Глава 2

После бурного объяснения повисла тяжелая тишина. Она длилась весь остаток дня, нарушаемая лишь треском поленьев в очаге, тихим шелестом страниц дневника Мораны, да сдавленными стонами Боромира, когда боль в ранах становилась особенно нестерпимой. Дальше была сонная ночь, и все стихло. А на утро возобновилось. Боромир принимал уход Мораны с еще большей мрачностью, чем прежде. Теперь, когда было известно ее восточное происхождение, каждое прикосновение ее рук, каждый глоток принесенного ею отвара казались ему осквернением, медленно проникающим в его существо. Он ел и пил лишь потому, что инстинкт жизни был сильнее гордости и отвращения, но делал это с видом пленника, принимающего подачку из рук палача. Морана, со своей стороны, старалась держаться отстраненно, но ее молчание было не холодным, а скорее обиженным, полным невысказанных упреков. Она продолжала ухаживать за ним с прежней тщательностью — давала лекарства, меняла повязки, приносила воду из ручья, что журчал неподалеку, — но делала это тихо и избегая его взгляда. Однако долго сдерживаться она, как оказалось, не умела. Первый залп прозвучал неожиданно, во время утренней перевязки. Боромир лежал, стиснув зубы, пока она осторожно промывала глубокую рану на его плече. Воздух был наполнен незнакомым резким и едким запахом. — Ваши земли, должно быть, очень красивы, — вдруг сказала Морана, нарушив затянувшееся молчание. Голос ее был ровным, но в нем слышалась затаенная тоска. — Я немного слышала про Итилиен, про морское побережье Бельфалас. У нас в землях Рун тоже есть красивые места… были. Не знаю, остались ли они сейчас. Боромир дернулся, не столько от боли, сколько от ее слов. — Не сравнивай свои проклятые земли с Гондором, — процедил он, глядя в потолок. — Гондор — это последний оплот цивилизации. А Рун… это варварское гнездо. Вы сами навлекли на себя гнев Валар и проклятие Мордора. Морана замерла, ее пальцы, державшие влажную тряпицу, сжались. — Ты действительно так считаешь? — переспросила она тихо, но в голосе зазвенела сталь. — Что целый народ может заслужить рабство и страдания? Что дети, умирающие от голода, потому что все зерно уходит в Мордор, заслужили это? Что мой отец, великий лекарь, спасший сотни если не тысячи жизней, заслужил казнь только за то, что отказался служить злу? Она снова принялась за перевязку, но движения ее стали резче. — Я не знаю всей истории, как и за что твоего отца убили. Но, должно быть, он был редким исключением, — отрезал Боромир. — Но где остальные? Где был твой хваленый народ, когда Саурон протянул к вам свои лапы? Почему вы не сражались? Почему покорились, как стадо овец? Гондор истекал кровью веками, защищая все Средиземье, в том числе и ваши жалкие земли, от Тьмы! А вы… вы ударили нам в спину, встав на сторону врага. Вы всегда так и поступали в прошлом. Трусливые и вероломные — вот суть твоего народа. — Не смей так говорить, — Морана выпрямилась, ее карие глаза гневно сверкнули. Она забыла про рану, про свою роль целительницы. Сейчас она была дочерью своего народа, оскорбленной до глубины души. — Легко говорить о сопротивлении, сидя в неприступной крепости, унаследованной от великих предков! А что было у нас? Разрозненные племена, ослабленные внутренними распрями, окруженные врагами. Саурон пришел к нам не с войной — он пришел с ложью, с обещаниями мира и процветания. Он развращал наших вождей, сеял страх и недоверие. А когда обман раскрылся, было уже поздно, его хватка была слишком сильна, это все понимают! Она говорила быстро, горячо, жестикулируя свободной рукой. — Красиво говоришь, девица, — Боромир попытался сесть, лицо его исказилось от гнева и страдания, но у него получилось. — Однако всегда найдутся оправдания для предательства. Нуменорцы тоже были искушаемы, но лучшие из нас устояли! Мы сохранили верность Свету, мы построили Гондор и Арнор, мы сражались с Врагом веками. А вы… вы всегда были на его стороне, еще со времен глубокой древности. Это у вас в крови — служить Тьме! Вы