Глава 15

Утро следующего дня выдалось на редкость ясным и тихим, словно сама природа затаила дыхание перед неизвестностью. Солнце, еще не вошедшее в полную силу, золотило вершины дальних холмов и бросало длинные, синеватые, холодные тени в низины. Эта тишина и благолепие только сильнее давили на Боромира. Он стоял на стене Ост Риммона, кутаясь в плащ от утренней прохлады, и смотрел на север, туда, где в складках местности угадывался вражеский лагерь. — Все будет хорошо, Боромир. Мы справимся, вот увидишь, — бодро сказала Морана, появившись рядом так неслышно, что он вздрогнул. На ней снова была ее походная одежда, поношенная, но чистая, с неизменной вышивкой на плаще и поясом Равны, который сегодня, по нелепой прихоти судьбы, должен был стать им чем-то вроде щита. В прежнем наряде она снова стала той странствующей целительницей, той истерлингкой, которую он встретил в землянке у реки. Но что-то неуловимо изменилось. Или изменился он сам. — Будем надеяться, — ответил он глухо, снова устремив взгляд к далеким холмам. — Главное — держись позади меня и не вступай в разговор, если я не скажу говорить. И помни уговор: если что-то пойдет не так — разбросай все свои запасы гром-травы и беги. Без оглядки. Те свертки, они ведь наготове? Морана вздохнула, но спорить не стала. — Конечно, наготове. Восемь штук, как договаривались, ждут своего часа. Надеюсь, напрасно ждут. К ним подошли трое воинов, отобранных комендантом Гондрадом — Форлонг, крепкий, седоусый ветеран с тяжелым взглядом. Хиргон, молодой, но уже обветренный воин с быстрыми, цепкими глазами. И Иорлас, молчаливый лучник, чье лицо казалось высеченным из камня. Они несли два увесистых мешка, в которых глухо позвякивало золото — выкуп за лорда Малхира и его сыновей. Леди Гландир лично провожала их у ворот, ее лицо было бледным, но держалась она прямо. Гландир коротко благословила воинов, задержала взгляд на Боромире, полный отчаянной надежды, и на мгновение ее холодные пальцы стиснули руку Мораны. — Да хранят всех вас Валар, — прошептала она так тихо, что слова ее утонули в утренней тишине. Путь к лагерю истерлингов занял несколько томительных часов. Они ехали на лошадях осторожно, Иорлас впереди, высматривая следы и возможные засады, Боромир и Морана в центре, Хиргон и Форлонг замыкали шествие. Тяжелые мешки с выкупом — золотом, серебряными слитками, старинными кубками из казны Ост Риммона — были навьючены на двух крепких лошадей Форлонга и Хиргона. Золото звенело глухо и зловеще при каждом шаге, словно отсчитывая мгновения до опасной встречи. — Не отставай, Морана, — бросил он через плечо, заметив, что ее лошадь начала прижимать уши и замедлять шаг. — Держись рядом. — Стараюсь, капитан Боромир! — преувеличенно звонко откликнулась она. Форлонг и Хиргон переглянулись — не то с усмешкой, не то с сочувствием. Но чем ближе они подходили, тем ощутимее становилось присутствие врага. В воздухе витал едва уловимый запах дыма — не чистого древесного дыма, а какого-то кислого, едкого дыма чужих костров. Боромир чувствовал, как напрягаются его мышцы, рука сама ложилась на эфес меча, спрятанного под плащом. Он бросал короткие, тревожные взгляды на Морану. Ее лицо было сосредоточенным, бодрым, но Боромир видел, как она крепко сжимает лямку своей походной сумки, словно ища в ней опору. Путь пролегал по холмистой местности, поросшей травой и редкими кустарниками. Тишина стояла гнетущая, мертвая, нарушаемая лишь фырканьем лошадей, стуком их копыт да шелестом ветра. Гондорские воины ехали молча, погруженные в свои невеселые думы. Морана пыталась завести разговор с Иорласом о птицах, заметив в небе коршуна, но тот лишь неопределенно хмыкнул. — Какие-то неразговорчивые у нас выдались спутники, капитан Боромир, — пожаловалась она с улыбкой. — Все как на подбор! Не люди, а скалы. — Они сосредоточены на деле, Морана, — ответил он отрывисто. — Как и должно быть. Наконец, поднявшись на очередной пологий холм, они увидели его — тот самый лагерь, который еще недавно обходили стороной, затаив дыхание. Теперь он предстал перед ними во всей своей дикой, чужеродной и пугающей красе. Сотни шатров из кожи, грубой