Глава 16

Обратный путь тянулся бесконечно долго. Солнце уже клонилось к западу, окрашивая небо в тревожные багряные тона, когда вдали показались наконец знакомые очертания Ост Риммона. Крепость, примостившаяся на своем холме, казалась с этого расстояния маленькой, уязвимой, точно заблудившийся ребенок среди суровых гор. Воздух был недвижим и тих, но тишина эта не успокаивала, а давила, полная затаенного, еще не выплаканного горя. Отряд ехал молча. Воины — Форлонг, Хиргон и Иорлас — ехали позади, суровы и немногословны. Даже Морана, обычно живая и готовая подбодрить спутников шуткой или расспросами, притихла, кутаясь в свой плащ и бросая сочувственные взгляды на спасенных юношей. Сыновья лорда Малхира сидели на лошадях сгорбившись, лица их были бледны, а в глазах застыло то страшное, взрослое понимание непоправимости, которое война так безжалостно впечатывает в детские души. Младший, Келебрин, то и дело тихо всхлипывал, утирая слезы грязным кулаком, а старшие, Халмир и Эрдан, смотрели перед собой невидящим взглядом, окаменев от пережитого ужаса и потери отца. Боромир ехал во главе отряда. Он выполнил задание. Он вернул троих. Но цена… Цена была слишком высока. Образ обезглавленного лорда Малхира, его верных оруженосцев, головы на кольях — все это стояло перед глазами, вызывая глухую, холодную ярость и чувство вины. Он, капитан Гондора, не смог уберечь их. И новость о том, что орда истерлингов скоро двинется на Минас-Тирит, тяжелым камнем лежала на сердце. Время уходило, как песок сквозь пальцы, а он был здесь, на этом забытом рубеже, когда должен быть там, в сердце обороны. Когда на горизонте показались сторожевые башни Ост Риммона, на стенах уже заметили их приближение. Тревожный рог протрубил короткий сигнал. К тому времени, как они подъехали к воротам, весь небольшой гарнизон и почти все жители крепости высыпали во внутренний двор. Лица были напряжены, полны тревожного ожидания. Люди всматривались, пытаясь разглядеть возвращающихся, считая их по головам. Увидев троих юношей, живых, пусть и измученных, толпа облегченно выдохнула, раздались радостные возгласы, кто-то заплакал от счастья, пряча лицо в ладонях. Но радость была недолгой, как вспышка молнии. Люди искали глазами своего лорда, Малхира, его знакомую седую бороду, и не находили. Страшные вопросы повисли в воздухе, смешанные с вновь нарастающей тревогой. Леди Гландир стояла на невысоких ступенях главной башни, прямая, бледная, как мраморное изваяние. Рядом с ней — ее дочь Баргвен и комендант Гондрад, снявший шлем и державший его в руке. Когда Боромир спешился и помог спуститься Келебрину, а затем и его братьям, Гландир медленно сошла со ступеней. Она не бежала, не кричала. Она подошла к своим сыновьям, и тонкие руки ее дрожали, когда она касалась их лиц, их волос, словно не веря своим глазам. — Халмир… Эрдан… Келебрин… — прошептала она, и слезы, которых никто не видел на ее лице, казалось, целую вечность, вдруг хлынули из ее глаз. Она медленно опустилась на колени прямо в пыль двора, обнимая всех троих разом, прижимая их к себе с такой силой, будто боялась, что они снова исчезнут. Юноши цеплялись за нее, их долго сдерживаемый ужас и горе наконец нашли выход. Эта сцена была настолько трогательной и одновременно душераздирающей, что даже суровые воины отворачивались, смахивая непрошеную слезу. Несколько мгновений двор молчал, слышны были только рыдания леди Гландир. Потом она медленно подняла голову, ее заплаканные глаза нашли Боромира. — Господин Боромир… мой муж… Малхир… где он? Боромир подошел ближе и склонил голову. Его волосы были спутаны, лицо покрыто могильной пылью. — Госпожа Гландир, — сказал он тихо, но голос его прозвучал в наступившей тишине оглушительно громко. — Ваши сыновья спасены. Но лорд Малхир… он пал. И его оруженосцы тоже. Они умерли, как подобает воинам, защищая свою честь. Не склонив свои головы. Их... их тела мы похоронили там же, на холме Амон-Каран. Раздался пронзительный женский крик — то плакали жены погибших оруженосцев, стоявшие тут же, в толпе. Леди Гландир застыла, ее лицо стало пепельным. Она покачнулась, и Гондрад с Боромиром едва успели подхватить ее под руки. Она не лишилась чувств, нет, просто силы вдруг оставили ее, как вода уходит из разбитого кувшина. Она смотрела перед собой невидящим взглядом. — На Амон-Каране... сколько себя помню, всегда росли алые цветы… — прошептала она наконец, голос ее был слаб и надтреснут. — Алый… теперь это цвет нашей скорби. Их цвет. Мордорский. Я ненавижу алый цвет. Она перевела пустой взгляд на Морану, стоявшую