки, пропитанные горько пахнущими снадобьями, поила его отварами, от которых першило в горле, но которые, казалось, действительно отгоняли жар и туманили боль. Иногда она приносила ему еду — жидкий мясной бульон или пресные лепешки, подозрительно зеленоватые, но вкусные и питательные. Боромир принимал ее заботу с мрачной неохотой. Каждый глоток отвара, каждая ложка бульона были для него унижением. Он, Боромир, сын Наместника, привыкший к битвам и опасностям, зависел от милости какой-то безродной девчонки. Эта мысль жгла его гордость не меньше, чем раны от орочьих стрел. Он отвечал на ее тихие вопросы кратко, односложно, чаще отворачивался к стене, погружаясь в свои черные думы. Вина за Амон Хен грызла его неустанно, смешиваясь со страхом за Гондор, за отца, за брата, за бедных полуросликов. Он подвел их всех. И теперь лежал здесь, слабый и сломленный, в неизвестности. Что же ему теперь делать? И девушка… Морана, она так и оставалась загадкой. Ее уклончивые ответы, странная реакция на его имя и титул, ее настороженность — все это питало его недобрые подозрения. Она сказала, что пришла с востока. Восток… Это слово отзывалось в его душе тревогой. Истерлинги. Люди Тьмы, вечные враги Гондора, орды, накатывавшие на его границы, принося смерть и разрушение. Он встречал их на полях сражений — жестокие лица, изогнутые клинки, знамена с зловещими символами. Могла ли эта девушка быть одной из них? Боромир наблюдал за ней исподтишка, когда она двигалась по землянке, занятая своими делами. Перебирала пучки сухих трав, развешанные под потолком, что-то записывала пером в потрепанный толстый дневник, зашивала свою одежду. В ее облике была странная смесь простоты и чего-то… иного, таинственного. Что-то в линиях ее фигуры, в том, как падали на плечи густые волосы. Была в ней какая-то мягкость, женственность, которую не могли скрыть ни одежда, ни уставший вид. Он ловил себя на том, что разглядывает ее дольше, чем следовало бы, и злился на эту непрошеную слабость. К вечеру, на закате солнца, девушка вновь подошла, чтобы сменить ему повязки. Он лежал на спине, глядя в потолок из корней, чувствуя привычное жжение под тряпицами. Морана опустилась на колени рядом, от нее пахло травами и дымом очага. Она быстро перевязала густые волосы в небрежный пучок и осторожно разрезала узлы повязки, ее пальцы были прохладными и легкими. Боромир стиснул зубы, готовясь к боли, когда она снимет старую повязку. В этот момент его взгляд случайно упал на ее пояс. Широкий, кожаный, потертый от долгого ношения. И на пряжке, тускло блеснувшей в полумраке, он увидел знакомый узор. Сложнoe переплетениe линий, образующих нечто вроде золотого солнца на багровом поле. Узор был неброским, но характерным. Боромир замер. Он видел такой знак раньше. На щитах павших врагов у ворот Осгилиата. На одеждах пленных истерлингов, которых вели по улицам Минас Тирита. Сомнений быть не могло. Холод сковал его изнутри. Подозрения, до сих пор бывшие лишь смутными тенями, обрели плоть. Она не просто путница с востока. Она — истерлинг. Одна из них. Он резко дернул здоровой рукой, отстраняя ее. Морана вздрогнула от неожиданности, отняла руки и посмотрела на него с недоумением. Боль в раненом плече отозвалась острой вспышкой, но Боромир не обратил на нее внимания. — Что это? — прохрипел он, указывая подбородком на ее пояс. Она проследила за его взглядом, ее лицо на мгновение стало непроницаемым. — Мой пояс, — просто ответила она, но в голосе послышалась едва заметная дрожь. — Узор на поясе, — уточнил Боромир, не сводя с нее тяжелого взгляда. — Что он означает? Морана опустила глаза, провела пальцем по тисненой коже. — Просто узор в виде солнца… старый, семейный… — Не лги! — рявкнул он, как только позволяли больные легкие. Он попытался приподняться на локте, и у него это почти получилось, но слабость снова бросила его на ложе. Он задыхался от гнева и бессилия. — Я... я видел этот знак! На знаменах врагов