ткани, войлока пестрели на склонах низины. Слышался разноголосый гомон на незнакомых наречиях, ржание многочисленных коней, злобный лай собак, стук молотков в походных кузницах, где-то заунывно пела дудка. Над лагерем висел сизый, тяжелый дым от бесчисленных костров, смешиваясь с пылью, поднятой сотнями ног и копыт. Пахло жареным мясом, потом, навозом, нечистотами. Над шатрами колыхались знамена разных племен: темно-красные с вышитым черным змеем, темно-синие с кривыми алыми звездами, грязно-зеленые с оскаленным волком и многие другие, незнакомые Боромиру. Тут и там торчали грубо вырезанные из дерева идолы с разинутыми пастями, черепа животных, насаженные на колья у некоторых шатров — волков, баранов, а, может, и кого похуже. Картина необузданной и опасной силы. Их заметили сразу. Несколько всадников направили коней к ним, с любопытством разглядывая гондорцев и одинокую женщину среди них. Лица истерлингов были обветрены, взгляды — колючие и недружелюбные. Боромир выступил вперед, подняв руку в мирном жесте. — Мы пришли из крепости Ост-Риммон с выкупом за лорда Малхира и его сыновей! — громко произнес он на Всеобщем Наречии, показывая смятый пергамент с письмом. — Нас ждут. Проводите к вашему вождю Дартару! Немедленно! Всадники переглянулись, проворчали что-то на своем наречии. Один из них, воин с длинными черными усами, походивший на жука, махнул рукой — мол, следуйте за нами. Их провели вглубь лагеря, в самую гущу этой бурлящей, враждебной жизни. Шум и гам усилились. Гондорцев провожали сотни глаз — любопытных, враждебных, равнодушных, насмешливых. Взгляды кололи, как шипы. Кто-то что-то крикнул им вслед, послышался грубый смех. Боромир ехал, стараясь держать голову прямо, не обращать внимания на взгляды и выкрики. Он видел краем глаза, как Морана невольно кутается в плащ, натягивает капюшон пониже, словно пытаясь стать невидимой. — Выше голову, Морана, — сказал он тихо, не поворачиваясь. — Не давай им повода думать, что мы боимся их взглядов. — Это мне еще не страшно, — так же тихо ответила она, голос ее был напряжен. — Просто… народу многовато. И все смотрят так... пристально. — Пусть смотрят. Их подвели к большому шатру, заметно отличавшемуся от остальных — он был сшит из более качественной, толстой кожи, украшен грубой вышивкой и какими-то знаками, напоминавшими руны. У входа стояли двое рослых воинов в кольчугах и шлемах с рогами, вооруженные тяжелыми секирами. Лица их были суровы и неподвижны, как у истуканов. — Сверды, — тихо пробормотала Морана, когда они спешились. — Их вождь принадлежит к народу свердов. — И что это значит? Хорошо ли, плохо ли? — напряженно спросил Боромир, осматриваясь. Враги были повсюду. — А кто ж его знает! Может, и хорошо. Сверды — народ варяжский, стало быть, дальние родичи равнийцев. Морох Вороной, помнишь? Тот, про которого я рассказывала. Вот он как раз был свердом. Один из стражей у шатра, здоровенный детина с шрамом через всю щеку, услышав имя Мороха, повернул голову. Лицо его чуть оживилось. — Ого! Неужто и в ваших проклятых краях знают славное имя Мороха Вороного? — пробасил он с недоверием. — Что-то не верится. — А как же не знать! — бойко, даже с какой-то гордостью, подхватила Морана, прежде чем Боромир успел ее остановить. — Стыдно не знать такого великого человека! Снарядил отряд, прошел до самых дальних восточных морей, вернулся с сокровищами несметными, город построил из черного камня и золота! А правда говорят, он мог в ворона обращаться? Настоящего? — Истинная правда! — подтвердил второй страж, пониже ростом, но такой же суровый. — Я сам из того города родом. Мистрок! Лучше города нет на всем свете! Ну, или Мистранд, как вы, люди Запада, его зовете. Мистранд… Боромир нахмурился. Конечно, он слышал об этом огромном истерлингском сборище на берегу озера Рун. Место, подвластное Саурону. Город, откуда исходила мощная, черная ненависть к Гондору. Тут подоспел их конвоир, усатый жук, и разговоры смолкли. — Дальше пройдут только двое, — прорычал он. — Остальные ждут здесь. И никакого оружия в шатер! Боромир посмотрел на своих воинов. Форлонг едва заметно кивнул, его рука лежала на рукояти