просто… слабее. Искаженнее. — Ах, вот оно что! Искаженнее! — Морана рассмеялась горьким, надрывным смехом. — Внимайте, благородный потомок Нуменора вещает! Значит вы считаете себя самым качественным видом людей, не так ли? Вы, чьи предки приплыли с Запада и захватили земли, принадлежавшие другим народам? Вы, чье великое островное королевство пало из-за гордыни и жажды власти? Чья история полна крови и предательств, но при этом подается как светлая и цивилизованная? Она подошла ближе, наклонилась над ним, ее глаза горели праведным гневом. — Ты говоришь, Гондор бы не покорился? Никогда? А как же ваши короли, что враждовали друг с другом? А как же Умбарцы, ваши же родичи, ставшие слугами Саурона? Гордыня — вот твоя главная слабость, о сын Наместника! Боромир был ошеломлен ее напором и дерзостью. Эта девчонка, истерлингка, смеет читать ему нотации? Ему, военачальнику Гондора? Женщины в его стране обычно сохраняли отстраненное молчание, когда речь заходила о войне и политике. А эта… девица, она спорила с ним, яростно, страстно. Это было возмутительно и… почему-то тревожаще. Ее слова, как бы он ни гнал их от себя, задевали что-то внутри. Он знал о Распре Родичей, о темных страницах истории Нуменора. Но признать это перед ней… — Не говори о вещах, в которых не разбираешься, — прорычал он, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией. — Да, в прошлых веках было всякое. Но ты не женщина Гондора и оттого не понимаешь его великой цели. Мы — последний бастион Свободных Народов. На наших плечах лежит судьба мира. И мы выстоим. А ваш народ лишь жалкая пешка в большой игре Саурона. Вы заслужили свою участь. Все зло, что творит с вами ваш хозяин, — это справедливое возмездие за ваш выбор. — Какой выбор? Ты судишь со своих белых башен, военачальник Гондора! А попробуй жить под вечным страхом. Мой народ не труслив, Боромир, он забит. Испуган. Обманут! — Сильные сражаются или погибают с честью! А вы выбрали путь покорности. И теперь ваши воины идут убивать моих собратьев. Что ты на это скажешь? Идут ведь? Морана опустилась на землю, обхватив колени руками. Она молчала. Боромир тоже замолчал, тяжело дыша. Он сказал то, что должен был сказать. Эта девчонка должна знать правду, как бы горька она ни была. — И потому, — продолжил он, выпрямившись, насколько позволяли раны, — вам следовало не спорить, а учиться у нас. Ваш народ слаб и заблудился во тьме. Ему нужен поводырь. Сильная рука, которая выведет его на свет. Рука Гондора. Вам нужно было покориться нам. Мы, потомки Нуменора, знаем, как восстановить справедливость и порядок. Мы бы научили вас жить правильно, защитили бы от Мордора. Он произнес это как нечто само собой разумеющееся. Но реакция Мораны была неожиданной. Она слушала его с широко раскрытыми глазами, в которых изумление сменилось… весельем? Да, она едва сдерживала смех. — Чтобы вы нами управляли? Благородные потомки Нуменора, знающие, как восстановить справедливость? О, военачальник, твоя гордость поистине не знает границ! — Она рассмеялась, негромко, но искренне. — Вы ничем не лучше Саурона, когда говорите так. Он тоже обещает порядок и долгожданный мир. Он тоже считает, что имеет право управлять другими народами, потому что они слабее и неразумнее. Так в чем разница? В цвете знамен? — Ты посмела сравнить Гондор с Мордором? — вскричал Боромир, чувствуя, как кровь бросается ему в лицо. Это было самое страшное оскорбление. — Ты зашла слишком далеко в своем кощунстве, даже для истерлинга. Да будет тебе известно, что мы сражаемся за свободу, своей страны и других, за нами. Падёт Гондор, и уже завтра всё Средиземье накроет тьма! Мы сражаемся за всех, пока вы прячетесь по своим норам или целуете сапоги Мордору! О, если бы ты не была женщиной, тебе было бы худо, даже при моем проклятом состоянии! — Неразумно кусать руку, которая лечит вас, — посоветовала Морана с невеселой усмешкой. — Я не выбирал, чтобы меня лечила истерлингка, — не остался в долгу Боромир. — Быть может, тебе стоило оставить меня умирать. Быть может, тебе