чуть поодаль, бледную и тихую, похожую на тень. Леди Гландир протянула к ней дрожащую руку. — А вы… Госпожа Морана… Вы были там? Вы видели это? И вы… вы помогли вернуть моих мальчиков? — Мы все старались, госпожа, — смущенно пробормотала Морана, делая шаг вперед и осторожно беря холодную руку Гландир. — Капитан Боромир вел переговоры, он… — Капитану Боромиру моя вечная благодарность, — сказала леди Гландир, кивнув Боромиру с прежним достоинством. — Он истинный сын Гондора. — Госпожа Морана лично убедила вождя истерлингов похоронить павших, — проговорил Боромир глухо, стараясь скрыть свое смятение. — И она... не раз усмиряла нашу взаимную ненависть с их главарем. Без нее все могло бы закончиться гораздо хуже. Морана удивленно посмотрела на него, ее глаза блестели от слез. — Я ваша должница навеки, госпожа Морана. — Леди Гландир сжала ее руку чуть крепче, и в ее взгляде, полном горя, мелькнула искренняя, глубокая благодарность. — Просите чего угодно — и если это будет в моих силах, я сделаю это для вас. Морана окончательно смутилась. — Ну что вы, госпожа, право… Не стоит… Я просто… просто не могла иначе. Я сама потеряла отца… — Она осеклась, вспомнив, видимо, свою семью, и лицо ее на мгновение омрачилось. Боромир наблюдал за этой сценой с тяжелым, противоречивым чувством. Он видел искреннюю, глубокую благодарность леди Гландир, обращенную к Моране. Он понимал — и это было неоспоримым фактом — что без Мораны, без ее смелости и вежливой дипломатии, эта миссия могла бы закончиться куда трагичнее. Возможно, они бы не вернулись вовсе, или вернулись бы с пустыми руками, а мальчики разделили бы судьбу отца. Его уважение к ней выросло еще больше, стало почти осязаемым. Но вместе с уважением росло и другое чувство — жгучая, неприятная подозрительность, смешанная с чем-то еще, чему он не мог дать названия. Жених. Эта мысль сверлила его мозг, как червь. Кто он? Такой же варвар, как те, что служат Саурону? Почему она ушла от него так далеко? Почему молчала? Ложь это была или правда? Ему отчаянно хотелось спросить ее, потребовать ответа, но… как? Пока леди Гландир, поддерживаемая сыновьями и дочерью, медленно, как во сне, шла к своим покоям, а двор наполнялся тихим плачем и скорбными разговорами, Боромир коротко доложил Гондраду о результатах переговоров и о том, что истерлинги скоро двинутся на юго-восток, к Минас-Тириту. Ост Риммон, похоже, был вне опасности. Это известие принесло мрачное облегчение — крепость была спасена от осады, но цена этого спасения была ужасна, а угроза столице стала еще ближе. Обстановка в крепости стала тяжелой, гнетущей, как перед грозой. Боромир чувствовал эту тяжесть всем своим существом. Он, привыкший к битвам и потерям на поле боя, остро ощущал горе этих людей, запертых в маленькой крепости, потерявших своих защитников. Боромир посмотрел на свои руки — они все еще были в пыли и засохшей грязи от копания могил. Он подошел к Моране, которая стояла у стены двора, обхватив себя руками и глядя на скорбь вокруг отсутствующим взглядом. — Морана, — начал Боромир нерешительно. Он хотел спросить. Напрямую. О женихе. О Равне. Но слова застряли в горле. Как можно говорить о таком сейчас, среди этого горя? — Я хотел поблагодарить тебя. За твою помощь. И смелость. Без тебя… — Ну что ты, Боромир, — она обернулась, на ее лице была легкая, печальная улыбка. — Мы же вместе были. Помогали друг другу. Ты был очень храбр там, в шатре. Я все боялась, что ты его… ну… огреешь чем-нибудь по голове. Признайся, хотелось ведь? — Хотелось, — подтвердил он, снова чувствуя себя неловко от ее прямоты. — И не раз. Но я хотел спросить… там, у вождя… ты сказала… Но Боромир не успел договорить. Подошел комендант Гондрад, лицо его было серым и усталым. — Господин Боромир, госпожа Морана. Госпожа Гландир просит вас разделить с нами скорбную трапезу. Почтить память павших. Прошу вас. Боромир нахмурился. Ему нестерпимо хотелось уехать. Немедленно. Каждый час промедления казался ему преступлением перед Минас-Тиритом. — Гондрад, мы благодарны за гостеприимство, но должны выступать немедленно. Враг идет к столице. Я должен быть там. — Я понимаю, господин Боромир, — кивнул Гондрад с тяжелым вздохом. — Но уже скоро вечер, далеко вы не уйдете сегодня. Вы и ваша спутница измучены. Одна ночь. Завтра на рассвете мы дадим вам коней, провизию, вы быстро доберетесь до Минас-Тирита. Почтите память павших сегодня. А завтра, рано утром — в путь. Боромир колебался. Доводы Гондрада были разумны. Дорога ночью опасна. Да и оставлять Морану без отдыха после пережитого тоже было бы