кинжала, спрятанного под плащом. Лица Хиргона и Иорласа были непроницаемы. — Ждите, — приказал Боромир тихо. — И будьте начеку. Малейшая опасность — дайте знать. Хоть силой в шатер врывайтесь, поняли? — Поняли, господин Боромир, — глухо отозвался Форлонг. Один из стражей у шатра бесцеремонно ощупал Боромира, проверяя, нет ли оружия. Боромир стиснул зубы. Отвратительно. Морану досматривать не стали, лишь смерили презрительным взглядом с ног до головы, будто она была пустое место. Тяжелый полог шатра откинули, пропуская их внутрь. Внутри было сумрачно и просторно, свет проникал лишь через небольшое дымовое отверстие наверху и от нескольких масляных ламп, чадивших и бросавших неровные тени. Воздух был густым от дыма очага, горевшего в центре, запаха кожи и пряных трав. Вдоль стен стояли сундуки, лежало оружие – мечи, копья, луки со стрелами. Вдоль стен шатра сидели на шкурах или низких скамьях пятеро воинов — все как на подбор, крепкие, угрюмые, с оружием наготове. Их лица были непроницаемы, глаза следили за каждым движением вошедших. В центре, на подобии трона, сложенного из толстых шкур и резных деревянных колод, сидел вождь. Дартар. Мужчина лет сорока, крепко сбитый, широкоплечий, с густой рыжей бородой, заплетенной в несколько кос, украшенных серебряными кольцами. Коротко стриженные рыжие волосы были перехвачены кожаным ремнем. Лицо его было обветренным, с резкими чертами, нос с горбинкой, возможно, когда-то сломанный в бою. Стальные глаза смотрели холодно, проницательно и с легким оттенком скучающей насмешки. Одет он был в добротную кожаную куртку поверх кольчуги, на поясе висел длинный меч в богато украшенных ножнах. В нем чувствовалась сила, уверенность и та спокойная, расчетливая жестокость, которая бывает страшнее открытой ярости. — Я Боромир, сын Денетора, Наместника Гондора, — произнес Боромир громко и четко, стараясь, чтобы голос не дрогнул от напряжения и враждебности, висевшей в воздухе. Про свое звание Военачальника он умолчал — это было бы здесь чистым безумием. Лев в клетке с гиенами. Вот кем он себя ощущал. — У-у, как... сын самого Наместника Гондора, — протянул Дартар с любопытством, но голос его сочился насмешкой. — Какая честь для моего скромного шатра, примите мое почтение! Прошу садиться... ах да, у нас тут не Гондор, стульев нет. Ну, тогда постойте. — Мы принесли выкуп за лорда Малхира из Ост Риммона и его сыновей, Дартар. — продолжал Боромир ровно, игнорируя издевку и кивая на мешки, которые двое слуг уже внесли и положили у ног вождя. — Как было условлено. Дартар медленно перевел взгляд с Боромира на Морану, задержав его на ней дольше, чем требовала простая вежливость. В его холодных глазах мелькнул живой, оценивающий интерес. — Это я уже понял, что вы принесли выкуп, — спросил он низким, рокочущим голосом, не отрывая взгляда от Мораны. — А это кто? Что за гондорская девица? Зачем она здесь? Боромир еле заметно кивнул девушке. — О... Не сочтите за дерзость, великий вождь, но я вынуждена с вами не согласиться! — шагнула вперед Морана, сделала легкий поклон, как было принято у варягов, и с какой-то обезоруживающей простотой расстегнула пояс, показывая золотое солнце на багровом фоне. Она говорила спокойно, хотя Боромир видел, как напряжены ее пальцы. — Я не гондорская девица вовсе! Я Морана из Равны, дочь Радоса. Я целительница, помогаю простым людям и сейчас сопровождаю господина Боромира, чтобы утвердить хоть какое-то мирное понимание между нашими народами. Грядет большая война, так, может, хотя бы пленных щадить будут с обеих сторон? Мы просим тебя, вождь, проявить милость и честь, как подобает знатному воину варягов. Отпусти заложников целыми и невредимыми. Леди Гландир ждет мужа и сыновей, душа ее вся изболелась. Дартар не спешил отвечать, наслаждаясь моментом, их напряжением. Наконец он задумчиво погладил рыжую бороду. — Равна… Далеко же ты забралась, девка. Слыхал я о вашем народе, да и воинов из Равны здесь достаточно. Говорят, вы искусные зодчие. И что женщины у вас красивые. Не врут, значит. Он снова окинул Морану медленным, оценивающим взглядом с ног до головы. Боромир почувствовал, как внутри