стоит оставить меня сейчас, а не возиться с этими хлопотами. Морана, словно вспомнив про хлопоты, снова наклонилась, чтобы быстро закончить перевязку. Ее прикосновения были теперь нарочито деловитыми, почти грубыми. — Я не сравнивала Мордор с Гондором в целях, — продолжала Морана уже спокойнее, но с той же твердостью. — Лишь имела в виду, что в слепой защите гондорских интересов можно на удивление близко подойти к мордорскому мышлению. Искушение попробовать оружие врага — оно велико, но оно губительно. В яростной борьбе с чудовищем можно не устоять и стать чудовищем самому. Завуалированное упоминание Кольца было ударом ниже пояса. Вина за собственное падение на Амон Хен, за попытку отнять Кольцо у Фродо, захлестнула Боромира с новой силой. Эта девчонка… откуда она могла знать? Или это просто случайное попадание? Он не мог понять. Ее проницательность пугала его. — Ты видишь только кровь и войну, военачальник, — сказала Морана уже тише. — А я… я же помню иное. Я помню, как наши мастера вырезали из дерева удивительные узоры — птиц, зверей, цветы словно оживали под их руками. У нас есть свои сказки, песни, сказания о героях древности, о духах леса, полей и воды… Мы обожаем свои семьи и ценим домашний уют, мы умеем любить красоту и радоваться жизни. Мой народ не дикари, жаждущие крови, как ты думаешь. Ты судишь по воинам, которых гонят на убой под страхом смерти их семей. Ты судишь по тем, кто продался Тьме ради власти. Но это не весь народ! Она говорила с такой теплотой и защитой в голосе, что Боромир невольно заслушался. Но тут же одернул себя. Это все чепуха, уловка, чтобы разжалобить его. Он не хотел ей верить. Не мог. Если истерлинги не все поголовно злодеи, если они тоже жертвы… тогда что? Тогда война становится еще грязнее, еще страшнее. Тогда кровь, пролитая им и его людьми, ложится еще более тяжким грузом на душу. Нет. Проще было считать их всех злодеями, безликой массой. — Ты говоришь так, потому что сама оттуда, — проговорил он наконец глухо. — Ты защищаешь своих. Это естественно. Но это не меняет правды. Ваш народ сделал свой выбор. И теперь пожинает плоды. Он замолчал и демонстративно отвернулся к стене, показывая, что не желает продолжать этот спор. Морана закончила перевязку в молчании. Она туго затянула узел, возможно, чуть сильнее, чем требовалось. Боромир поморщился, но промолчал. С этого дня их споры стали ежедневными. Они вспыхивали внезапно, из-за любого пустяка, словно сухой хворост от случайной искры. Боромир, терзаемый болью, виной и страхом, выплескивал свою горечь и предубеждения на Морану, как на единственного доступного врага. Морана не оставалась в долгу. Ее острый язык находил слабые места в его броне. Она отвечала ему с пылом, пыталась достучаться до него, показать ему другую сторону медали, заставить увидеть живых людей за ярлыком врага. Они перебивали друг друга, повышали голос, иногда замолкали, тяжело дыша, глядя друг на друга с гневом или отчаянием. Однако сквозь всю эту вражду происходило нечто странное. Они узнавали друг друга. Боромир, сам того не желая, видел перед собой не просто безликого истерлинга, зло во плоти, а живую женщину — страстную, остроумную, но наивную, с собственными убеждениями и болью. А Морана, несмотря на все жестокие слова, видела не только надменного гондорского лорда, но и человека, отчаянно преданного своему народу и своему долгу. И самое странное было то, что все эти яростные споры происходили на фоне ее неустанной заботы. Морана спорила с ним, ее глаза метали молнии, но руки ее продолжали осторожно обрабатывать его раны. Это сбивало Боромира с толку, раздражало и… где-то в самой глубине души, куда он боялся заглядывать, вызывало неохотное уважение. Он все еще не доверял ей. Но ненависть его понемногу размывалась, уступая место сложному, противоречивому чувству, в котором смешивались раздражение, неохотное признание ее силы духа и… что-то еще, чему он не мог и не хотел давать названия. Он гнал эту мысль прочь. Она была врагом. Ничего более.