Гондора! На щитах тех, кто приходит с Востока, чтобы убивать моих людей! Отвечай, кто ты?! Девушка сидела неподвижно, опустив голову. Ее плечи поникли. Тишина в землянке стала густой, звенящей. Слышно было только его тяжелое, прерывистое дыхание да треск угольков в очаге. Наконец, она медленно подняла голову, прямо, почти вызывающе смотря на него. — Ты прав, — тихо, но твердо сказала она. — Этот узор — знак моего народа. Я из Равны, города к северу от озера Рун. Мой народ зовется равнийцами. Да, нас относят к варягам… и к истерлингам, как вы, люди Запада, нас зовете. Далекое море Рун. Сердце земель истерлингов, подчиненных Саурону. Худшие опасения подтвердились. Боромир смотрел на нее, и в его душе поднималась буря. Ярость, страх, отвращение и… болезненное разочарование. Та забота, которую она проявляла, неужели все это было лишь игрой? Маской, скрывающей вражескую сущность? — Истерлингка… — процедил он, слово было полно яда. — Значит, слуга Тьмы. Посланная притворяться целительницей и втираться в доверие к сыну Наместника Гондора?... — Нет, а здесь ты ошибаешься!... Но Боромира было уже не остановить. — Теперь я понимаю, что ты тогда имела в виду под усмешкой судьбы. Что же, это воистину злая усмешка! Сейчас же отвечай, зачем ты спасла меня? Чтобы выведать секреты Гондора? Или чтобы сдать меня своим, как только я немного окрепну?! Его голос срывался от бессильной ярости. Он чувствовал себя загнанным зверем, попавшим в ловушку. Он почти… почти начал ей доверять. Глупец! — Отвечай, вражье отродье! Какую игру ты ведешь?! Морана вздрогнула от его злых слов. Слезы покатились по ее щекам, но она не отвернулась. — Здесь нет никакой игры! — воскликнула она с отчаянием. — Потому что я не служу Тьме! Я ненавижу Мордор и то, что он сделал с моим народом... — Какая ложь! — перебил ее Боромир с презрением. — Все вы, истерлинги, одинаковы! Коварные, лживые, пресмыкающиеся перед своим Черным Властелином! Вы приходите на наши земли с огнем и мечом, убиваете женщин и детей, грабите и разрушаете! Вы продали свои души Тьме за мнимую награду! Что вам такое пообещали? Он говорил жестко, рублено, выплескивая всю горечь, всю ненависть, накопившуюся за годы войны. Он вспоминал павших товарищей, сожженные деревни, лица беженцев, лишившихся всего. Истерлинги были немногим лучше орков. И эта девушка, такая миловидная и безобидная… и она оказалась частью того черного мира, той буйной зловещей силы, что несла им страдания. Это болезненно жгло душу и напоминало, что в текущие времена никому нельзя доверять. — Ты ничего не знаешь! — голос Мораны зазвенел от обиды и гнева. Она вскочила на ноги, ее руки сжались в кулаки. — Не суди всех по горстке воинов, ослепленных лживыми обещаниями! — Горстке? Вас целые армии головорезов! — Не все люди Востока одинаковые! — Ах, да! Конечно! — горько усмехнулся Боромир. Он чувствовал, как внутри все клокочет от ярости. — Есть истерлинги, которые убивают нас спереди, а есть те, что подкрадываются сзади, с кинжалом и ядом. К какой породе относишься ты, истерлингка? — Перестань! Ты думаешь, мой народ не страдает под властью Саурона? Думаешь, мы все рады служить ему? Он поработил нас, он казнит тех, кто смеет поднять голос! Моего брата угнали в его войско силой! Моего отца… — Морана запнулась, голос прервался от подступивших рыданий. — Ты думаешь, я по своей воле покинула дом?! Я спасла тебя, воина Гондора, потому что увидела в тебе не врага, а раненого человека! Я ненавижу Саурона не меньше твоего! Истерлингка говорила горячо, страстно, слезы текли по ее щекам, но в глазах горел огонь. Боромир слушал ее, и что-то в его душе дрогнуло. Слишком искренним казалось ее отчаяние, слишком неподдельными были ее слезы. Он видел страдания в своей жизни, видел горе и потерю. И что-то в ее голосе, в ее заплаканных глазах говорило ему, что она не лжет… по крайней мере, не во всем. Но десятилетия войны, въевшееся недоверие к истерлингам и горечь потерь не