у него все закипает от этого наглого взгляда. — Про отца твоего, Радоса, тоже слыхал. Говорили, мудры был... да гордый слишком. Для своего же блага. — Он усмехнулся без тени веселья. — Значит, дочка Радоса пришла просить за гондорцев? Дивные нынче пошли времена. — Времена всегда дивные, когда война стучится в двери, — вмешался Боромир, стараясь скрыть свой гнев за ледяным спокойствием. — Мы принесли золото, как вы требовали. Вот оно. Готовы забрать заложников. Он знаком велел одному из воинов Дартара развязать мешки. Тот подошел опасливо, будто Боромир мог укусить, дернул завязки — блеснуло золото, серебро, тускло сверкнули камни на кубках. Глаза истерлингов в шатре алчно блеснули, но они сидели неподвижно, ожидая слова вождя. Дартар лениво кивнул, почти не взглянув на золото. Все его внимание снова было приковано к Моране. — Золото — это хорошо, — проговорил он медленно. — Золото покупает мечи, коней и верность… на время. Не совсем еще обнищал ваш Гондор, значит. Но... есть вещи и поценнее золота. Он подался вперед, его стальные глаза впились в лицо Мораны. — Ты красива, дочь Радоса. Очень красива. И смела — прийти сюда, да еще и в компании гондорца, — он кивнул в сторону Боромира с плохо скрытой насмешкой. — Такая женщина — редкость. Настоящее сокровище. — Благодарю вас за доброе слово, вождь, — мило улыбнулась Морана. То ли притворялась так искусно, то ли и правда была польщена вниманием этого рыжего варвара. Боромир замер. — Я щедрый человек, дочь Радоса, — продолжал вождь, обращаясь только к Моране. — Я возьму это золото, оно мне пригодится. И я отпущу гондорцев. Но я хочу большего. Послушай, выходи-ка ты за меня замуж. Зачем тебе этот обреченный Гондор? У меня на родине большое богатство — стада, земли, верные воины. Будешь жить в почете, родишь мне сильных сыновей, будешь править моим домом. Ты рождена для этого, а не для того, чтобы скитаться по дорогам в этом рванье. Что скажешь, красавица? Тишина в шатре сделалась такой плотной, что, казалось, ее можно было резать ножом. Предложение прозвучало так буднично, так уверенно, словно Дартар предлагал ей обменять коня. Боромира захлестнула слепая ярость. Ему вдруг захотелось выхватить меч и разрубить это самодовольное лицо надвое. Он едва сдерживался, чтобы не броситься на истерлингского вождя. Мысль о том, что этот дикарь смеет… смеет вот так просто предлагать ей… Это было невыносимо. Но еще невыносимее был холодный страх, что она может… согласиться на это предложение. Ведь Дартар предлагал ей покой, достаток, то, чего у нее, Мораны, уже давно не было. — Довольно, Дартар… — выдохнул Боромир, не в силах больше молчать. Но прежде чем он успел договорить, Морана ответила сама. Голос ее звучал удивительно спокойно, даже как-то по-дружески, а на губах играла легкая, лучистая улыбка, от которой у Боромира все внутри похолодело. — Вождь Дартар, сказать, что я удивлена — ничего не сказать! Ваши слова — великая честь для меня, право слово! — сказала она мягко, почти воркующе. — Редко встретишь такого щедрого и… проницательного воина, который ценит не только золото, но и… ну, скажем так, женскую отвагу. И предложение ваше такое заманчивое, кто бы спорил! Признаться, мне даже неловко, что такой знатный, богатый воин обратил внимание на меня, обычную простушку. — Морана, что ты... — прошептал Боромир в ужасе. Неужели она соглашается на это... — Но увы, великий вождь! — девушка развела руками с очаровательной беспомощностью. — Прости, но слово мое давно отдано другому. Я обручена. Мой жених ждет меня в Равне. Я дала слово, а слово равнийской женщины — оно крепче стали. Такое же крепкое, как и слово сверда, не так ли? — Она посмотрела на него с лукавой улыбкой, словно делясь маленькой женской тайной. Дартар внимательно слушал ее, его суровое лицо не изменилось, но в глазах, как показалось Боромиру, промелькнуло что-то похожее на понимание и даже уважение. Он ценил верность слову — или делал вид, что ценит. — Обручена… — протянул он задумчиво, барабаня пальцами по подлокотнику своего седалища. Он еще раз внимательно посмотрел на нее, словно взвешивая ее слова. — Жаль. Очень жаль. Счастливец