***

Спустя четыре дня после пробуждения лихорадка полностью отступила, оставив после себя слабость и противную ломоту во всем теле. Раны под повязками больше не горели огнем, но зудели и тянули, напоминая о себе при каждом неосторожном движении. Он мог уже сидеть, опираясь спиной о земляную стену, и даже сделал несколько шагов по тесной землянке, чувствуя, как дрожат непослушные ноги. Эта возвращающаяся сила, однако, приносила не облегчение, а новое мучение. Мучение нетерпения. Он был воином, человеком действия, привыкшим идти вперед, а не лежать на одном месте как камень. Сидеть взаперти, в сырой норе, завися от милости женщины-истерлинга, было пыткой изощреннее любой физической боли. Его снедали тревога и вина. Где Мерри и Пиппин, живы ли они? Что сталось с Братством? Или его безумие на Амон Хен стало роковой ошибкой, обрекшей Средиземье на гибель? Мысль о Кольце жгла его изнутри. Он часто встречал его во сне — золотой ободок, сияющий во тьме, манящий, шепчущий обещания власти, славы и победы… и каждый раз Боромир тянул к нему руку, снова и снова переживая свой позор. Он просыпался в холодном поту, с колотящимся сердцем, и мрачно смотрел в темноту, чувствуя себя предателем, недостойным звания защитника Гондора. А рядом, всего в нескольких шагах, спала она. Морана. Истерлингка. После их яростных споров установилось хрупкое, напряженное перемирие. Они мало разговаривали, обмениваясь лишь необходимыми фразами. Морана продолжала ухаживать за ним — меняла повязки, готовила еду, поддерживала огонь в очаге. Делала это молча, с деловитой сосредоточенностью, которая раздражала Боромира едва ли не больше, чем ее прежняя болтливость или недавние гневные отповеди. Особенно унизительными были моменты, когда ему требовалась помощь в самых прозаических, самых интимных вещах. Он, Боромир, привыкший к суровой походной жизни, к лишениям и неудобствам, теперь зависел от женщины даже в том, чтобы справить нужду. Первые дни, когда он был совсем слаб, она молча выносила за ним судно, и его лицо горело от стыда под ее спокойным, почти безразличным взглядом. Гордость воина, гордость мужчины восставала против этой унизительной зависимости. Он должен был доказать – ей и самому себе — что он больше не беспомощный калека. Однажды утром, после скудного завтрака из пресных лепешек и чая, он почувствовал знакомый позыв. Морана сидела у очага, перебирая какие-то корешки, тихонько мурлыча себе под нос незнакомую, тягучую мелодию. Боромир откашлялся. — Я выйду, — буркнул он, стараясь придать голосу как можно больше небрежности. Морана подняла на него глаза. В них мелькнуло удивление, потом беспокойство. — Куда? Тебе еще нельзя далеко ходить. Раны… — Мне нужно… по нужде, — выдавил он, чувствуя, как краска заливает шею. — Я выйду наружу. Морана нахмурилась. — Наружу? Но там может быть опасно. Орки… И ты еще слишком слаб. Давай я помогу здесь здесь, как раньше, или… — Я сказал, я выйду, сам! — перебил он ее резко, поднимаясь на ноги. Голова слегка закружилась, но он упрямо выпрямился. — Я не ребенок и не немощный старик! Могу я хотя бы выйти по нужде без твоей опеки?! Он стоял, гордо вскинув подбородок, стараясь казаться уверенным и сильным, хотя ноги подкашивались, а в плече запульсировала тупая боль. Морана смотрела на него мгновение, потом медленно кивнула, отводя взгляд. — Хорошо, — тихо сказала она. — Только будь осторожен, пожалуйста. И не уходи далеко от входа. Зови, если что… — Как же, — отрезал Боромир и, стараясь ступать как можно тверже, направился к завешенному проему. Он отдернул грубую рогожу и шагнул наружу. Утренний воздух был прохладным и свежим после духоты землянки. Резкий