жестоко. Он посмотрел на нее — она выглядела очень усталой, почти прозрачной. — Хорошо, — наконец сказал он с неохотой. — Одну ночь. Но с первым лучом солнца мы выступаем. Прошу, подготовьте лошадей и провизию к рассвету. — Благодарю вас, господин, — тихо сказал Гондрад. — Идемте. Вам нужно отдохнуть и… привести себя в порядок. Умыться хотя бы. Скоро их позвали в большой зал, где уже накрыли столы для скромной, скорбной трапезы. Два длинных стола были уставлены простой едой — дымящейся похлебкой в глиняных мисках, нарезанным хлебом, кусками сыра. Около сорока человек — воины гарнизона, несколько женщин, чьи мужья пали рядом с лордом Малхиром или ушли в Минас Тирит, старики, слуги — сидели, понурив головы. Огонь в большом очаге трещал, отбрасывая неровные тени на их утомленные, печальные лица. Слышался лишь стук деревянных ложек о миски да редкие, сдавленные всхлипывания. Леди Гландир сидела во главе одного стола, между старшими сыновьями, Халмиром и Эрданом. Она почти не ела, лишь изредка подносила ко рту чашу с водой. Горе висело в воздухе тяжелым пологом, и даже вкус вина казался горьким. Боромир сидел напротив, рядом с младшим юношей, Келебрином, который вздрагивал от каждого резкого звука и жался к нему, словно ища защиты у этого большого, сильного человека. Сам Боромир тоже ел через силу, мысли его были далеко — у стен Минас Тирита, куда стягивались вражеские полчища. Но он чувствовал долг оставаться здесь, разделить эту печальную трапезу. Его взгляд то и дело невольно обращался к Моране. Она сидела чуть поодаль, рядом с Баргвен. Девушки тихо переговаривались о своем, и казалось, враждебность юной леди к чужестранке растаяла перед лицом общего горя. Морана выглядела бледной и уставшей, но держалась с тихим достоинством. Разговор за столом почти не шел. Кто-то из старых воинов негромко вспоминал лорда Малхира, его справедливость и горячую отвагу. Женщины тихо плакали, утирая глаза концами платков. Воздух был тяжелым, как надгробный камень. Именно в этой гнетущей обстановке, когда казалось, что горе объединило всех присутствующих, прозвучали роковые, нелепые слова. Один из воинов по имени Беренор, суровый и закаленный в боях, обратился к младшему сыну леди Гландир, Келебрину, пытаясь его как-то расшевелить. — Держись, парень. Твой отец был настоящим героем. А вы… вы молодцы, что выдержали. Тяжко вам пришлось там, у этих мерзких варваров? Звери они все, истерлинги эти... ничем не лучше орков. Всегда знал. Келебрин поднял на воина мутные, все еще полные ужаса глаза. Он попытался ответить, но слова давались ему с трудом. — Но... не все они звери... — молвил он тихо. — Да ну? — проговорил Беренор, подняв брови. — И кто же тот самый добрый истерлинг? — Ну... — Келебрин совсем смутился. — Госпожа Морана… она ведь хорошая... хотя и истерлингка. Она говорила с ними… на их языке. Слова мальчика упали в тишину, как камни в глубокий колодец. Стук ложек прекратился. Все разговоры оборвались на полуслове. В зале повисла мертвая, звенящая тишина. Затем, медленно, как один, все взгляды обратились к Моране. Десятки глаз — удивленных, недоверчивых, а затем мгновенно ставших холодными и враждебными, полных застарелой ненависти и свежего подозрения. Истерлингка. Слово прозвучало как приговор. Морана замерла, ложка выпала из ее руки и со стуком ударилась о стол. Кровь отхлынула от ее лица, оставив его мертвенно-бледным. Она растерянно переводила взгляд с одного сурового лица на другое. Тишина взорвалась ропотом. Сначала тихим, недоверчивым, потом все громче, злее, как гул потревоженного улья. — Истерлингка? — недоверчиво пробасил Форлонг, его тяжелый взгляд впился в Морану. — Как это… истерлингка? Такая милая девчушка... Быть не может... — Вот же напасть. Я как знал, как чувствовал, — устало вздохнул комендант Гондрад. — Господину Боромиру, конечно, виднее, но... — Эта девка… из ихних? — прошипела какая-то пожилая женщина в черном, сидевшая в дальнем конце стола, жена одного из погибших воинов. — А мы ее тут кормим… — Ходит тут, вынюхивает... — Да как же... госпожа Гландир говорила... целительница... — Мой брат погиб от их стрелы! А мы тут с ней за одним столом сидим? Голоса сливались в гневный гул. Люди подавались вперед, их лица темнели, глаза горели недобрым огнем. Страх, горечь потерь, вековая ненависть к врагам — все это нашло выход, обрушившись на одинокую девушку с Востока. Морана сидела неподвижно, опустив голову. Она не плакала, но Боромир видел, как она стиснула кулаки под столом, принимая эти словесные удары со стойкостью, которая поразила его