твой жених. И глупец, раз отпустил такую невесту одну в чужие края. Но… слово есть слово. У нас, свердов, это действительно чтут. Боромир стоял как громом пораженный. Обручена? Она… обручена? Все это время? Слово эхом отдавалось в его голове, заглушая все остальные мысли. Жених в Равне? Он смотрел на Морану, на ее спокойное лицо, на легкую улыбку, и чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Почему она не сказала раньше? Это правда? Или… или это была просто уловка, чтобы отвязаться от Дартара? Ложь, сказанная так легко, так убедительно… Мир, который он начал выстраивать, рушился, оставляя после себя лишь горький пепел сомнений, теперь уже смешанной с жгучей обидой. Он почувствовал себя обманутым, выставленным дураком. И эта мысль была почти такой же болезненной, как вид ее улыбки, обращенной к Дартару. Он стоял неподвижно, глядя на Морану невидящими глазами, пока она продолжала любезно благодарить Дартара и договариваться о деталях освобождения заложников. Она была спокойна, улыбчива, даже остроумна — умудрилась заставить суровых воинов пару раз хмыкнуть своими шутками про капризных коней и тяжелое золото. Ярость и ревность Боромира схлынули, оставив после себя ледяную пустоту и острое, как осколок стекла, чувство обмана.

***

Тишина, повисшая в шатре после слов Мораны об обручении, была плотной, как войлок, и тяжелой, как гондорский щит. Боромир смотрел на Морану. Она стояла спокойно, даже с тенью облегчения на лице, но пальцы все еще нервно теребили край походной сумки. Ложь? Уловка? Или правда, которую она так тщательно скрывала? Горечь и ревность смешались с обидой. Почему молчала? Неужели не видела… не чувствовала… Он оборвал мысль, стыдясь ее. Какое он имел право что-то чувствовать? Она была истерлингкой, спутницей поневоле. И все же… Вождь свердов откинулся на своем троне, его стальные глаза вновь обрели холодную деловитость. Он кивнул на мешки с золотом. — Золото мы проверим позже. Теперь — условия. Вы получаете мальчишек. Живыми. Но с их отцом вышла неувязочка. Гордый он больно оказался. Не хотел в плену сидеть. Боромир шагнул вперед, его голос прозвучал резко, как удар стали о камень. — Что значит не хотел? — Боромир шагнул вперед, голос прозвучал резко, как удар стали о камень. — Мы пришли за лордом Малхиром и его сыновьями. За четверыми людьми. Таков был уговор! Дартар лишь усмехнулся. — Уговор был о выкупе. Вы принесли выкуп. Я отдаю тех, кто остался жив. Старший ваш гондорец оказался глупцом. Пытался драться, когда был уже связан. Кричал про честь, но только честь не спасла его голову. Боромир сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Честь воина — не глупость. Это то, чего вам, похоже, не понять. Лорд Малхир защищал свою землю и свою честь. Покажите нам его сыновей. Мы должны убедиться, что они целы. И тогда мы сможем говорить дальше о чести слова. Дартар помолчал, разглядывая Боромира с кривым уважением. — Хм, требовательный ты, сын Наместника, — проворчал он. — Ладно. Увидишь щенков. Гурнак! Приведи их сюда. Один из воинов поднялся и вышел. Боромир и Морана ждали в напряженном молчании. Наконец, полог откинулся, и Гурнак с двумя товарищами ввели троих юношей. Сыновья леди Гландир. Старшему на вид не больше двадцати, младшему — лет четырнадцать. Бледные, исхудавшие, одежда в клочьях. На юных лицах застыл ужас, смешанный с тупой покорностью судьбе. Но живы. Глаза младшего, Келебрина, расширились при виде Боромира, в них мелькнула слабая искра надежды. — Мальчики… — прошептала Морана, делая шаг к ним, но Боромир удержал ее за руку. Не время. — Они живы, — твердо сказал он, обращаясь к Дартару. Голос его был бесцветным. — Теперь — их отец. Где тело лорда Малхира? Дартар лениво махнул рукой в сторону выхода. — Пойдемте. Покажу вам гондорскую гордость. Глупую и бесполезную. Пока он неспешно вставал, натягивая меховую накидку, взгляд Мораны упал на одного из воинов, вошедших с Гурнаком. На рукаве его потрепанной куртки она увидела знакомый символ, вышитый грубо, но узнаваемо — золотое солнце Равны. Она окликнула его на родном языке, и тот удивленно обернулся. — Вождь не велит при нем говорить