свет ударил по глазам, заставив зажмуриться. Он глубоко вдохнул, чувствуя, как кружится голова. Землянка была вырыта на склоне невысокого холма, у подножия которого росли чахлые кусты и редкие, искривленные ветром деревца. Вдали виднелась серая лента Андуина. Боромир огляделся. Вокруг было тихо, пустынно. Никаких признаков орков. Он сделал несколько шагов в сторону, стараясь двигаться уверенно, хотя каждый шаг отдавался болью и требовал усилия. Ноги казались ватными, тело — чужим и непослушным. Он стиснул зубы. Ничего, он справится. Он отошел на несколько десятков шагов от входа в землянку, скрылся за кустами. Чувство облегчения смешивалось с торжеством. Вот! Он смог! Без ее помощи! Эта мысль придала ему сил. Он уже представлял, как вернется в землянку с независимым видом, как бросит небрежное "Все в порядке". Но по дороге назад, тело все же его предало. Навалилась резкая слабость, ноги подогнулись, мир качнулся перед глазами. Он попытался удержаться на ногах, но не смог. Земля стремительно пошла навстречу. Он упал на колени, потом завалился на бок, больно ударившись раненым плечом о камень, спрятанный в жухлой траве. Острая боль пронзила тело, выбив из легких воздух. Он лежал на земле, тяжело дыша, чувствуя, как по лицу текут слезы — слезы боли, бессилия и унизительного, жгучего стыда. Он потерпел поражение. Снова. Не в битве с орками, не в схватке с могучим врагом, а в жалкой попытке самостоятельно дойти до кустов. Он был слаб. Беспомощен. И она, эта истерлингская девчонка, сейчас выйдет и увидит его – поверженного, валяющегося в пыли. Стыд был почти физически ощутим, он сдавливал горло, мешал дышать. Он услышал шорох у входа в землянку, потом торопливые шаги. Морана! Он зажмурился, не в силах смотреть ей в глаза. Лучше бы орки добили его там, на Амон Хен… — Боромир! — ее голос звучал встревоженно. — Что случилось? Ты ранен? Она подбежала и опустилась рядом с ним на колени. Ее руки осторожно коснулись его плеча, головы. — Я… упал, — прохрипел он, отворачивая лицо. Голос был чужим, дребезжащим. — Я же говорила, тебе еще рано ходить так далеко! — в ее голосе слышались и упрек, и беспокойство. — Ты ушибся? Плечо? Рана не открылась? Она попыталась осмотреть его плечо, но он резко отстранился, насколько позволяла слабость. — Не трогай меня! — прошипел он. — Я сам встану… — Не глупи! — сказала она почти сердито. — Позволь мне помочь. Ее руки снова коснулись его, на этот раз увереннее. Одна легла на здоровое плечо, другая под спину. — Опирайся на меня, ну же, — скомандовала она деловым тоном, в котором не было ни жалости, ни насмешки — только практическая необходимость. — Давай, попробуем встать. Медленно. Боромир стиснул зубы. Подчиниться? Но выбора не было. Он был слишком слаб, чтобы подняться самому. С ее помощью, кряхтя от боли и унижения, он кое-как поднялся на ноги. Он опирался на ее хрупкое, но на удивление сильное плечо, чувствуя ее тепло, запах ее волос, смешанный с ароматом трав. Эта близость была мучительной. Он чувствовал себя огромным, неуклюжим, жалким рядом с ней. Возвращение в землянку показалось ему вечностью. Каждый шаг был мукой — и физической, и душевной. Наконец, она уложила его обратно на ложе. Он отвернулся к стене, не в силах смотреть ей в глаза. Он слышал, как она быстро и деловито собирает все необходимое — чистые тряпицы, склянки с настоями, мази. — Повернись, пожалуйста, — сказала она тихо, но настойчиво. — Нужно осмотреть рану. Он молча повиновался. Стыд был так велик, что уже не оставлял места для гнева или упрямства. Он чувствовал, как она осторожно снимает повязку. Он заставил себя не смотреть на рану, не смотреть на нее. Взгляд его