больше, чем если бы она разрыдалась. — Она осквернила наш траур! — выкрикнул кто-то из дальнего угла. — Кровь лорда Малхира на руках ее соплеменников! Гнать ее из крепости! Вон! Толпа зашумела, поддерживая кричавшего. Несколько человек шагнули к Моране, их взгляды были полны угрозы. В этот момент Боромир вскочил на ноги так резко, что его тяжелый стул с грохотом опрокинулся назад. Все его сомнения, подозрения, ревность — все исчезло. Перед ним была она — девушка, доверившаяся ему, прошедшая с ним через смертельную опасность, и он не позволит никому ее тронуть. — Достаточно! — прогремел его голос, перекрывая шум толпы. Зал мгновенно смолк, пораженный его внезапным властным тоном. Он обвел зал тяжелым взглядом, от которого многие невольно опустили глаза. — Никто не тронет эту женщину. Она под моей защитой! Он сделал паузу, давая своим словам возыметь действие. — Да, она родом из земель, ныне подвластных Врагу, — продолжал Боромир так же твердо. — Но она же спасла мне жизнь, когда я лежал раненый, беспомощный, при смерти! Без ее помощи меня бы здесь не было! Она добровольно пошла с нами в лагерь истерлингов, рискуя собой ради спасения сыновей леди Гландир! Она проявила больше мужества и сострадания, чем многие из вас, кто смеет сейчас бросать в нее камни! Его слова ударили по толпе, заставив некоторых отступить. Но не всех. Тогда один из воинов, тот самый, что кричал про погибшего брата, снова подал голос. — Капитан Боромир, при всем уважении… она перебежчица, предательница своих. А перебежчикам веры нет! Сегодня она с нами, потому что ей выгодно или потому что боится. А завтра? Завтра она вернется к своим! Передаст им все, что узнала! Сколько таких было? Как можно доверять ей? Как можно держать ее в крепости, когда враг еще у ворот? — Да! Вон ее! — подхватил кто-то еще. — Не место ей за нашим столом! Боромир шагнул к дерзкому воину, его рука легла на эфес меча, скрытого под плащом. Его взгляд был ледяным. — Я сказал, она под моей защитой, — грозно сказал он. — Вы думаете, ей легко? Она же не виновата, что родилась там, среди этих варваров! Морана, до этого сидевшая с опущенной головой, медленно подняла взгляд на Боромира. В ее глазах читалось недоумение. — Вы думаете, она сама не страдает от этого? — продолжал Боромир, входя в раж защитника. — Так что проявите к ней сострадание, какое она проявила к вам! И если вы не хотите сидеть с ней за одним столом… — Он выпрямился, обводя зал тяжелым взглядом. — Тогда и я уйду вместе с ней, прямо сейчас! Посмотрим, как вы объясните это Наместнику! Заявление было неслыханным. Сын Наместника, герой Гондора, готов покинуть трапезу из-за какой-то истерлингки! Люди замерли, ошеломленные. Они могли ненавидеть Морану, но Боромир был для них представителем власти, их защитником. В это напряженное мгновение поднялась леди Гландир. Она медленно обвела зал своим ясным, скорбным, но исполненным силы взглядом. — Капитан Боромир прав, — сказала Гландир тихо, но ее голос разнесся по всему залу, и в нем звучала сталь. — Эта дева, — она посмотрела на Морану с неожиданной теплотой, — которую вы так поспешно осудили, проявила больше чести, сострадания и истинного благородства, чем многие из вас, кричащих сейчас. Она снова обвела взглядом притихших людей. — Госпожа Морана — моя гостья. Гостья Ост Риммона. Пока я хозяйка в этих стенах — хотя бы по праву вдовства! — никто не смеет ее оскорбить или причинить ей вред. Кто не желает сидеть с ней за одним столом — может уйти. Леди Гландир села, и ее слова, произнесенные с тихим достоинством и неоспоримой властью, возымели действие. Никто не посмел возразить вдове лорда, чье горе было так свежо и чья воля была законом в этой крепости. Ропот утих, люди продолжили трапезу, но тяжелая враждебность осталась висеть в воздухе плотным, удушливым облаком. Они подчинились, но не поняли. Истерлингка оставалась истерлингкой. Боромир медленно опустил руку с эфеса меча. Он посмотрел на Морану. Лицо ее было все еще бледным, но в глазах не было слез — только глубокая, затаенная печаль и усталость. Он вдруг с леденящим ужасом подумал — а как ее примут в Минас Тирите? Если даже здесь, в маленькой крепости, где она только что совершила подвиг, ее встречает такая ненависть, то что будет в столице, полной гордых и подозрительных лордов, полной людей, чьи родные гибли от рук истерлингов? Он боялся, что после сегодняшнего Морана передумает идти с ним. Откажется ехать в Минас Тирит, где ее ждет только ненависть. Захочет остаться здесь, под защитой леди Гландир, или, может быть, попытается пойти в Эриадор или