Смелее, львёнок!

      Как избегать того, кто настойчиво следует за тобой по пятам? Это похоже на постоянное ощущение мишени на спине, которую чует или видит только хищник или охотник. Вот только Джинни никогда не считала себя ни добычей, ни жертвой. И поэтому упрощать Блейзу жизнь не собиралась.        — Ты в последнее время очень раздражительная, — говорит Гермиона, когда Джинни выходит из кабинета Заклинаний. — Всё хорошо? Это… — она замолкает, поправляя сумку на плече, но под вопросительным взглядом Уизли всё-таки договаривает: — Это из-за Гарри? Я понимаю, что очень сложно переживать расставание, но…       Продолжение слов тонет в чувстве вины, ведь Джинни ещё ни разу после разговора в Трёх Мётлах не вспоминала о Гарри. Не думала о прошлом, не горевала по будущему без него. Вообще ничего. Все мысли занимал слизеринец и, увы, покидать её голову просто так он не собирался. Пробрался туда опьяняющим огневиски и теперь Джинни почти круглосуточно находиться как под дымкой алкоголя. Все чувства как на ладони, не держаться за зубами или безразличным выражением лица.        — Перестань тратить слова, Грейнджер, это совершенно бесполезно. Джиневра не слушает тебя уже очень давно.        Гермиона удивлённо вздрагивает, после чего переводит взгляд с Блейза на Джинни и обратно, пытаясь сложить картинку у себя в голове, добавив то, что Джинни его присутствие даже не удивило.        — Ты потерялся, Забини? Хотя, нет, подожди. Мне это не интересно. Иди куда шёл.        — Не обращай внимания, — снова обращается он к Гермионе, — она не хочет меня видеть, но это скоро пройдёт. Правда, солнышко?       Джинни резко останавливается и, зло ткнув пальцем ему в солнечное сплетение, делает несколько угрожающих шагов вперёд, заставляя Блейза отступать назад. Он подчиняется, улыбаясь.        — Не называй меня так, понятно? Иначе в следующий раз я направлю на тебя волшебную палочку. И произнесу заклинание, от которого ты будешь не в восторге        — Непростительное? Или что-то более личное?       — Нет, — вздрагивает Джинни, отдёргивая от него руку, будто обжегшись. — Но это не значит, что что-то менее впечатляющее.        — Буду ждать с нетерпением.        Его голос патокой, от которой внутри Джинни всё сладко сжимается в предвкушении. Однако она всеми силами отрицает это, встряхивая головой и пытаясь сосредоточится на том, чтобы все странные мысли остались позади, пока она шагает дальше. Делая вид, будто ничего не произошло. Вот только Блейз явно думает иначе, нагоняя Джинни и Гермиону всего за несколько шагов.        Такая странная троица заинтересовывала всех студентов, что встречались им на пути.        — У меня есть несколько вопросов, — нарушает тишину Гермиона, не отрывая от подруги любопытного взгляда. Джинни только и остаётся, что раздражённо закатить глаза.        — Всего несколько? Я удивлён, Грейнджер.        Гермиона прищуривается и, конечно, гордо вздёргивает подбородок.        — Я говорила не с тобой, Забини.        — А вот это зря. Я ведь мог ответить на все твои вопросы.        Джинни и Гермиона говорят одновременно:       — Она не будет ничего у тебя спрашивать!       — И с каких пор вы с Джинни общаетесь?       — Гермиона! — с упрёком восклицает Джинни. — Ничего у него не спрашивай! К тому же: откуда тебе знать, что он скажет правду, а не соврёт?       — Совру? Я? — теперь пришло время возмущаться Блейзу, вот только звучит не очень правдоподобно, он и сам это прекрасно понимает, но не сдаётся: — За кого вы меня принимаете?       — За слизеринца, — не задумываясь бросает Джинни, снова останавливаясь и оборачиваясь к нему, скрещивая руки на груди. Или из-за недовольства, или из-за того, что не доверяет самой себе — лучше держать руки подальше от него. — Слизеринца, лжеца, притворщика, нарушителя как школьных правил, так и правил спортивных. За того, кто лезет туда, куда не просят. Где и без него справляются просто великолепно, совершенно спокойно.        — Я хотел спасти тебя от падения, сколько мне ещё раз нужно это повторить? — злость в его голосе не притворная. — Да, я сделал это. И не жалею. Повторил бы я, если б заранее знал, что ты разозлишься, обидишься и не захочешь со мной видеться? Да! И ещё раз — да! И знаешь что? Если тебе так хочется услышать извинения — и не надейся, мне ни капли не жаль. Можешь бить меня, — добавляет Блейз, когда замечает воинственный огонёк, что зажёгся у той в глазах. — Сколько угодно раз. Я выдержу как это, так и твой характер, можешь не сомневаться. Вот только ты кулаками ничего не изменишь. Разве что, возможно, станешь со мной разговаривать. Ну, знаешь… в перерывах между ударами...        Гермиона удивлена. И только лишь отчасти из-за их словесной дуэли, в большей степени её поражает другое. То, что она замечает за их спинами.        — Джинни, смотри. Тут есть и твоё имя…       Джинни оборачивается, заранее понимая, что ничего хорошего ждать не следует. 