уперся в земляной потолок, в переплетение корней, похожее на зловещую паутину. — Ох, от удара рана немного открылась, — проговорила она после паузы. — Впрочем, совсем чуть-чуть, вновь зашивать не надо. Но теперь… теперь тебе придется снова лежать спокойно. И никаких попыток геройствовать, слышишь? Она говорила мягко, без упрека, но Боромиру казалось, что он слышит в ее голосе насмешку. Он молчал, стиснув зубы. Она промыла рану, что-то прошептав над ней на своем языке — какое-то заклинание, от которого у Боромира стали слипаться глаза, — а затем наложила свежую повязку с пахучей зеленоватой мазью. Ее пальцы были легкими и уверенными. Закончив, она укрыла его одеялом. — Отдыхай, Боромир, — сказала она. — Постарайся уснуть. Она отошла к очагу. Боромир лежал неподвижно, глядя в одну точку. Чувство беспомощности и стыда душило его. Он, Боромир, гордость Гондора, пал из-за того, что не смог самостоятельно выйти по нужде! Упал, как мешок с требухой! И эта девчонка, эта истерлинка, видела все! Помогала ему подняться, тащила его, как пьяного мужика из канавы! А теперь снова нянчится с ним, словно с младенцем. Он ненавидел ее в этот момент — за ее непрошеную заботу, которая лишь подчеркивала его собственное унизительное положение. Он ненавидел себя — за свою слабость, за то, что позволил себе эту нелепую выходку. И снова, как червь, точила мысль о Кольце. Его падение там, на Амон Хен, было куда страшнее этого жалкого падения у кустов. Там он поддался искушению, предал друзей, чуть не погубил все дело. А что, если из-за него, из-за его слабости, Кольцо уже у Врага? Что, если армии Мордора уже идут на Минас Тирит, а он, Боромир, лежит здесь, беспомощный, под опекой истерлингки? Страх ледяными пальцами сжал его сердце. Все будет кончено. Гондор падет. Мир погрузится во тьму. И виной тому будет он. Эти мысли были невыносимы. Он закрыл глаза, пытаясь отогнать их, но они возвращались снова и снова, переплетаясь со жгучим стыдом за свою нынешнюю слабость. Позже, когда вновь пришло время менять повязку, неловкость стала почти невыносимой. Морана подошла, как обычно, со своими склянками и чистыми тряпицами. Она молча развязала старую повязку на его плече. Боромир лежал не двигаясь, глядя в потолок, стараясь не замечать ее прикосновений. Но это было невозможно. Ее пальцы были прохладными и легкими, когда она осторожно очищала кожу вокруг раны влажной тряпочкой. Он чувствовал ее дыхание на своей коже. Она работала сосредоточенно, склонив голову, ее каштановые волосы упали на ее плечи, несколько прядей коснулись его груди. Боромир вздрогнул, словно от ожога. Он ощутил странный, незнакомый трепет, который тут же сменился раздражением и смущением. Он скосил глаза, наблюдая за ней. Ее лицо было серьезным, сосредоточенным. Ни тени смущения или неловкости от того, что она прикасается к обнаженному телу мужчины, находится с ним наедине в этом тесном пространстве. Она двигалась уверенно, ее руки были умелыми и точными. Эта ее деловитость, это отсутствие всякого жеманства или стыдливости, которые, как он полагал, должны быть присущи порядочной женщине, сбивали его с толку. В его голове мелькнула неприятная мысль. Может, она просто… привыкла? Может, у нее на Востоке… там, в этом городе Равна… были другие нравы? Или, может, она… Он не решался додумать мысль до конца, но она назойливо лезла в голову. Может, она не так невинна, как кажется? Может, ее не смущает мужская нагота, потому что она видела ее не раз? Может, она… падшая женщина? Эта мысль была отвратительной, но она почему-то приносила странное, извращенное облегчение его уязвленной гордости. Если она падшая женщина, то ее забота, ее