позволяли ему поверить и сдаться на ее милость. Это могло быть лишь уловкой. Искусной игрой, рассчитанной на его жалость. Истерлинги славились своим коварством. — Слова… — проговорил он глухо, отводя взгляд. — Лишь пустые слова. Как я могу верить хоть одному слову истерлинга? Ваш народ предал Свет давным-давно. Вы сами выбрали свою судьбу, когда присягнули Мордору. — Мы не выбирали! — воскликнула Морана. — Разве ваш Гондор никогда не знал поражений? Разве среди ваших людей нет слабых духом? Почему вы судите целый народ по его правителям и тем, кто поддался злу? Ее слова били в цель. Боромир знал, что и в Гондоре были те, кто шептался о мире с Мордором на его условиях, кто устал от вечной войны. Знал о слабости и страхе, что таились даже в сердцах доблестных воинов. Но признать это перед ней, перед истерлингкой, было выше его сил. — Но Гондор стоит! — отрезал он жестко. — Мы сражаемся и не преклоняем колени перед Тьмой. А ваш народ не просто пал, он стал союзником Мордора… ваш народ поставляет Саурону воинов. Ты сама сказала — твоего брата угнали в мордорское войско. Значит, он будет убивать моих людей. Возможно, он сейчас, в сию минуту убивает их! Скажи, как я могу смотреть на тебя и не видеть в твоем лице врага? Он снова посмотрел на истерлингку. Слезы все еще блестели на ее ресницах, она выглядела хрупкой, почти сломленной. И… красивой. Даже сейчас, в гневе и слезах, она была красива той тревожащей красотой, которая смущала его с самого начала. Большие печальные глаза, каштановые волосы, переливающиеся золотом на закатном свете открытого окна… Он невольно залюбовался на мгновение, и тут же ощутил приступ ярости пуще прежнего. Злая красота, подумал Боромир с горечью, ловушка для глаз и души. Как можно видеть красоту во враге? Это опасно. Зло часто рядится в привлекательные одежды. — При всей любви к нему… я не мой брат, — тихо сказала Морана. — Я не несу ответственности за его поступки, как и он — за мои. Я просто лекарь. Я спасаю жизни, а не отнимаю их. Я спасла твою. Разве этого мало? — Да, но, возможно, ты спасла меня для худшей участи, — пробормотал он угрюмо. — Ты ждешь подмоги? Своих? Или орков? Морана смотрела на него долго, и в ее взгляде смешались обида, усталость и какая-то глубокая печаль. — Если бы я хотела твоей смерти или плена, Боромир, сын Денетора, ты бы уже был мертв или в руках орков, — сказала она ровно, без прежней страсти. — Но я перенесла тебя сюда, рискуя быть обнаруженной. Я лечила тебя, тратя свои запасы лекарств. Скажи на милость, зачем мне все это, если я враг? Логика в ее словах была. Но Боромир был слишком измучен болью, страхом и въевшейся ненавистью, чтобы принять ее. — Я не могу знать твоих мотивов, — упрямо повторил он. — Может, ты надеешься получить награду от своих хозяев за плененного сына Наместника. Может, ты хочешь выведать что-то важное. Сведения о Гондоре. О... неких прочих тайнах. Я не могу верить тебе. Боромир отвернулся к стене, давая понять, что разговор окончен. Он чувствовал ее взгляд на своей спине — тяжелый, полный горечи. Потом услышал усталый вздох и удаляющиеся шаги. Истерлингка отошла к очагу, и вскоре по землянке снова поплыл горьковатый запах кипящих трав. Тишина, повисшая между ними, была тяжелее камня. Боромир лежал, глядя на сырую земляную стену, и чувствовал себя еще более одиноким и потерянным, чем прежде. Он был в ловушке, отданный на милость врага. Он ненавидел свою слабость, свою зависимость. Ненавидел ее за то, что она — истерлингка, за то, что она одним своим присутствием напоминает ему о его собственном позоре и падении. И где-то в глубине души, погребенный под слоями гордости, страха и предубеждений, шевелился крохотный, непрошеный червячок сомнения: а что, если она говорит правду? Что, если не все истерлинги — зло? И она как раз одна из таких? Но он тут же гнал эту мысль прочь. Верить этому — значит предать своих. Предать память павших. Он не мог себе этого позволить.