на незнакомых ему языках. Кто ты, девица? — Морана, дочь Радоса-лекаря, — сбивчиво ответила Морана на Всеобщем Наречии. — Умоляю, скажи, ты что-нибудь слышал… об угнанных из нашего города? — Я сам был угнан когда-то, — нахмурился воин. — Кто тебе нужен? Имя? — Мой брат, его имя Вран, сын Радоса. Боромир напрягся, наблюдая за этой сценой с тяжелым сердцем. Сначала жених в Равне. Теперь вот брат… на службе у Врага. Какая жестокая насмешка судьбы. Все сходилось. Она всегда была истерлингкой, верной своим. Это он, дурак, вообразил себе... — Вран, сын Радоса? Как же не слышать! — равнийский воин усмехнулся, но без малейшего веселья. — Большой птицей стал твой братец. Сотник на службе у Темного Властелина. Говорят, храбрый он. И безжалостный. Лучше бы тебе не встречаться с ним, сестрица. Морана замерла, ее лицо стало белым, как снег на вершинах Белых Гор. Она покачнулась, словно ее ударили. — Сотник…? — прошептала Морана одними губами. Она смотрела на равнийца так, словно видела призрака. — Такова жизнь, — пожал плечами тот, отвернулся и вышел вслед за остальными. Разговор был явно окончен. Дартар усмехнулся своей холодной усмешкой, наблюдая за сценой. — Что, братец выбился в люди? Похвально. — Он наконец был готов и жестом пригласил их следовать за ним. — Пойдемте. Я покажу вам вашего гордого лорда. Он вывел их из шатра. Яркий солнечный свет резанул по глазам после полумрака. Лагерь жил своей обычной жизнью, но при их появлении разговоры стихли, и на них снова устремились десятки глаз. Дартар шел впереди, широко расставив ноги, его рыжая борода развевалась на ветру. Боромир, Морана, трое освобожденных юношей и трое гондорских воинов следовали за ним. Морана шла, опустив голову, ее плечи поникли. Боромир чувствовал ее боль, и это смешивалось с его собственной горечью и разочарованием. Быть может, в голове билась непрошенная, злая мысль, быть может, этот ее равнийский жених — такой же кровожадный головорез на службе у Мордора? И если так… то все равно, была помолвка или нет… он ее такому не отдаст. Ни за что. А может, жених этот уже убит где-нибудь под Осгилиатом… Главное — разведать, узнать точно... Мысли путались. Их вывели к краю лагеря, на небольшой пустырь, где земля была вытоптана и усеяна мусором. И там… там они увидели. Три грубо отесанных кола, врытых в землю. И на каждом — насаженная человеческая голова. Лица были обезображены, застыли в предсмертной агонии, но Боромир узнал седую бороду лорда Малхира. Две другие головы, помоложе, очевидно, принадлежали его оруженосцам, которые были с ним. Зрелище было чудовищным, варварским. — Вот он, — сказал Дартар с удовлетворением, указывая на страшное зрелище. — А ведь мог бы жить. Сегодня бы уже к женушке своей вернулся. А теперь — воронов кормит. Глупец... Морана издала тихий, сдавленный стон и отшатнулась, прикрыв рот рукой. Трое юношей закричали от горя и ярости, бросились было вперед, но Форлонг и Хиргон удержали их. Боромир почувствовал, как ледяная ярость сдавила ему горло. Хотелось убивать. Но он стоял неподвижно, понимая, что это будет бессмысленным самоубийством. — Это... чудовищно, — выдохнула Морана. — Война — это чудовище, — равнодушно ответил Дартар. — А мы все — ее дети. Такие уж уродились. — Смерть уравнивает всех, — твердо молвил Боромир. — Сегодня лорд Малхир, завтра — ты, Дартар. Не жди пощады от Гондора на поле боя. — А я и не жду, Боромир, сын Денетора. Только кровь. Только боль. Этого я и твоим людям обещаю вдоволь. Наступила гнетущая тишина. Еще мгновение — и могло случиться непоправимое. — Даже у врагов есть право на погребение, — вдруг Морана шагнула вперед, вытирая подступившие слезы рукавом. Она посмотрела прямо на Дартара. — Вождь свердов... Дартар... я знаю, ваш народ чтит смелость. Лорд Малхир был смелым человеком, он умер, защищая свою землю и своих людей, как подобает воину. Неужели ваша честь позволит вам оставить его тело и тела его людей на поругание стервятникам? У вас ведь тоже есть предки, которых вы чтите? Позвольте нам похоронить их. Хотя бы здесь, у этого холма, — Она указала на небольшой холм неподалеку, Амон-Каран, склоны которого были усеяны