Посплетничаем? 

Делитесь мнениями о самых неожиданных парах Хогвартса. Уже существующих или обитающих только в ваших фантазиях. 

      И ответы. Хаотичные, с дополнительными комментариями вроде: «вы только представьте!» или «как они вообще могли сойтись?»       Гермиона указывает на определённое место, где выведено имя Джинни. 

Джинни и Феликс

(Как она могла променять Поттера на него?)

      Молчание от Уизли чувствуется ещё более ужасающе, чем вспышка гнева. Её глаза бегают от строчки к строчке, выискивая знакомые имена среди сотен остальных.  Гарри и Гермиона  (Вспомните «Пророк» и Риту Скитер. Мне всегда казалось, что она пишет чушь, но в эту пару так легко поверить…)

Джордж и Анжелина

(Анджелина не растерялась и переключилась с одного близнеца на другого. Это так ужасно!)

Рон и Лаванда (Они выглядели подходящими друг для друга)

Малфой и Грейнджер

(Отмена «чистоты» крови. Драко наконец мог бы признаться самому себе, что за постоянными издёвками скрывались совершенно другие чувства)

      Так много пар. Как существующих, так и иллюзорных. И в большинстве своём с ядовитыми приписками рядом с ними.        Стена в этот раз стала колонкой сплетен. Великолепно.        — Джинни… Джинни! — не в первый раз пытается дозваться до подруги Гермиона. Она трясёт её за плечо, взволнованно наблюдая за этим оцепенением. Джинни медленно оборачивается к Забини, что продолжает смотреть на стену с не меньшим возмущением, чем она сама.        — Получше вопроса придумать не смог? — шипит Джинни. — С каких пор ты записался в сплетники? — старается говорить тихо, не привлекая лишнего внимания, хотя никого кроме них в коридоре нет. — Мог купить «Ведьмин досуг», там только такое и пишут. Схожие темы, хоть и про знаменитостей. Целые колонки, а не пара строк!        — Это писал не я!       — И с чего бы мне тебе верить?!       — Думаешь, мне в радость читать о том, что тебя и Феликса начали считать парой, Джинни?       Обычная форма имени, произнесённая именно им, действует хлёстко. Как выпущенное в грудь заклинание.        — Откуда мне знать? Может тебя заводит мысль о Драко и Гермионе! Хотя нет. Смотри, смотри… тут есть и про тебя: Дафна и Блейз, а ещё Блейз и Пэнси. Ты наверняка в восторге от такой популярности, даже если пара Драко и Гермионы набрала больше голосов.        — Джинни!       — Что, Гермиона? Да ты только посмотри на это! Здесь горюют по не вышедшей паре — тебе и Гарри, а ещё тебе и Малфое. Даже о тебе и Фреде! И так же слёзно не понимают, как ты могла выбрать Рона, а не… не Крама! — громко восклицает Джинни, махнув рукой на верхний ряд, где действительно было написано о Викторе.        — Какое разнообразие для «золотой» девочки, даже глаза разбегаются.        Раньше в коридоре стояли они втроём, теперь же рядом с Забини, — как будто из воздуха! — возник Нотт, расслабленно держа руки в карманах штанов и внимательно рассматривая стену. Джинни на всякий случай посмотрела по сторонам, чтобы их не услышали очередные сплетники, а то не обойдётся потом и без «Нотт и Грейнджер». Видимо тот подумал о том же:       — Рад видеть, что хотя бы я избежал участи оказаться в твоём списке. Или твоём, — добавляет Нотт, встречаясь глазами с Джинни, после чего фыркает. — Хотя хочу заметить, что моя кандидатура намного лучше Феликса.        — Мерлин, да я вообще не понимаю, почему тут пишут про него и про меня!       — Про тебя и Малфоя тоже есть, не расстраивайся, — насмешливо вворачивает Тео, за что получает от Забини уничтожающий взгляд.        — Скорее всего вашу с Забини ссору на поле поняли неправильно, — отвечает на вопрос Джинни Гермиона, пытаясь подобрать правильные слова. — Некоторые подумали, что ты накинулась на другого капитана команды из-за того, что тот попал бладжером в Феликса. Выглядело так, будто тебе не понравилось как обошлись… с твоим парнем, — Гермиона поспешно добавляет: — Это не мои слова и предположения. Просто я слышала что-то подобное от третьекурсниц.        Джинни надеялась, что это не те самые третьекурсницы, которые хихикали над ней в Большом зале, иначе это ещё один знак: ей совершенно противопоказано сдерживать свои эмоции. Нужно бросаться проклятиями сразу, чтобы потом не жалеть.        Кстати об этом. Она разворачивается и со всей силы бьёт раскрытой ладонью Блейзу по плечу.        — Это всё ты!       — Я? — непонимающе поднял руки вверх Забини, когда Уизли шаг за шагом оттесняет его вдоль коридора, прямиком к ступеням, ведущим вниз. Блейзу только и остаётся, что надеяться как бы Джинни не пришло в голову сбросить его с лестницы. И не зря — она борется с этим желанием из последних сил.        — Конечно ты! Это ведь ты «автор», разве нет? Значит и этот вопрос тоже из-под твоего пера вышел. Нет вопроса — нет дурацких ответов.        Парень задумался, окинув пылающую негодованием Джинни. И вдруг его глаза загораются пониманием, когда он оборачивается к Нотту.       — У кого сейчас пергамент?       Тео кидает на рядом стоящих гриффиндорок оценивающий взгляд.        — Ты уверен, что это стоит обсуждать в присутствии старосты школы, Блейз?       — Не говори обо мне в третьем лице, я всё ещё тут!       — В этом и проблема, Грейнджер. Ты ещё тут и уходить не собираешься. Не собираешься ведь?        Ответом ему упрямо вздёрнутый подбородок, крепко прижатые к груди книги и взгляд карих глаз, что без стеснения направлен прямо не него.        — Нет. Вот выясню все детали и только тогда помчу сдавать свою подругу, которая каким-то образом оказалась замешана в ваши дела, — ехидно отзывается Гермиона и, отмахиваясь от слизеринца, обращается снова к Джинни: — Может действительно пойдём? Тут не на что смотреть, одно сплошное недоразумение.        Джинни соглашается, кивая.        — Это не я, Джиневра, — говорит Блейз, хватая её за руку. Уже привычно. Уже знакомо. — Скорее всего задумка Пэнси, мне об этом небыло ничего известно.        Джинни опять подозрительно замолкает, даже не пытаясь вырвать руку из его хватки. Хочет понять: правдивы его слова или нет? Или пытается определить значение своих чувств, когда они соприкасаются кожей, пусть даже так невинно?        Тишину заполняет очередной любопытный вопрос от Гермионы:       — Паркинсон, ты, Нотт… Малфой тоже причастен к этому?       — Волнуешься за своего возможного возлюбленного? — с усмешкой отвечает вопросом на вопросом Тео.        — Нет, конечно! Но он ведь тоже староста!        — Драко не участвует в этом, — отрицательно машет головой Блейз, не отрывая зачарованного взгляда от соединённых рук.        — Скажем так, Грейнджер… — устало вздыхает Нотт. — Он знает. Не участвует, но и не мешает. Тебя устраивает такой ответ или всё равно хочешь устроить ему личный допрос? Наедине, за наглухо запертой дверью.        От дальнейших препирательств их отвлекает Джинни, которая наконец-то находит в себе силы выйти из оцепенения:        — Отпусти мою руку.        — Нет.        — Отпусти. Мою. Руку.        Он не соглашается, поэтому Джинни палец за пальцем освобождается сама и только тогда Блейз перестаёт сопротивляться, ожидая от Уизли чего угодно: удара, пощёчины, очередных колких слов. Джинни же расправляет плечи, пока Блейз напускает на себя безразличный вид. Как будто за секунду активизируя повадки аристократа, которые ему прививали с рождения.        — Пэнси или нет — мне это не интересно. Вы это начали. Глупые вопросы, ничего не значащие надписи, созданные ради веселья. А за всеми словами — пустота. Что бы что? Позлить преподавателей? Или повеселить не только себя, но и студентов? Скука. Именно так ты тогда сказал. Вам просто стало скучно, — повторяет Джинни, подчёркивая именно это.        Нотт задумчиво окидывает Уизли взглядом. Склоняет голову к плечу и решает в уме очередную головоломку.        В коридоре становится тесно из-за её слов, повисших в воздухе начинающимся пожаром. Наверное поэтому Гермиона неуверенно дотрагивается к спине Джинни, боясь, что та не примет никакой помощи во время отливов и приливов негодования, но она несколько раз моргает, а после следует за подругой в Гриффиндорскую башню, где точно не будет никаких зелёных галстуков.        На этот раз Блейз её не останавливает.        Следующие несколько дней Джинни живёт только мыслью о том, что это наконец закончилось. Что если не её слова, то знание Гермионы о их выходках остановит появление новых красных букв. Разве страх быть раскрытым не должен пересилить глупые шалости?       Ответ очевиден.        Нет.        Обычный учебный день. И Большой зал, что разрывается от шёпота с самого утра и до ужина, но на этот раз всё звучит другими оттенками. Ничего весёлого, ничего повседневного. И в этот раз, даже если бы Джинни хотела сбежать от выходок слизеринцев, у неё небыло шансов: кроваво-алый вопрос ровным рядом проявился у начала лестниц, что ведут в гостиную Гриффиндора. А рядом так много людей. С бледными лицами, грустными, потерянными. Некоторые плачут, всхлипывают или содрогаются от горьких рыданий, не скрывая проявление своих чувств ни от кого. Блейз уже ждёт её, поэтому оказывается рядом в ту же секунду, когда она видит вопрос:

Кого вы потеряли в этой войне?