вернуться… Куда? В Равну, к своему жениху? Эта мысль снова вызвала глухое раздражение. — Спасибо, Боромир, — вдруг тихо прошептала Морана. — Не за что, — буркнул он, чувствуя себя неловко. Ему хотелось сказать что-то еще, подбодрить ее, но слова не шли. Он просто стоял рядом, ощущая себя большим и неуклюжим рядом с ее тихой печалью. — Мы уходим завтра на рассвете. Ты все еще готова идти со мной? — Конечно, я пойду с тобой. Куда же мне еще идти? — В ее голосе прозвучала тихая горечь. — Здесь… мне тоже не место, как видишь. — В Минас-Тирите будет нелегко, — предупредил он хмуро. — Я знаю, — она слабо улыбнулась. — Но ты ведь... защитишь? Боромир промолчал, но его взгляд был красноречивее слов. Да. Он защитит. Он дал слово. Люди расходились, стараясь не встречаться с ними взглядом. Слуги торопливо убирали со стола, тоже избегая смотреть в их сторону. Леди Гландир, утомленная и подавленная, удалилась в свои покои вместе с сыновьями и дочерью. Гондрад пробормотал что-то насчет караулов и тоже откланялся. Боромир и Морана остались почти одни в опустевшей зале. Скорбная трапеза была безнадежно испорчена. — Пойдем, — сказал Боромир. — Тебе нужно отдохнуть. Они вышли во двор. В крепости стояла тишина, но Боромир чувствовал затаенную враждебность, исходившую от темных окон, от молчаливых стен. Он проводил Морану до двери ее комнаты. — Запрись, — посоветовал коротко. — На всякий случай. — Хорошо, — слабо кивнула девушка. — Доброй ночи тебе, Боромир. Спасибо за твою защиту! — Доброй ночи. Она скрылась за дверью. Щелкнул засов. Боромир постоял немного, прислушиваясь к тишине. Затем пошел к себе. Он чувствовал себя совершенно опустошенным.

***

Поздний вечер опустился на Ост Риммон вязкой, непроглядной тишиной. Люди разошлись по своим углам, унося с собой горе и затаенный страх перед истерлингкой, волею судеб оказавшейся среди них. Окна домов в крепости темнели, лишь кое-где тускло мерцали огоньки свечей, да на стенах вышагивали часовые, их силуэты едва угадывались во мраке. Только отдаленный, тоскливый вой какого-то ночного зверя доносился со стороны гор, напоминая об опасности, что окружала этот маленький островок гондорского присутствия. Боромир не мог найти себе места. Он прошелся по опустевшему двору, чувствуя на себе невидимые, но ощутимые взгляды из темных окон. Вернулся в отведенную ему комнату — простую, с грубо сколоченной кроватью, столом и сундуком и небольшой банной по соседству с деревянной купелью, наполненной прохладной водой. Леди Гландир позаботилась, чтобы ему принесли чистую одежду взамен его запыленной и местами порванной походной — плотную льняную рубаху темно-серого цвета, добротные штаны и крепкую кожаную куртку без гербов, простую, но надежную. Боромир помылся, переоделся, чувствуя себя немного не в своей тарелке в этой непривычной чистоте после дорожной грязи. Новая одежда сидела ладно, но не могла скрыть внутренней смуты. Он подошел к узкому окну, выходившему на внутренний двор. Где-то там была Морана. Что с ней теперь? Переживает ли? Тревожится? Или уже спит, забыв обо всем с легкостью, свойственной ее природе? В дверь его комнаты тихо постучали. Так тихо, что Боромир сначала подумал — показалось. Но стук повторился, настойчивее. — Войдите, — сказал он, оборачиваясь. Дверь приоткрылась, и на пороге появилась Морана. — Боромир? Это я. Можно на пару слов? — Морана? Разве ты не должна была запереться, а не шататься по крепости в позднее время! А что если... Он оборвал себя. Вид ее остановил мысль, как внезапный порыв ветра гасит свечу. Она была одета не в зеленое платье и не в свой походный наряд. На ней был новый дорожный костюм, явно сшитый по мужскому образцу: темно-коричневые штаны, заправленные в высокие кожаные сапоги, темно-зеленая рубаха из добротной ткани, перехваченная на талии кожаным равнийским поясом. Поверх рубахи были надеты кожаные подтяжки, придававшие ее облику вид разбойницы из северных сказок. В руке она держала меч — не тот короткий клинок, что был у нее раньше, а настоящий, добротный гондорский меч в простых кожаных ножнах. — Госпожа Гландир была так добра… — начала Морана, чуть смущенно улыбаясь. — Сказала, что платье — это красиво, но для долгого пути верхом и возможных… неприятностей, лучше что-то другое. Как тебе? Не слишком по-мальчишески? Боромир с трудом отвел взгляд от ее бедер, обтянутых плотной тканью штанов. Он никогда раньше не видел ее в такой одежде. Это было… неожиданно. И волнующе. И тревожно — мысль о том, что другие мужчины будут видеть ее вот так, в этих облегающих штанах... Он