яркими алыми цветами, словно капли крови на зеленой траве. Дартар удивленно посмотрел на нее. Он переглянулся со своими воинами. — Хм… — протянул он, почесывая бороду. — Ты просишь за гондорца. Странная ты девка, дочь Радоса. Но… в твоих словах есть правда. Уважение к мертвым… это древний закон. Хорошо. Забирайте свои головы или что от них там осталось. Мои люди покажут, где тела. Похороните их вон там, у того холма, где красные цветы. Но быстро. Без гондорских плачей, гимнов и прочего. У нас есть дела поважнее. — Спасибо, вождь, — тихо сказала Морана. Она повернулась к юношам, обняла младшего, Келебрина, который безутешно рыдал, уткнувшись ей в плечо. Пока несколько истерлингов неохотно снимали головы с кольев и шли за телами, Морана, немного придя в себя, снова обратилась к Дартару. Ее лицо было бледным, но решительным. — Вождь, прошу, оставьте эту крепость, Ост Риммон, в покое. Леди Гландир уже заплатила страшную цену. Проявите милосердие. Дартар расхохотался — коротким, лающим смехом, от которого стало жутко. — Милосердие? Крепость? Девчонка, ты думаешь, мне нужна эта груда камней? Если бы я захотел, мои воины взяли бы ее за пару часов и получили бы все ваше золото даром! Зачем мне был нужен выкуп тогда, а? Нет, у нас приказ поважнее. Все силы стягиваются на юго-восток. К вашему Белому Городу. Там будет главная битва! Так что спите спокойно в своей крепости… пока что. Через пару дней нас здесь и след простынет. Мы выступаем на Минас-Тирит! — Забавно, — не удержалась Морана от горькой шутки, хотя в ее глазах все еще стояли слезы. — Кого ни спросишь нынче, все идут в Минас-Тирит. Прямо как в старых сказках про столицу мира. Не протолкнуться скоро будет на дорогах. Боромир мрачно промолчал. Новость, хоть и ожидаемая, легла на сердце тяжелым камнем. Минас-Тирит. Вскоре им указали на неглубокую яму неподалеку, куда были свалены обезглавленные тела лорда Малхира и его оруженосцев. Зрелище было ужасным. Боромир и его воины, с помощью освобожденных юношей, которым пришлось быстро повзрослеть в этот страшный час, принялись за мрачную работу — доставать тела, переносить их к холму, усыпанному алыми цветами, копать неглубокую могилу в каменистой почве. Морана стояла рядом, бледная, но собранная, тихо читая что-то на своем языке. Похороны были странными, быстрыми, жуткими. Тела лорда Малхира и его оруженосцев, завернутые в плащи, опустили в могилы. Боромир прочитал короткую гондорскую молитву над павшими, его голос звучал твердо, но глухо. Трое юношей стояли рядом, оцепенев от горя. Морана молча бросила в могилу горсть алых цветов. В это время к ним подошел еще один истерлинг, привлеченный необычной сценой похорон врага. Он был одет иначе, чем сверды — в стеганый халат, меховую шапку, на поясе висела кривая сабля. Высокий, сухой, смуглый, с длинными черными косами, перехваченными медными кольцами, и узкими, хищными глазами под тяжелыми веками. Он с любопытством посмотрел на Морану, потом перевел взгляд на Боромира, который как раз выпрямился, отряхивая руки от земли. — Гондорец, — сказал истерлинг на всеобщем языке с характерным гортанным акцентом. Боромир узнал акцент кхундоларов. — Сколько наших ты убил на своем веку? Вопрос был неожиданным. Боромир посмотрел на кхундолара в упор. — Я не веду счет врагам Гондора, — холодно ответил он. Кхундолар кивнул, словно не ждал другого ответа. — А я считаю, — сказал он задумчиво. — И за каждого молюсь потом. Делаю пирамиду из камней, чтобы духи павших не блуждали во тьме и нашли свою дорогу в Вечные Земли. Может быть… — он вздохнул, и в этом вздохе послышалась неожиданная, глубокая усталость, не вязавшаяся с его хищным обликом, — может, когда эта бесконечная резня наконец кончится, когда земля напьется крови досыта, духи будут милостивы ко всем нам… и к вам, и к нам. Всем придется держать ответ перед Вечностью. Воин-кхундолар вздохнул и принялся подбирать небольшие камушки, лежавшие на склоне, и умело складывать из них маленькую островерхую пирамидку. Боромир вспомнил маленькие, аккуратные пирамидки из камней, которые они видели в разрушенной деревне на берегу Андуина. Тогда он подумал, что это