прикосновения — это не милость, а… ремесло, за которое она потом потребует плату. Он тут же мысленно одернул себя. Что за мерзость лезет ему в голову? Он не имел никаких оснований так думать. Ее поведение, несмотря на дерзость в спорах, было скромным. Эта мысль была недостойной его, сына Наместника. Но она отражала его собственное смятение. Он был неуклюж и неопытен в общении с женщинами. В Минас Тирите он вращался в кругу воинов или советников отца. Придворные дамы всегда казались ему хитрыми, расчетливыми интриганками. Он старался держаться от них на расстоянии. У него не было ни времени, ни желания на романтические увлечения. А Морана… она была совсем другой. Прямая, подвижная, умная, не боящаяся спорить и работать руками. И эта ее непохожесть пугала, вызывала в его душе бурю противоречивых чувств. — Готово, — сказала Морана, улыбаясь. Он ничего не ответил, только кивнул, не глядя на нее. Она собрала свои склянки и тряпки и отошла, оставив Боромира один на один со своим стыдом, болью и страхами. Время шло. Сквозь щели в завесе в землянку проникали тонкие золотистые лучи солнца, рисуя на земляном полу причудливые узоры. Морана тихо занималась своими делами, она старалась не шуметь, двигалась почти бесшумно, и это молчаливое присутствие раздражало Боромира еще больше. Наступила ночь. Огонь в очаге почти погас, лишь тлели красные угольки, отбрасывая слабые, колеблющиеся отсветы на стены землянки. Морана спала на своей подстилке недалеко от очага, свернувшись калачиком под старым плащом. Боромиру не спалось. Боль в ранах то утихала, то вспыхивала с новой силой, но хуже была душевная смута. Он повернулся на здоровый бок, чтобы не видеть ее, но взгляд его невольно упал на спящую девушку. Она спала глубоко, доверчиво, чуть приоткрыв губы. Длинные ресницы отбрасывали темные тени на бледные щеки. Густые каштановые волосы разметались по подстилке, несколько прядей упали на лоб, и в слабом свете тлеющих углей они казались отлитыми из чистого золота. Она была красива. Боромир ощутил укол раздражения. Он всегда знал, что она недурна собой — это было очевидно с первой встречи. Но сейчас, в тишине ночи, в этой уязвимой беззащитности сна, ее красота предстала перед ним как-то иначе. Не просто как приятная внешность, а как нечто… значительное. Тревожное. Он смотрел на нее, хмурясь. Да, красива. Но эта красота казалась ему неуместной, неправильной. Она была истерлинг, она не имела права быть красивой. Эта красота не принесет ей добра в этом жестоком мире, особенно если она действительно одинока и беззащитна, как утверждает. А для него… для него она была лишь еще одним источником смятения. Еще одним напоминанием о том, как все сложно, как все неправильно в его нынешнем положении. Он, воин, привыкший к грубой простоте походной жизни, к мужскому обществу, к битвам и опасностям, оказался заперт с красивой молодой женщиной, от которой зависела его жизнь. Это было нелепо и опасно. Он сердито отвернулся, заставив себя смотреть на темную стену. Но образ спящей девушки стоял перед его глазами. Ее спокойное лицо, разметавшиеся волосы, беззащитность… И стыд за собственную беспомощность снова опалил его. Он был слаб. Слаб телом, раз не мог сделать и пары шагов без ее помощи. Слаб духом, раз позволял себе отвлекаться на ее внешность, раз чувствовал это непрошеное, смутное волнение при мысли о ней. Проклятье, мысленно выругался он. Нужно было взять себя в руки. Выбросить из головы все эти глупости. Сосредоточиться на главном — на выздоровлении и скором возвращении в Гондор. Но где-то в глубине души шевелилось сомнение. Все было не так просто. И этот день лишь усугубил путаницу в его душе.