откашлялся, стараясь придать голосу строгость. — Вполне удобно, — пробормотал он, отчего-то хрипло. — Для дороги — в самый раз. И меч… хороший клинок. — Да! Вот и я так подумала! — оживилась Морана, ее глаза блеснули прежним огнем. — Госпожа Гландир сказала, что он принадлежал ее покойному мужу. Лежал без дела. Так и сказала — пусть еще послужит. Но я ведь совсем не умею... Так, махать если только. Боромир, — она посмотрела на него с надеждой, — Может быть… может быть, ты научишь меня? Хотя бы немного? В дороге ведь всякое может случиться. Я говорила, что не хочу сражаться... и после того орка я только сильнее это осознала. Но я и не хочу быть легкой добычей, если снова придется… Она смотрела на него с такой искренней просьбой, что сердце его невольно смягчилось. — Это не женское дело, Морана, — все же неуверенно проговорил Боромир. — Меч тяжелый, серьезный бой требует силы, выдержки, которой у тебя… — он осекся, не желая ее обидеть, но мысль была ясна. — Но сила не только в мышцах, — мягко возразила она. — Иногда ловкость и быстрота важнее. Пожалуйста, хотя бы несколько уроков. Во время привалов в пути? Я буду очень стараться! — Хорошо, — вздохнул он. — Попробую. Завтра, во время привалов. Но не жди чудес. Мастерство приходит с годами тренировок. — Спасибо! — просияла Морана. — Я знала, что ты согласишься. А теперь… ты не хотел бы выйти на воздух? Нужно соблюдать местные гондорские обычаи, — она усмехнулась. — А на балконе у оружейной так славно пахнет цветами… И мне хотелось бы… поговорить. Если ты не слишком устал. Боромир кивнул. Ему тоже хотелось поговорить. Выяснить. Раз и навсегда. Они вышли из душных коридоров на небольшой каменный балкон, нависавший над внутренним двором крепости. Воздух был прохладен и чист, действительно пахло какими-то ночными цветами из сада леди Гландир и дымком догорающих очагов. Внизу было темно и тихо, лишь изредка слышались шаги часового на стене. — Боромир… — начала Морана тихо, не поворачиваясь. — То, что было за трапезой… Мне очень жаль, что так вышло. Я правда не хотела ставить тебя в неловкое положение. — Это не твоя вина, — сказал Боромир глухо. — Люди напуганы. Они ищут, на кого выплеснуть свой страх и горе. — Но все же, — она повернулась к нему, ее лицо в полумраке казалось почти сердитым. — Даже ради добрых намерений, не стоило выставлять меня невинной страдалицей! Будто мое происхождение — клеймо на душе! — О, я и не думал... — начал он, запнувшись. — Я равнийка и очень люблю свою Родину! У меня чудесный народ! Я не стыжусь и не страдаю из-за своего происхождения! Наоборот! Это так, к слову... — Прошу прощения, я не имел в виду... — Вот так. Они неловко постояли молча. Над головой раскинулось небо — глубокое, звездное, будто нарочно молчаливое. Тишина между ними затянулась. Наконец Боромир не выдержал. — Морана. Там, в шатре… ты сказала Дартару, что обручена. Что у тебя есть жених в Равне. Это… это правда? Он затаил дыхание, ожидая ответа. Морана медленно повернулась к нему. Она вздохнула — долгий, задумчивый вздох. — Жених? — она тихо усмехнулась. — Ах, этот жених… Он выручал меня не раз. — Выручал? — не понял Боромир. — Да, — она вздохнула. — Видишь ли, Боромир… Я поняла одну вещь за время моих странствий. Мужчинам часто недостаточно простого отказа от женщины. Они воспринимают его как вызов, как игру. Они думают, что женщина кокетничает, что ее нужно уговорить, убедить… или просто взять силой. Но стоит сказать, что ты обещана другому мужчине, что на тебя уже есть хозяин… о, это их останавливает гораздо вернее! Она говорила это спокойно, почти бесстрастно, но Боромир чувствовал скрытую боль за этими словами. — И тогда… тогда я придумала его. Жениха, — продолжала она. — Который ждет меня где-то там, в далекой Равне. Который сильный, ревнивый и обязательно отомстит, если со мной что-то случится. Ты не поверишь, Боромир, но упоминание другого мужчины… оно действует на них гораздо сильнее, чем мои собственные слова, мое собственное нежелание. Так что если мужчина мне не мил, я всегда ему лгу про этого жениха. И берегу правду для... по-настоящему милых мне... Она внезапно замолчала, пристально глядя ему прямо в глаза, словно с какой-то непонятной, затаенной мольбой. Затем тягостно вздохнула и продолжила. — Так что нет у меня никакого жениха, Боромир. Я никому не обещана. — Она снова усмехнулась, на этот раз мрачно, — разве что тому мордорскому командиру, которому меня везли в качестве рабыни для утех. Но он, я думаю, уже утешился. Нашел себе другую несчастную игрушку. Их там много… было. Морана поспешно