      Джинни не может сдержать болезненного выдоха, когда эти слова бьют ей куда-то в область сердца. Длинными холодными иглами, выкачивающими из тела всю кровь. Вновь всплывшим в памяти пером Амбридж, когда та заставляла выводить надписи на тыльной стороне ладони. Только на этот раз это в сотни раз больнее, потому что кровь и боль не только её, а многих и многих других, всего мира: волшебного и маггловского.        Мелким почерком на этой высокой стене расписано всё, едва помещаясь. Ответы расползаются щупальцами тьмы вверх и вширь, занимая так много места… слишком много. Больше, чем когда бы то ранее.  Моя мама Руби Фей, 43 года (Маггла)

Джонатан, мой 9-летний кузен

(Убит в постели из-за того, что был рождён волшебником в маггловской семье) 

Ребекка, 20 лет (Замучили до смерти из-за  поддержки Ордена Феникса)

Колин Криви

(Погиб при битве за Хогвартс)

Аластор Грюм 

(Аврор)

Римус Люпин и Нимфодора Тонкс(Люпин) (Бывший преподаватель Хогвартса и Аврор, состояли в ОФ. Их новорожденный сын остался сиротой)

Фред Уизли

(Погиб в Хогвартсе. Один из близнецов, известный всем как создатель Волшебных вредилок)

      Джинни обводит пальцем имя брата, а после опустошенно отводит руку и поднимает взгляд вверх, стараясь проглотить все имена вместе с криком, что горечью в горле. Впитать все слова за один раз. Как если бы человеку дали воду, которой он не видел больше недели, и за это время уже не осталось никакой выдержки, чтобы пить медленно, мелкими глотками.        Она буквально захлёбывается этой информацией и желанием пинать стену ногой, раз за разом, не переставая. Будто физическая боль сможет заглушить душевную. Однако — странное дело — она ощущала сразу и боль, и радость от чтения: от того, что о всех них узнают, их запомнят; от того, что даже если война забрала стольких людей, то она всё равно не в силах отобрать воспоминания. Убить имена близких, за которыми скрывается так много всего.        Джинни читала и читала, давясь, задыхаясь. И поняла что плачет только тогда, когда Блейз стёр с её щёк слёзы, медленно разворачивая спиной к стене. Теперь она не видит ничего, кроме него самого.         — Давай выясним сразу: мне стоит готовится к избиению? Хочу услышать сейчас все претензии, чтобы мы больше не возвращались к этой теме.        — Это… Это твоя идея?        — Нет, но я согласился, — поджимает Блейз губы, оглядываясь по сторонам. Отводит её чуть в сторону от толпы, прежде чем ответить более ёмко: — Это Тео. Он просил передать: достаточно ли для тебя смысла в этом вопросе?        — Теперь это не стена. Это… — Джинни не находит слов, замолкая и прижимая руку ко рту.        — Это как газета, в которой напечатаны только некрологи сотен и сотен людей? — предполагает он.         — Как будто это теперь не стена, а могильная плита.        Блейз медленно выдыхает, опять аккуратно вытирая слёзы, что неконтролируемо текут по её щекам.        — Нотт хотел написать вопрос в том коридоре, где убили Фреда, но мы с Малфоем проголосовали против.        У Джинни вырывается всхлип.       — О, Мерлин…        Ей хочется упереться ладонями в колени, будто переводя дыхание после долгого бега. И хочется удержать в себе ужин, который нервно рвётся наружу. Поэтому она только наполовину осознаёт, что в этот раз сама вкладывает свои руки в его. Блейз сжимает их чуть крепче в качестве безмолвной поддержки.        — Нотт очень злопамятный. И жестокий.        — Он умный… или хитрый, — неуверенно ведёт Забини плечом, эта тема для него не очень приятна. Кому захочется обсуждать своих друзей? Да, они может и не ангелы — далеко не ангелы! — но всё же друзья. — Тео придумал всё это. Из-за меня, если быть честным. Я хотел привлечь твоё внимание, и он в шутку предложил подобное, вспомнив твой первый курс. Это должно было быть впечатляюще, хоть и немного чересчур. Но всё пошло не так, как планировалось — ты ведь не захотела иметь с этим ничего общего. Никогда не отвечала, даже если вопросы были забавными.        — Привлечь моё внимание? Зачем?       — Я уже говорил: ты мне нравишься. И довольно давно, просто когда над тобой висит меч «чистоты крови», то не особо поддашься собственным желаниям. А сейчас, после всего случившегося… Сложно убедить кого-то, что твои порывы настоящие, а не злая шутка в стиле Пожирателей Смерти.        Джинни дрожит. От холода и жара одновременно. Слова о симпатии в этот раз воспринимаются не так остро, как в первую попытку, поэтому её ладони остаются в его. Совершенно осознанно.        — Расскажи мне, — просит она выдохом, поднимая на него глаза, — расскажи, как вы это делаете.        Он кивает, ни секунды не сомневаясь.        — Такого не объяснить на словах, но я могу тебе показать.        Джинни не сопротивляется, когда он ведёт её за руку к лестнице, только бросает по пути последний взгляд на имена, надеясь, что имя Гарри Поттера не пополнит список погибших в ближайшем будущем. Во всяком случае она будет не причастна к этому. Не как его жена, не как мать его детей. Как друг. Это тоже больно, но... Ещё одной близкой потери Джинни бы просто не вынесла. Теперь она знает это наверняка.        Ступенька за ступенькой, шаг за шагом, поворот за поворотом. Джинни уже начинает думать, что они заблудились в коридорах, когда наконец понимает: они прошлись уже трижды, сворачивая спустя всего несколько шагов. Стерев последние слёзы с глаз и оглянувшись по сторонам, она не может сдержать удивлённой улыбки.        — Выручай комната? Я думала, что после уничтоженной диадемы она больше никогда не откроется.        — Она не открывает комнату с потерянными вещами. Что не так уж важно: там наверняка всё уничтожено Адским огнём. Функцию свою комната продолжает выполнять. Иногда. Всё чаще противится, показывая характер, но нам повезло, — он подмигивает, когда открывает появившуюся дверь и ведёт за собой Джинни.        Отпускает её руку и уверенным шагом пересекает комнату, принявшую вид обычной гостиной. Диван, столик, несколько кресел, пылающий огонь в камине. Блейз снимает мантию на ходу и достаёт из кармана пергаменты.        — Я подозревал, что тебе захочется это увидеть. Новый пергамент. Чтобы привести в действие нужно вылить вот это на стену, — поясняет Блейз, вертя в руке нежно-розовый пузырёк, прежде чем привести слова в действие. — После этого, заранее пропитанный этим же зельем пергамент, образует некую связь. Поэтому нас не могли словить. Потому что мы писали не на самих стенах, а на бумаге. Жидкость же на стену мог выливать кто угодно, она впитывается мгновенно. Попробуй, — предлагает он, протягивая пергамент и перо.        Джинни вертит перо в руке, задумчиво прикусив нижнюю губу.        — Смелее, львёнок. Никто тебя не укусит.        — Я сама кого хочешь укушу. Молчи, — фыркает она, обрывая его слова. — Только попробуй сказать что-то вроде: кусай меня. После «бей меня» звучит очень странно. С наклонностями.        Он медленно кивнул, не сводя с неё глаз, в которых будто разводили костёр игривые черти. Джинни прошла мимо него, не оглядываясь. Прислонила пергамент к стене и сосредоточилась на выведении слов и на том, как они мгновенно отображаются на стене. 