какой-то зловещий знак Мордора. А оказалось… молитва истерлинга. Этот мир переворачивался с ног на голову. — Скорей бы уж кончилась эта бойня, — продолжал кхундолар, строя пирамидку. Его голос был полон обреченной тоски. — Не важно даже, чьей победой. Но, похоже, ваш мир сгинет, гондорец. Сражаться бесполезно. Это все равно что пытаться остановить лавину голыми руками. Тьма победит. Так было предначертано звездами задолго до того, как твои предки приплыли сюда из-за моря. Лучше бы тебе подумать о будущем. О том, что будет после того, — Он кивнул на Морану, которая стояла рядом, бледная и молчаливая. — Пожалей эту девушку, гондорец. Она смелая и красивая. Убеди ее быть на правильной стороне, когда все кончится. На стороне Победителя. Иначе ее ждет страшная судьба. Хуже смерти. Тьма не прощает тех, кто ей сопротивлялся до конца. Их ломают так, что от души и осколка не остается. Слова кхундолара ударили Боромира наотмашь. Гнев поднялся черной волной — на это равнодушие, на эту обреченную покорность злу, на эти наглые советы, на угрозу Моране — все это вызывало в нем желание схватить кхундолара за горло. Но он сдержался. Ярость здесь была плохим советчиком. — Гондор будет сражаться до конца. А будущее этой женщины — не твое дело, и не тебе давать советы. О ней позаботятся. Он отвернулся от кхундолара, давая понять, что разговор окончен. Морана же, словно пытаясь отвлечься от мрачных мыслей, неожиданно спросила кхундолара. — Скажи. Про кхундоларов рассказывают всякое... Правда ли… что твой народ пьет кровь врагов из их черепов? И… что наследник должен съесть своего мертвого вождя? Кхундолар разразился резким смехом. — Девушка, да в твоей голове все смешалось! — Он покачал головой. — Пить кровь из черепов… Фу, какая мерзость! Может, дикие родичи наши в дальних горах так и делают, кто их знает. Но мой род, моя семья — мы таким не занимаемся. Это древние, темные обычаи, от которых мы давно отошли. Хотя... — Он снова помрачнел. — В том мире, что грядет, когда Тьма окончательно победит… все смешается. Победитель напишет новые законы. И установит новые обычаи. Кто знает, может, и нам придется снова пить из черепов, чтобы выжить… — А... съесть вождя... — переспросила Морана осторожно. Воин вновь рассмеялся, но тише и мрачнее. — Мы — кхундолары, воины Степи, а не падальщики! Это… — Он понизил голос, — это все Полуночное Братство! Эти колдуны проклятые! Вот кто приносит кровавые жертвы своим теням! Вот кто пожирает плоть своих мертвых учителей, чтобы украсть их силу! Мы хоть и одной крови с ними, но держимся подальше. И вы держитесь, если жизнь дорога. Он еще раз окинул их взглядом, покачал головой и пошел прочь, оставив их одних у свежих могил под алыми цветами, посреди вражеского лагеря, с тяжестью горьких истин и страшных предзнаменований на сердце. Боромир посмотрел на Морану. Девушка стояла, глядя на могилы, и слезы снова тихо текли по ее щекам. Он видел ее ум и смелость во время переговоров, ее сострадание, заставившее варвара проявить уважение к павшим. Он видел, как она держалась, услышав страшную весть о брате. Его чувства к ней становились все сложнее, запутаннее. Восхищение боролось с недоверием, нежность — с ревностью и страхом. Новость о ее женихе все еще мучила его, как заноза. С одной стороны, это ставило ясную, непреодолимую преграду между ними, должно было избавить от запретных мыслей и принести облегчение — ведь он, сын наместника Гондора, не мог связать свою судьбу с истерлингкой, да еще и в такое время. Но облегчения не было. Была лишь тупая, ноющая боль где-то глубоко внутри и горькое чувство потери чего-то важного, чего он так и не успел обрести. Он не знал, что теперь будет. Знал только, что должен вывести ее отсюда. И себя. И этих несчастных юношей, и воинов. Вернуться в Ост Риммон, а затем — в Минас Тирит. Туда, куда, как оказалось, стремились все — и друзья, и враги. В сердце надвигающейся бури. Они собрали измученных юношей, погрузили их на лошадей, оставив мешки с проклятым золотом в шатре Дартара. Отряд двинулся в обратный путь, прочь от зловещего лагеря, оставив позади свежие могилы на холме, усыпанном алыми цветами.