отвернулась от него и подошла к стене, где висел большой тусклый щит, служивший, видимо, зеркалом. Девушка поправила выбившуюся прядь волос, со странной тоской глядя на свое отражение. Боромир остался стоять на балконе неподвижно. Ее слова обрушились, как водопад. Нет жениха. Никого нет. Выдумка. Его накрыло волной такого огромного облегчения, что перехватило дыхание. Словно тяжелый камень, который он носил в груди весь этот день, рассыпался в пыль. Ему захотелось обнять ее, сказать что-то глупое… но он лишь стоял, не в силах произнести ни слова. — Морана… — начал он, не зная, что сказать. Все, что было на языке, казалось слишком пустым и нелепым. Девушка медленно подошла к нему. В ее глазах вновь стояли слезы — но она не плакала, лишь смотрела на него долгим, пристальным взглядом. А потом улыбнулась — слабой, дрожащей улыбкой, от которой у Боромира защемило сердце еще сильнее. И тут она сказала то, чего он никак не ожидал. — Могу ли... я тебя обнять? Боромир предусмотрительно отошел от края балкона во тьму коридора — мало ли кому приспичит гулять в такой поздний вечер и увидеть их — и еле заметно кивнул. Морана шагнула к нему и обняла — быстро, неловко, порывисто, как ребенок ищет утешения. Она уткнулась лицом ему в грудь, и он почувствовал, как ее плечи задрожали от сдерживаемых рыданий. На мгновение Боромир застыл, ошеломленный этой внезапной близостью. А потом… потом он осторожно, почти благоговейно, обнял ее в ответ. Его большие, сильные руки легли ей на спину, чувствуя хрупкость ее тела. — Ну что ты, Морана… к чему это... — бормотал он неуклюже, гладя ее по спине, не зная, как еще утешить. — Прости… я… я не должна была… Это все… новости о Вране… — О твоем брате? — Я так боялась… все эти годы ни слуху, ни духу… Я боялась, что он погиб... в какой-нибудь стычке, или умер от ран, или… — она снова всхлипнула. — Но он жив! Тот равнийский воин сказал… он теперь сотник. Большой человек. А еще тот воин сказал… что он безжалостен. Боромир мрачно кивнул. Он вспомнил свои прежние жестокие слова о ее брате, о том, что лучше бы тому умереть от гондорского меча, чем служить Саурону. И ему стало стыдно. Теперь, видя ее горе, ее растерянность, он больше не мог ее обвинять. Только сочувствовать. — Морана… — сказал он осторожно. — Это… это тяжелые вести. Но то, что он жив… это уже что-то. — А если он... — она посмотрела на него с отчаянием. — А если он… если он стал чудовищем? Что если… что если мы встретимся? Узнает ли он меня? Или… или он прикажет убить меня, как предательницу, что спелась с врагом? Я… я не знаю, что думать, Боромир! Она снова закрыла лицо руками. Боромир чувствовал себя совершенно беспомощным. Что он мог ей сказать? Утешить лживой надеждой? Он не умел лгать так искусно. Он мог лишь стоять рядом, подставив свое плечо, если она снова захочет опереться. — Морана, — проговорил он наконец, подбирая слова. — Я… я не знаю твоего брата. Не знаю, что сделала с ним Тьма. Но люди меняются. Иногда они делают страшный выбор. Она подняла на него заплаканные глаза. — А ты? Боромир… Скажи честно. Если бы… если бы твой брат Фарамир… вдруг перешел бы на сторону Саурона? Стал бы его полководцем? Что бы ты сделал? Вопрос застал Боромира врасплох. Он нахмурился, представив себе эту немыслимую картину. Фарамир… его тихий, мудрый, добрый брат… сражающийся под знаменем Мордора? Нет, это было нелепо, невозможно! — У меня не было бы больше брата, — ответил он твердо. Морана всхлипнула еще горше. — Неужели? Совсем? Ты бы… ты бы не плакал о нем? Боромир посмотрел на ее лицо, искаженное горем, и его собственная твердость пошатнулась. Он вспомнил свою любовь к Фарамиру, их детство, их споры, их молчаливое понимание. Смог бы он вычеркнуть его из сердца, даже если бы тот стал предателем? — Плакал бы, — признался он глухо, с трудом выдавив из себя это слово. — Да. Оплакивал бы того брата, которого знал. Того, кем он был. И, желая хоть как-то ее утешить, смягчить свою прежнюю резкость, добавил с невеселой усмешкой. — А затем... затем, возможно, я бы прорвался сквозь все мордорское войско, разогнал бы всех орков и назгул… — он махнул рукой, словно отгоняя нечисть, — добрался бы до него, схватил за шиворот, вытряс из него всю эту дурь… и притащил бы домой! И уже там хорошенько всыпал бы! Морана посмотрела на него сквозь слезы, и на ее губах появилась слабая, но светлая улыбка. — Правда? — Кто знает? — пожал плечами Боромир, чувствуя себя немного неловко от этой мальчишеской бравады. — Может быть. Ради брата иногда приходится делать глупости. Улыбка Мораны стала шире. Она