 Почему ты не сказал мне прямо, что это пишешь ты?

      Блейз принимает правила игры. Достаёт волшебную палочку и на расстоянии отвечает, мягко взмахивая рукой. Красный цвет вопросом, чёрный — ответом. 

Меня отговорили писать твоё имя. Сказали, что это глупо и слишком прямолинейно, да и подставлять тебя не входило в мои планы. 

      Ответ отображался как на стене, так и дублировался в пергаменте. К тому же — с удивлением поняла Джинни — под каждым предложением была подпись о том, кто именно это пишет. Очень продуманно и удобно. 

Твои планы? 

      Джинни оборачивается к нему, насмешливо приподняв бровь, прежде чем продолжить писать:

Во всём этом нет тебя. Идею дал Нотт, слова общие, исполнение — тоже общее, странные вопросы тем более не твои. 

Зря вы всё это затеяли. 

 Не зря. Ты же здесь. 

      Он шагнул ближе, эхо шагов раздалось в этой тишине подобно выстрелу. Несколько шагов, несколько пропущенных ударов сердца.        Джинни чуть обернулась через плечо, встречаясь с Блейзом взглядом. Он так близко. Она не отводила глаз до тех пор, пока не выдержала жара собственных щёк и мурашек, побежавших по спине; одновременно и из-за слов, что он написал, и из-за тепла, идущего от его тела.       Блейз подошёл ближе для того, чтобы заметить её сбившееся дыхание и вмиг ослабевшие ноги, дрожащие коленки. Заметить по трепету ресниц, как постепенно испарялись связные мысли у неё в голове. Видеть, как она непроизвольно подаётся назад, к нему, хотя не пересекает невидимую черту. Остаётся пара сантиметров до друг друга, до прикосновения. Нет сил находить причины отстранится. И сил приблизиться окончательно тоже нет.        Блейз был притягательным в своей прямолинейности. Не тогда, когда дело касалось чёртовых красных надписей на стенах, а, например, на поле для квиддича или в бутылке огневиски, принесённой в нужный момент.        «Ты мне нравишься»       Никаких обещаний, хитрых вопросов. Чего-то весомого или вечного, обязывающего вносить правки в её и так шаткое будущее.        Джинни устала плакать, быть покорно-вежливой со всеми, послушной, «хорошей девочкой». Устала прятать гнев и вообще весь свой характер ради пресловутого приличия или родителей, которым и самим было бы полезно выплеснуть эмоции. Нечто большее, чем фальшивые улыбки и мягкую радость «но все остальные остались живы»       Блейз заглядывает ей через плечо, когда она пишет всего одно слово:

 Себя

      И продолжения нет, перо замирает в её руке. Его непонимание так сильно ощутимо, что Джинни оборачивается к Блейзу, оказываясь с ним лицом к лицу. И только потом обводит слово в круг, отрезая его от всего остального диалога. Невидимые имена невысказанной каруселью кружат вокруг.        ФредТонксЛюпинКолин…       «Кого вы потеряли в этой войне?»       Она потерялась. И совершенно точно хотела вернуться, найтись, просто пока не знала как именно. С его помощью? Это возможно?       В любом случае Джинни не была настолько наивной, чтобы не понять к чему именно всё это ведёт. Особенно когда он подаётся вперёд, а она вжимается в стену под его пристальными взглядом, ожидая продолжения.        Блейз не останавливается, не отступает. Не задумывается ни на секунду, захватывая её рот своим, целуя. Страстно, жадно. Будто терпение лопнуло, а промедление подобно мучительной смерти.        Тягучее тепло сдавливает грудную клетку, дыхание замирает и только движение губ, такое сладкое и тёплое, возвращает ощущение жизни, что бежит по венам вместе с адреналином. Блейз на мгновение отрывается от Джинни, хочет прочесть по лицу её мысли. Она отстраниться? Передумает?        Пергамент и перо выскальзывают из её пальцев, падают на пол у самых ног.        Она и он на расстоянии дыхания и ещё одного поцелуя, повторившегося через секунду после шороха пергамента. После того, как Блейз не находит неуверенности, сопротивления. Поцелуй предотвращает глупое недоразумение в образе слова «привет», чуть нервно не сорвавшегося с её языка. Парень обхватывает её шею рукой, пальцами зарываясь в рыжие волосы и притягивает к себе ближе, врываясь в её рот стоном и языком одновременно.        Поцелуй изучающий и ничуть не нежный. Настоящее сражение губ, языков, сердец, характеров. Каждый хочет оказаться на вершине, завоевать звание самого главного. Победителя. Поэтому Джинни не удивляется мгновенному ответу, когда она прикусывает его нижнюю губу, чуть потянув. Вызывая теперь стон не только у него, но и у себя самой.        Сбившееся дыхание, чуть припухшие от поцелуев губы и блестящие в предвкушении глаза — вот, что они увидели, когда наконец оторвались друг от друга, пылая.        — Ты высокий.        Глупость, конечно, но он улыбнулся. И снова наклонился, ловя её нижнюю губу своим ртом, посасывая и, возможно, прерывая очередную россыпь слов, что обрывочно мелькают у неё в голове, однако не вырываются наружу подобно его поцелуям, перешедшим на её шею и плечи. Бессвязно.        Джинни вновь почувствовала спиной холод стены, когда Блейз с лёгкостью подхватывает её под задницу, заставляя обвить его талию ногами. Отрывая одновременно и от земли и от реальности. Она поглощена его руками, блуждающими по телу: стягивающими её школьную мантию, ослабляющими красно-золотой галстук её факультета. Пальцы скользят под юбку, сжимая, впиваясь в бёдра почти на грани боли в тот момент, когда она прикасается губами к его шее, посасывая, пробуя его на вкус, проводя языком полоску от шеи к уху. Слизывая его парфюм, вкус кожи, чуть солоноватой от пота… Ногтями проходит по широкой спине, всё ещё обтянутой рубашкой. Хрипло стонет около уха и трётся о его тело сквозь несколько слоёв одежды, в надежде получить желанное облегчение, однако делает только хуже. И для себя, и для него. В голове мутно от оголённых до предела нервов.        У Блейза и вовсе вырывается ругательство.        — Ты всё ещё высокий, — повторяет Джинни невпопад, заглядывая ему в глаза. Считает бешеные удары сердца, отдающиеся в грудной клетке, разглядывает его длинные ресницы. Пытается различить своё отражение в почти чёрных, бархатных глазах.        Он прищуривается, сжимает её талию и опускает на пол. Джинни ощущает пустоту и холод, постепенно охватывающие всё тело, но Блейз только улыбается на её немое беспокойство. Убеждается, устойчиво ли она стоит на своих ногах.        — Ты можешь быть выше, если хочешь. Только не падай, ладно?       — Что…       Вопрос тонет в тишине комнаты и оглушительном понимании, когда Блейз опускается на колени, попутно снимая её юбку — язычок змейки скользит вниз, и та падает у ног мешающей тканью, которую Джинни сначала переступает, а после и вовсе откидывает пальцами ног подальше, что, судя по мелькнувшей на лице Блейза улыбке, приходится ему по душе. Он смотрит на Джинни снизу вверх, когда подцепляет пальцем нижнее бельё и медленно тянет вниз, вслед за юбкой.        — Закинь ногу мне на плечо, — командует Блейз. Или просит? Интонация непонятна из-за шума крови в ушах, но Джинни рвано выдыхает и делает так, как он хочет. Как хочет она сама.        Его губы касаются внутренней стороны ноги, язык исследует новое открытое пространство, плавно поднимаясь всё выше и выше. Рука скользит по её плоскому животу. Большой палец мимоходом задевает впадинку пупка, прежде чем оказаться под уже наполовину сброшенной рубашкой, где виднеется лаконичное бежевое бельё, едва отличимое по цвету от её кожи. Джинни вздрагивает, втягивает живот и отводит взгляд. Это не остаётся незамеченным.        — Тебе совершенно нечего стесняться, Джиневра, — почти мурлычет Блейз. — Ты прекрасна и в одежде, и без неё. — Проводит пальцем другой руки под её коленкой. Щекотно и приятно одновременно. — Я так хотел это увидеть… Ещё тогда, когда ты раскинулась на траве, а твои волосы светились алым на солнце; почти таким же пламенем, что можно отыскать в твоих глазах: воинственных, упрямых, завораживающих. — Все три слова сопровождаются пальцами, что выписывают круги вокруг клитора, заставляя Джинни откинуть голову назад, всхлипывая. — Я представлял тебя, раскинувшуюся на моей кровати и то, как ты дышишь и стонешь, пока я в тебе. — Пальцы скользят по всей длине половых губ, размазывая естественную смазку. — Хотел посмотреть, как твои волосы рассыпятся по белоснежным простыням, возможно чуть взмокшие после близости. — Мягко вводит палец внутрь неё, игриво имитируя то, как он входил бы и выходил из неё сам. — Не как после дождя, разумеется; не как после того матча. Когда ты злилась, а я только и мог думать, как сдержаться и не поцеловать тебя при всех, намотав все твои волосы на кулак, потянув вниз. Заглушив так все оскорбления.        От его слов сердце у неё бьётся только сильнее, с перебоями.        — И ещё, что б ты знала: все парни и мужчины просто обязаны падать у твоих ног. Без просьб.        Она не успевает ответить, потому что его губы оказываются на её клиторе взамен пальцев. Обводит комок нервов языком, снова, снова и снова, а после посасывает и чуть тянет. Движения языка сопровождаются ритмичными толчками пальцев, что скользят внутрь неё и обратно, доводя до предела чувств, до сжатых в удовольствии пальцев ног. Джинни в очередной раз стонет, выгнув спину, а после смотрит вниз, где он между её широко раздвинутых ног, увлечённый, сосредоточенный на ней одной; на том, чтобы заставить её кончить первой. Заставляет выигрывать в очередной раз.        Ноги подкашиваются сами собой, но Джинни пытается держаться: за стену над головой, на которой написаны их слова, бессмысленные в данный момент признания; за ускользающее чувство стыда, что с невообразимой скоростью растворяется, заменяясь умоляющими полу-словами полу-стонами:       — Пожалуйста, Блейз, — просит Джинни всхлипом, жалобно. — Не останавливайся, я скоро… скоро…       Самостоятельно прижимает его голову к себе, трётся о его рот, насаживается на его пальцы, сжимаясь вокруг них. И едва не оседает на пол, когда все мышцы напрягаются, трясутся от надвигающейся волны, что разливается по всему телу снова и снова, потому что Блейз не отстраняется. Лижет и посасывает, пока она распадается на куски; громко стонет, не сдерживаясь. В глазах проясняется спустя несколько мгновений, когда Блейз наконец отодвигается, наслаждаясь удовольствием, отразившимся на её лице. Медленно поднимается, попутно коротко осыпая Джинни поцелуями. Нога, тазовая косточка, кожа возле неё, где всё ещё видно полоску от нижнего белья; рёбра и край лифа, что скрывает грудь, плавно вздымающуюся от пережитого ранее и того, что последует после. От предвкушения.        — Повтори, — приказывает он. Джинни не понимает, о чём именно он говорит. Её разум всё ещё не здесь. — Моё имя. Повтори его, — просит, спуская лямку лифа вниз, пальцами открывая себе путь к груди, к которой и прижимается ртом. Посасывает сосок и прикусывает, когда всё ещё не слышит того, чего желает.        — Блейз… — Он снова мягко прикусывает сосок, требуя повтора. — Блейз! — громче, с ярким стоном.        Их губы снова находят друг друга. Словно магнитом, активизированным одним лишь словом — его именем. Или тем, как именно она это имя произносит. Мягко, на выдохе… Её вкус на его губах нисколько их не смущает, скорее всего даже наоборот: опять напоминает о недавней неге, о его языке между её ног и его словах и мечтах, в которых она под ним. Только принимает, бездействует и позволяет приносить удовольствие, но ничего не отдаёт взамен. Чувство противоречия развязывает Джинни руки: она тянется к его рубашке, нетерпеливо расстёгивает одну пуговицу за другой; наслаждается видом своих рук на его накачанном из-за спорта прессе, крепким плечам и рукам, что освобождаются от одежды. И в такие моменты Джинни начинает любить квиддич даже больше, чем обычно.        Расстёгивает ему ремень, тянет за молнию на штанах, а он обхватывает её щёки ладонями, целует крепко, до абсолютного привлечения внимания. И она поддаётся, тянется ему навстречу, пока он отступает шаг за шагом, ведя к дивану. Вся его одежда остаётся в компании её юбки.        Джинни приходит в себя только тогда, когда Блейз уже думает уложить её спиной на диван.        — Нет, не так, — упрямится тихо, вставая на носочки и прикусывая кожу на его шее, вызывая приятную вибрацию в груди. Нечто среднее между рычанием и мурчанием.        — Если у тебя это…       — Это не мой первый раз, Блейз.       Понимание смешивается с чем-то отдалённо напоминающим ревность. Он понимает, что это глупо и неуместно, но ничего не может с собой поделать.        — Да, у меня был секс с… — дразнит она, изо всех сил сдерживая смешки.       — Не вздумай думать о нём. Не сейчас. Вообще никогда, — поправляет Блейз и всё-таки сдаётся под её напором, садясь на диван и притягивая к себе. Джинни забирается к нему на колени, улыбаясь.        — Если тебе станет от этого легче, то на колени передо мной встали впервые.        — Мало того, что слепой, так ещё и идиот, — заявляет, помогая снять её рубашку и плавным движением расстёгивает лиф. — К чёрту. Он упустил тебя, — говорит, сжимая ладонью грудь; трёт сосок меж пальцев до невообразимого желания. Желания, что б он повторил такое и со вторым. — Все они упустили тебя. Их проблемы, не мои.        Джинни думает встать на колени. Потому что просто этого хочет, потому что он такой внимательный, такой потрясающий. Она уже делает скользящее движение вниз, но Блейз останавливает, удерживая ладони на её талии, прижимает к своему телу, кожей к коже.        — В следующий раз, Джинни. Сейчас я хочу только тебя.        Протестовать нет сил, когда они абсолютно нагие перед друг другом. Когда она опирается руками в спинку дивана над головой Блейза, чуть приподнимается и наблюдает, как его член входит в неё. Не сразу, сдерживаясь. Медленно, пока она не привыкает к нему; пока сама не начинает двигаться на Блейзе, задавая ритм. Откидывает голову назад, прикрывает веки. Темп плавный, тягучий, сладкий. Блейз ответно стонет, тёмные глаза заволокло пеленой, пальцы впиваются в светлую кожу на её бёдрах. По сравнению с ним она такая хрупкая, тонкая, что невольно кажется, будто сейчас разобьётся от любого неловкого движения, но Джинни не даёт развить эту мысль, меняя темп. Ускоряясь, отрывает руки от спинки дивана, чтобы прикоснуться к нему ещё раз. Шея, плечи, живот. Одно движение до места соединения их тел.        Выгибается над ним, волосы красной волной струятся по спине. Никто из них так и не понял, что стало последней каплей: быстрые, громкие и влажные звуки их тел или стоны, мольбы, приказы не останавливаться? Может его пальцы, что снова закружили по её клитору, надавливая до повторного помутнения рассудка. Или её имя, что он хрипло стонет. Джинни. Наверное это волшебное смешение всего перечисленного, потому что волна оргазма снова обрушивается на неё, почти болезненно необходимая. И та уносит сначала её, а после и самого Блейза, что ощущает её пульсирующие стенки вокруг своего члена.        Джинни накрывает его тело своим. Взмокшая, совершенно обессиленная. Думать о чём-либо не хочется. Это вообще кажется нереальным: думать, говорить, существовать. По крайней мере тогда, когда он всё ещё находится в ней.        Шорох в комнате привлекает внимание и заставляет приоткрыть веки. Блейз удивлённо переводит на Джинни взгляд, ощущая вибрации смеха, вырывающиеся у неё.        — Выручай комната решила, что мне срочно нужно в туалет.       — А желания о кровати она проигнорировала! — громко обращается он к комнате, притворно возмущаясь ради того, чтобы вызвать у Джинни улыбку. Такую, какую ещё ни разу не видел: широкую, искреннюю, только для него.        Джинни с приятной болью приподнимается с него, на мгновение ощущая чувство опустошения. Но не даёт себе и секунды для лишних раздумий. Шагает туда, где всё началось, собирая по пути свои вещи, чтобы одеться сразу после того, как приведёт себя в порядок.        Блейз же не двигается с места, проводит её фигуру поглощающим взглядом.        — У Феликса неподходящее имя: ему точно не везёт, потому что ты никогда не будешь его.        — Мерлин, Блейз! О чём ты вообще думаешь? Я никогда с ним даже не общалась, это лишь глупые сплетни на стене.        — В любом случае я рад тому, что за один матч запустил бладжером сразу в них двоих: и в Феликса, и в одного из твоих бывших.        — Дин?! — застывает Джинни, прижимая вещи к груди. — Ты ударил его потому, что он мой бывший?        — Нет, просто под руку подвернулся. Но это не отменяет того, что я всё равно этому рад.        Джинни поражено качает головой, не веря своим ушам. Последние слова, что он произносит, застают её уже у почти закрытой двери в уборную:       — Я сказал «в следующий раз», но лишь тебе решать, будет ли он.        Молчание, последовавшее после этого, стирает улыбку у них обоих. Двери закрываются. 

***

      Школьная жизнь продолжается, уроки сменяются один за другим и только вопрос на стене остаётся неизменным уже около месяца.

Ответь мне, Д. Да или нет?

      Одна-единственная буква её имени как будто краснее всех остальных. И это заставляет сердце Джинни сладко замереть, когда она всё-таки поднимает волшебную палочку, наконец отвечая…       Положительно.