снова вытерла слезы. — Спасибо, Боромир. Ты и правда... хороший человек. Девушка коснулась его руки — совсем легкое, мимолетное прикосновение. — Уже поздно. — внезапно бодро сказала она. — Нам рано вставать. Доброй ночи еще раз! Боромир вновь проводил ее до самой двери ее комнаты, вновь услышал щелчок засова. И вновь отправился на холодный балкон под огромное звездное небо. Той ночью Боромир не сомкнул глаз. Он лежал на узкой кровати, глядя в темноту, и снова и снова прокручивал в голове ее слова. Образ Мораны стоял у него перед глазами — смеющейся, спорящей, испуганной, решительной, уязвимой… и такой невероятно желанной. И он понял. С ужасающей ясностью он понял, что с ним происходит. Это не было просто влечением к красивой женщине. Это не было благодарностью за спасенную жизнь или уважением к ее стойкости. Это было нечто гораздо большее, ужаснее, опаснее. Это была любовь. Настоящая. Отчаянная любовь к этой странной девушке с Востока, с ее темным прошлым и янтарным солнцем в глазах. Чувство это было столь сильным, что пугало его. И вместе с этим осознанием пришел страх — страх отказа. Он вдруг понял, почему всегда был так неуклюж с женщинами, почему избегал душевной близости с ними, почему его комплименты звучали как приказы. Он боялся. Боялся не справиться, не оправдать ожиданий, быть отвергнутым. Всю жизнь его учили, что его главная ценность — в победах, в силе. Любовь, нежность, уязвимость — все это были территории, где он чувствовал себя неуверенно, как новобранец на поле боя. Внутри него жил тот самый мальчик, которому когда-то сказали, что любовь нужно заслужить, что ее не дарят просто так. А он… чем он мог заслужить ее любовь? Особенно сейчас, когда над Гондором нависла тень войны? Он хотел ворваться к ней в комнату прямо сейчас, наплевав на приличия, сказать ей все. Признаться в своих чувствах, неуместных, но таких настоящих. Но он не мог. Он страшился увидеть в ее глазах удивление, жалость или, хуже того, страх. Страшился ее отказа — а вдруг она не чувствует и сотой доли того, что сжигало его? Вдруг она видит в нем лишь защитника, спутника поневоле… или, хуже того, угадает ту грязь, что иногда кипит в его мыслях? Страшился реакции отца — что скажет Денетор, узнав, что его старший сын, надежда Гондора, потерял голову из-за истерлингки? Он ворочался на жесткой кровати, терзаемый сомнениями, до самого рассвета.

***

Утро выдалось ясным и прохладным. Ост Риммон просыпался медленно, все еще погруженный в траур. Но во дворе уже царила деловая суета — готовили коней для Боромира и Мораны. Леди Гландир распорядилась дать им двух лучших скакунов из своей конюшни — крепкого, выносливого Вереска, того самого коня лорда Малхира, которого они нашли раненым (теперь он почти оправился), отдали Боромиру, а Моране — резвую темную кобылу по имени Ольха. Им также собрали в дорогу припасы — хлеб, сыр, мясо, сушеные фрукты, фляги с водой. Леди Гландир вышла проводить их к воротам вместе с сыновьями и дочерью. Она снова поблагодарила их обоих, ее голос был ровен, но глаза полны благодарности. Люди, собравшиеся во дворе, провожали их молча, с той же затаенной подозрительностью глядя на Морану. Только юная Баргвен, к удивлению всех, помахала издалека рукой. — Храни вас Валар. — сказала леди Гландир. — Пусть звезды осветят вашу дорогу. Ост Риммон всегда будет помнить вас. Она сделала знак, и тяжелые ворота крепости со скрипом отворились, открывая дорогу на северо-восток, к далекому Друаданскому лесу и еще более далекому Минас-Тириту. Боромир помог Моране сесть на Ольху, стараясь не касаться ее дольше необходимого. Он вскочил на Вереска, чувствуя под собой мощь и стать боевого коня. — В путь, — скомандовал он коротко, и они быстро тронулись с места, оставив позади маленькую крепость. Они ехали рядом по небольшой дороге, уходящей на восток, к Минас-Тириту. Утреннее солнце золотило холмы, ветер трепал гривы коней и волосы Мораны, выбившиеся из-под капюшона. Она сидела в седле уверенно, ее новая одежда выглядела удобно и даже дерзко. Боромир смотрел на ее профиль, на легкий румянец на щеках от утреннего холода, на то, как она с любопытством оглядывала живописные окрестности. Слова признания рвались наружу. Он хотел сказать. Сейчас. Здесь. Но внезапный страх сковывал его язык. Страх последствий. Не сейчас. Быть может, потом. И он промолчал. Дорога уходила вдаль, петляя между холмами, уводя их все дальше от Ост Риммона, все ближе к сердцу надвигающейся бури. Они ехали рядом, двое на пороге великой войны, каждый со своими тайнами и своими невысказанными чувствами.